О том, Кто Есть. Часть 4. Откровение и христианство

Это особенно важно, поскольку в библейском повествовании речь идёт о чрезвычайно большом количестве людей. Если понимать цифры буквально, мы получаем население, которое сопоставимо или даже превосходит население многих государств древнего Ближнего Востока. Такая реконструкция плохо совместима с археологической картиной.

Поэтому современная историческая критика имеет веские основания отвергать буквальное представление об Исходе как о массовой миграции всего населения Израиля.

Но здесь снова возникает различие масштаба. Если исходившая из Египта группа была небольшой, а затем растворилась или объединилась с населением Ханаана, археологические следы могли исчезнуть. История знает множество небольших миграций, которые невозможно обнаружить археологически спустя несколько тысячелетий.

Именно поэтому отсутствие археологических свидетельств массового Исхода является сильным аргументом против массового Исхода, но гораздо более слабым аргументом против всякой формы исторического ядра.

Насколько убедительна гипотеза Фридмана?

Гипотеза Фридмана привлекательна прежде всего своей объяснительной экономией. Она не требует превращать весь археологический материал в доказательство библейского повествования. Вместо этого она предлагает минимальную историческую гипотезу, способную объяснить несколько независимых особенностей традиции.

В пользу неё можно привести египетский характер имени Моисея, египетские имена некоторых левитов, наличие западносемитского населения в Египте, документированную возможность побегов через восточную границу, связь шасу с южным Левантом, возможную связь имени Яхве с южным регионом и древние библейские тексты, в которых Яхве приходит с юга.

Но ни один из этих фактов не доказывает гипотезу сам по себе. Египетское имя Моисея не доказывает, что Моисей действительно жил в Египте. Упоминание Яхве в египетском тексте не доказывает связь именно с будущими израильтянами. Папирусы Анастаси не говорят об Исходе. А археология не обнаруживает непосредственно группу левитов, покидающую Египет.

Поэтому наиболее корректно говорить о совокупном аргументе в пользу исторической правдоподобности некоторого египетского ядра традиции, а не о доказанном Исходе.

Особенно интересна здесь мысль Фридмана о левитах. Если небольшая группа действительно вышла из Египта и присоединилась к уже существовавшему Израилю, это объясняет, почему память об Исходе могла стать памятью всего народа. История одной группы постепенно превратилась в национальный эпос. Это хорошо известно как механизм формирования коллективной памяти и само по себе не требует отрицания исторического события.

Если принять хотя бы минимальную форму гипотезы о египетском происхождении небольшой группы, возникает следующий вопрос: что произошло после её прихода в Ханаан?

Здесь Фридман предлагает особенно интересную реконструкцию. Он предполагает, что первоначальная религия большинства населения Израиля была связана с западносемитским богом Элом, тогда как группа левитов принесла культ Яхве. Постепенно эти традиции были объединены: Яхве стал отождествляться с Элом и получил его атрибуты и титулы.

Эта реконструкция имеет определённое соответствие общему археологическому контексту. Ранний Израиль не возникает уже готовым монотеистическим обществом. Он появляется внутри западносемитского религиозного мира, где почитались различные божества, прежде всего Эл, Баал, Ашера и другие божества.

Поэтому развитие израильского монотеизма необходимо понимать как исторический процесс. В ранних слоях библейской литературы и археологических данных обнаруживаются следы религиозной среды, в которой существование других богов ещё не обязательно отрицалось. Позднейшая религия Израиля идёт значительно дальше: Яхве становится не просто главным Богом Израиля, но единственным Богом, которому Израиль должен поклоняться, а затем утверждается и метафизическая идея единственности Бога.

Именно здесь вопрос об Исходе соединяется с вопросом об откровении. Если за традицией действительно стояла небольшая группа, связанная с Египтом и культом Яхве, это может дать историческое объяснение одному из источников специфически израильской религиозной традиции. Но историческое объяснение возникновения религии само по себе ещё не решает вопрос о её истинности. Даже если мы установим, каким образом возник культ Яхве, из этого не следует автоматически ни его божественное происхождение, ни его человеческое происхождение.

Историк может установить, что определённая религиозная традиция возникла в определённой среде. Философский и богословский вопрос состоит уже в том, соответствует ли содержание этой традиции действительности и можно ли объяснить её происхождение действием Бога.

Современная археология не подтверждает массовый Исход в буквальном масштабе библейского повествования. Мы не обнаруживаем следов миллионов людей, десятилетиями странствовавших по Синаю, и не располагаем египетским документом, описывающим подобное событие. Это серьёзный аргумент против фундаменталистского прочтения, согласно которому каждая цифра и каждая деталь маршрута должны буквально соответствовать исторической реконструкции. Но из этого не следует, что за традицией не существовало никакого исторического события.

Египет и Ханаан находились в постоянном взаимодействии. Западносемитское население Египта хорошо засвидетельствовано. Побеги через восточную границу документированы. Папирусы Анастаси показывают реальную пограничную ситуацию, включавшую передвижение шасу из района Эдома и беглых людей. Имя Моисея имеет египетский характер, а некоторые египетские имена концентрируются в левитской традиции. Наконец, существование Израиля в Ханаане к концу XIII века подтверждается стелой Мернептаха.

Поэтому наиболее осторожная историческая формулировка будет следующей: археология не подтверждает Исход как массовое переселение всего Израиля из Египта, но она не исключает и в некоторых отношениях делает исторически осмысленной гипотезу о небольшой группе западносемитского населения, связанной с Египтом, которая позднее присоединилась к формирующемуся Израилю.

Именно такую минимальную историческую основу защищает Фридман. Его гипотеза о левитах остаётся дискуссионной и не является установленным фактом, однако она пытается объяснить сразу несколько независимых особенностей библейской и внебиблейской информации.

Глава 6. Израиль и Ветхий Завет: Завоевание Ханаана и становление монотеизма

После Исхода библейское повествование переходит к завоеванию Ханаана. Именно здесь возникает одно из наиболее известных расхождений между библейским рассказом и археологической картиной. Книга Иисуса Навина описывает относительно стремительную военную кампанию, в ходе которой израильтяне переходят Иордан, захватывают Иерихон, затем Гай, Гаваон и другие города, а на севере уничтожают Хацор, названный "главою всех тех царств". В финале создаётся впечатление, что практически весь Ханаан был покорён в результате единой кампании под руководством Иисуса Навина.

Археологические данные дают совершенно другую картину. Египет в эпоху поздней бронзы сохранял политическое влияние над значительной частью Ханаана, а египетские источники достаточно подробно фиксировали военные и административные события региона. При этом мы не имеем египетского свидетельства о внезапном завоевании Ханаана каким-либо единым израильским войском. Более того, разрушения ханаанских городов происходили в разные периоды, иногда разделённые десятилетиями. Поэтому археология очень плохо согласуется с представлением о единой молниеносной кампании, в результате которой один народ уничтожил систему ханаанских городов.

Именно здесь аргументы Израиля Финкельштейна представляются особенно сильными. Он не отрицает, что некоторые города действительно были разрушены и что за отдельными сюжетами могли стоять реальные воспоминания о насилии, разрушении или политических переменах. Его тезис значительно уже: археологическая картина не позволяет объединить все эти события в одну кампанию XIII века до н. э., проведённую Иисусом Навином. В "The Bible Unearthed" Финкельштейн и Сильберман отмечают, что разрушения Хацора, Лахиша и других городов относятся к разным периодам, а их причины нельзя свести к действиям одной армии.

Особенно показательна история Иерихона. Библейский рассказ предполагает, что израильтяне подошли к укреплённому городу, после чего его стены чудесным образом рухнули. Археологическая ситуация гораздо сложнее. Иерихон действительно был крупным и хорошо укреплённым центром в более ранние периоды бронзового века. Раскопки итало-палестинской экспедиции под руководством Лоренцо Нигро показали развитие поселения от ранней деревни к небольшому городу в ранней бронзе, а позднейшие раскопки подробно исследовали укрепления среднего бронзового века.

Однако это не означает, что именно эти стены существовали в предполагаемое время завоевания Израилем. Последние укрепления Иерихона относятся к средней бронзе; поэтому перенос знаменитого рассказа о падении стен на конец XIII - начало XII века до н. э. сталкивается с серьёзными археологическими трудностями. В предполагаемую эпоху завоевания нет надёжного свидетельства большого укреплённого города, соответствующего описанию Иисуса Навина.

Это хорошо объясняет, почему Иерихон мог стать частью более поздней национальной традиции. Древний город с впечатляющими остатками укреплений мог восприниматься последующими жителями региона как очевидный памятник далёкого прошлого. Сам факт существования огромных древних руин создавал естественную почву для возникновения этиологических преданий - рассказов, объясняющих, каким образом некогда великий город оказался разрушен.

Ещё более наглядным является случай Гая. Традиционно библейский Гай связывают с Хирбет-эт-Тель, находящимся неподалёку от Бет-Эля. Здесь обнаружены действительно впечатляющие руины древнего поселения, однако их основной период относится не к поздней бронзе, а к значительно более раннему времени, примерно к третьему тысячелетию до н. э. Впоследствии на месте существовали и более поздние небольшие поселения, однако огромные руины древнего города были уже древностью для населения железного века.

Именно здесь возникает очень естественный механизм формирования предания. Люди, жившие в районе Бет-Эля, видели огромный заброшенный город, который когда-то был значительно крупнее окружающих поселений. Возникал вопрос: кто его построил и почему он погиб? Одним из способов объяснить такую древнюю руину было включить её в историю собственного народа. В результате древний разрушенный город мог превратиться в место знаменитой победы предков. Сам Финкельштейн прямо рассматривает огромные каменные развалины у Гая как возможную основу для этиологической легенды, объясняющей происхождение древнего разрушения.

В этом случае особенно хорошо видно, почему историко-критический анализ не обязан выбирать между двумя крайностями - "всё произошло буквально" и "всё полностью выдумано". За рассказом о Гае вполне может стоять реальный объект и реальная память о древнем разрушении, но историческое объяснение этого разрушения может быть совершенно иным, чем предполагает окончательная форма библейского рассказа.

Гаваон представляет ещё более сложный случай. Традиционный Гаваон обычно идентифицируется с Эль-Джибом. Район действительно был заселён в поздней бронзе, а новые исследования подтверждают существование здесь погребений и материальных свидетельств этого периода. В частности, исследование 2025 года выявило позднебронзовое погребение в районе Эль-Джиб - Неби-Самуил и обнаружило материалы, связанные с кипрской керамической традицией.

Однако наличие поселения ещё не означает наличие большого укреплённого города, описанного в книге Иисуса Навина. Гаваон мог существовать в поздней бронзе, но его масштабы и политический статус в это время существенно отличаются от образа, который создаёт позднейший рассказ. Здесь опять приходится различать историческую память о реальном месте и литературную форму, которую эта память получила впоследствии.

Хацор и отсутствие единой кампании

Особенно важен Хацор, поскольку сама библейская традиция связывает его с завоеванием Иисуса Навина. Хацор действительно был одним из крупнейших городских центров позднебронзового Ханаана. Его разрушение является археологически реальным событием. Но дата этого разрушения не согласуется с единой быстрой кампанией, в которую книга Иисуса Навина помещает Хацор вместе с городами юга.

Разрушение позднебронзового Хацора обычно относят к XIII веку до н. э., тогда как разрушение Лахиша относится к значительно более позднему времени; современные исследования Лахиша позволяют датировать разрушение соответствующего слоя концом XIII века, а некоторые традиционные реконструкции помещали ключевое разрушение ещё позднее, вплоть до середины XII века. В любом случае археологическая картина демонстрирует значительную хронологическую неоднородность.

Это принципиально важно. Если Хацор и Лахиш действительно были разрушены с большим временным интервалом, невозможно приписать оба события одной армии одного завоевателя. Даже более консервативные реконструкции признают, что разрушения крупнейших городов Ханаана не образуют единого археологического горизонта.

Сам Финкельштейн поэтому предлагает рассматривать позднебронзовый кризис как длительный и многофакторный процесс. Крушение системы городов Ханаана происходило не в один момент и не обязательно в результате одного внешнего завоевателя. Здесь могли взаимодействовать политический распад, внутренние конфликты, экономические изменения, миграции и давление новых групп населения. В некоторых случаях действовали разные военные силы, в других города могли разрушаться вследствие внутренних потрясений.

В таком контексте разрушение Хацора вполне могло стать исторической памятью, позднее включённой в израильскую традицию. Особенно интересно, что уже в раннем железном веке рядом с Хацором существовали сооружения, которые можно интерпретировать как связанные с памятью о древнем разрушении. Это показывает, что связь Хацора с катастрофой могла сохраняться в местной памяти задолго до окончательной литературной формы книги Иисуса Навина.

Таким образом, вполне возможно, что в основе отдельных эпизодов книги Иисуса Навина действительно лежат древние воспоминания о разрушениях позднего бронзового века. Однако литературная конструкция позднейшего автора объединила эти различные события в единый национальный рассказ о завоевании.

Финкельштейн связывает значительную часть кризиса поздней бронзы с теми масштабными переменами, которые охватили восточное Средиземноморье в конце второго тысячелетия до н. э. В египетских источниках появляются народы моря, а прежняя система египетского господства над Ханааном начинает разрушаться. Города Восточного Средиземноморья, включая Угарит и другие центры, переживают катастрофические изменения.

Однако здесь необходимо соблюдать осторожность. Нельзя просто заменить одного универсального завоевателя другим и сказать, что "все ханаанские города разрушили народы моря". Современная археология скорее показывает сложную мозаику региональных кризисов. Некоторые города были разрушены, другие продолжали существовать, третьи пережили постепенную трансформацию. Даже для отдельных разрушений невозможно с уверенностью назвать конкретного виновника.

Поэтому наиболее разумная реконструкция состоит не в том, что Израиль внезапно пришёл в Ханаан и уничтожил его города, а в том, что Израиль возник внутри масштабного кризиса позднебронзовой системы. Часть населения переселилась в горные районы, часть старых городских центров пришла в упадок, египетское влияние ослабло, а на месте прежней системы городов-государств постепенно возникли новые политические образования. Именно в этот период формируется ранний Израиль.

Следующий вопрос - когда и зачем разные эпизоды были объединены в единую историю?

Здесь особенно важна девтерономическая традиция. Книги Второзакония, Иисуса Навина, Судей, Самуила и Царств традиционно объединяются исследователями под названием "девтерономической истории". Её объединяет характерная богословская схема: Израиль получает землю благодаря Яхве, но сохранение земли зависит от верности завету; поклонение другим богам ведёт к катастрофе, а послушание Яхве - к благословению.

Финкельштейн помещает важнейшую редакцию рассказа о завоевании в конец VII века до н. э., в эпоху царя Иосии. В этой реконструкции книга Иисуса Навина представляет собой не просто рассказ о прошлом, а идеологически значимый текст, связанный с вопросом о том, кому принадлежит земля Израиля и кто имеет право ею управлять. При этом Финкельштейн допускает наличие более древних традиций, из которых позднейший автор мог собирать повествование.

Фридман использует сходную хронологическую схему для Девтерономиста: D относится к VII веку и связан с эпохой Иосии. Это особенно хорошо вписывается в общую структуру его документарной реконструкции Пятикнижия и исторических книг. При этом такая датировка не означает, что до VII века не существовало никаких рассказов об Иисусе Навине, Ханаане или древних войнах. Напротив, вполне возможно, что древние устные и письменные предания были существенно переработаны позднейшим автором.

Это различие исключительно важно. Нельзя рассуждать так: "книга Иисуса Навина написана в VII веке - следовательно, все события, о которых она рассказывает, придуманы в VII веке". Но столь же неправильно рассуждать противоположным образом: "в тексте есть древние традиции - следовательно, вся нынешняя форма рассказа исторически точна". Перед нами, скорее всего, сложный литературный сплав древней памяти, местных преданий, более ранних текстов и позднейшей девтерономической идеологии.

Иосия правил Иудеей в конце VII века до н. э., в период стремительного ослабления Ассирийской империи. После падения Ниневии в 612 году до н. э. ассирийское господство в Леванте начало рушиться. Возникла возможность для Иудеи расширить своё политическое и религиозное влияние на территории бывшего Северного царства Израиля.

Именно в этот момент идея единого Израиля приобретает совершенно конкретное политическое значение. Если северные территории когда-то принадлежали народу Израиля, а Яхве дал Израилю всю землю, то восстановление единства Израиля под властью иудейского царя можно представить не как новую экспансию, а как восстановление древнего порядка.

В этом контексте особенно интересно Бет-Эль. В эпоху Северного царства Бет-Эль был одним из важнейших религиозных центров Израиля. В 2 Царств 23 Иосия разрушает культовое место в Бет-Эле и связывает это действие с исполнением древнего пророчества. Сам сюжет исключительно хорошо соответствует программе централизации культа в Иерусалиме. Археология Бет-Эля, однако, показывает сложную историю поселения: Финкельштейн и Лили Сингер-Авиц отмечают периоды процветания в железном веке I и IIB и существенное ослабление поселения в более поздние периоды. Поэтому конкретная историчность каждой детали рассказа об Иосии остаётся предметом дискуссии.

Тем не менее идеологическая связь между Иосией, Бет-Элем, централизацией культа и древней историей завоевания очевидна. Книга Иисуса Навина рассказывает о земле как о даре Яхве Израилю. Девтерономическая история объясняет, почему Израиль потерял часть этой земли: народ нарушил завет. А эпоха Иосии создаёт возможность представить восстановление единства как возвращение к первоначальному замыслу Бога.

Именно поэтому рассказ о завоевании можно понимать не только как воспоминание о прошлом, но и как политико-богословский проект настоящего. Финкельштейн прямо характеризует его как своего рода "завоевание, которое должно произойти" - рассказ о прошлом, который одновременно создаёт образ будущего территориального и религиозного единства.

При этом Иосия действительно проводил масштабную религиозную реформу. Согласно 2 Царств 22-23, культ был централизован в Иерусалимском храме, уничтожались святилища и культовые объекты, связанные с другими богами, а празднование Пасхи было сосредоточено в Иерусалиме. Особенно показательно уничтожение культовых объектов в бывшем Северном царстве.

Таким образом, книга Иисуса Навина и реформа Иосии образуют своеобразную историко-богословскую систему. Иисус Навин получает землю; Израиль теряет её из-за неверности; Иосия пытается восстановить верность завету и единство Израиля.

Что тогда произошло с "геноцидом хананеев"?

Именно здесь необходимо отдельно остановиться на одном из наиболее известных моральных возражений против Ветхого Завета. Книга Иисуса Навина действительно содержит крайне жёсткие формулировки. В ряде эпизодов говорится, что население города было предано херему - "заклятию" или "преданию уничтожению", а формулы вроде "не оставил никого из уцелевших" создают впечатление тотального истребления мужчин, женщин и детей.

Если читать эти фразы как современные буквальные военные отчёты, получается крайне тяжёлая моральная проблема. Но историко-критический анализ текста даёт серьёзные основания поставить под вопрос именно буквальное демографическое прочтение этих формул.

Во-первых, это язык древневосточной военной литературы. Египетские, хеттские, ассирийские и другие царские надписи регулярно описывают победы в терминах абсолютного уничтожения противника, даже когда из других источников известно, что противник продолжал существовать. Характерный пример даёт стела Мернептаха: фараон заявляет, что Израиль "уничтожен" и его потомство больше не существует, хотя Израиль очевидно продолжил существовать и вскоре после этого появляется в археологических данных как население Ханаана. Аналогичная риторика встречается в стеле Меши, где моавитский царь заявляет о полном уничтожении Израиля, хотя Израиль как политическое образование продолжал существовать.

Поэтому формулы "никого не оставил", "всех уничтожил" и подобные им вполне могли функционировать как риторические обозначения полной победы, а не как точный отчёт о количестве убитых. Исследования древневосточной военной риторики действительно рассматривают тотализирующий язык завоевательных текстов как распространённую литературную конвенцию.

Во-вторых, сам текст Иисуса Навина противоречит простому предположению о полном уничтожении всех хананеев. После многочисленных заявлений о том, что враг полностью уничтожен, книга продолжает говорить о народах, которые остаются в земле. В книге Судей тем более предполагается существование многочисленных хананейских групп после предполагаемого завоевания. Даже внутри самого повествовательного комплекса имеется напряжение между формулами полного уничтожения и последующим присутствием тех же народов.

Это делает гиперболическое понимание особенно правдоподобным. Оно не требует утверждать, что никакого насилия вообще не происходило. Военные столкновения и убийства, безусловно, могли иметь место. Речь идёт о другом: формулы тотального уничтожения не следует автоматически превращать в современный демографический отчёт о физическом истреблении каждого мужчины, женщины и ребёнка целого народа.

Наконец, сама историческая картина завоевания делает буквальное понимание ещё менее вероятным. Если единого завоевания Ханаана Иисусом Навином в археологическом смысле не было, то нельзя одновременно представлять книгу Иисуса Навина как точный военный журнал XIII века и использовать её риторические формулы в качестве статистики реального геноцида.

Таким образом, правильнее говорить о военной и богословской риторике херема, а не сразу переносить современное юридическое понятие геноцида на древний текст. Это не означает, что нравственный вопрос исчезает. Даже если язык гиперболичен, реальные войны и убийства остаются предметом этической оценки. Но исторический вопрос и морально-богословский вопрос необходимо разделять. Исторически мы имеем серьёзные основания отвергать представление о полном физическом уничтожении всех хананеев в результате единой кампании.

Более того, если девтерономическая редакция действительно связана с эпохой Иосии, становится понятнее, зачем тексту нужен такой масштабный образ завоевания. Он превращает территорию, на которую претендует Иудея VII века, в землю, которая уже была обещана Израилю Богом и однажды якобы полностью завоёвана предками. Тогда повествование выполняет не только историческую, но и легитимирующую функцию: оно создаёт древнюю историю того территориального порядка, который Иосия стремится восстановить.