Последняя война

Как и в случае с гоббсовской теорией, марксизм принимает как данность существование благ, за которые ведется борьба. Анализ Ленина начинается с констатации, что мир уже поделен, что существуют рынки, колонии, сферы влияния, которые можно перераспределять.

2.3. Геополитика и борьба за жизненное пространство (Ратцель, Хаусхофер)

Геополитическая традиция в изучении войны возникла на рубеже XIX и XX веков как попытка объяснить поведение государств через их географическое положение, территориальные характеристики и пространственные интересы. В отличие от Гоббса, искавшего причины войны в природе человека, и от Маркса с Лениным, видевших их в классовой структуре общества, геополитики поместили в центр анализа государство как пространственный организм, чье поведение определяется его положением на карте.

Основателем геополитики как самостоятельного направления считается Фридрих Ратцель, немецкий географ и этнограф. В работах «Политическая география» (1897) и «О законах пространственного роста государств» (1901) Ратцель сформулировал концепцию государства как живого организма, который, подобно биологическому виду, нуждается в пространстве для роста и развития [52]. Государство, по Ратцелю, представляет собой форму распространения жизни на земной поверхности, а его границы — не нечто застывшее, а временный рубеж, отражающий текущее соотношение сил между соседними государственными организмами.

Ратцель утверждал, что растущее государство неизбежно вступает в конфликт с соседями, поскольку его потребность в пространстве приходит в противоречие с уже существующими границами. В этой логике война есть не аномалия, а естественное проявление жизненной силы государства. Расширение территории рассматривалось Ратцелем как показатель здоровья государства, тогда как стагнация или сокращение — как признаки упадка [52]. Пространство, таким образом, выступало в его концепции одновременно как ресурс, необходимый для существования, и как цель, к которой государство стремится в силу своей внутренней природы.

Рудольф Челлен, шведский политолог, развил идеи Ратцеля и ввел сам термин «геополитика» в работе «Государство как форма жизни» (1916). Челлен рассматривал государство в пяти измерениях: географическом, экономическом, демографическом, социальном и политическом, — настаивая на том, что география является базовым, фундаментальным измерением, определяющим возможности и ограничения во всех остальных [53]. Для Челлена, как и для Ратцеля, борьба за пространство была естественным законом существования государств, а война — неизбежным следствием этой борьбы.

Наиболее противоречивой фигурой в геополитической традиции стал Карл Хаусхофер, немецкий генерал и географ, чьи идеи оказали влияние на внешнюю политику нацистской Германии. Хаусхофер синтезировал идеи Ратцеля и Челлена с концепцией Хэлфорда Макиндера, британского географа, сформулировавшего теорию «хартленда» — центральной области Евразии, контроль над которой, по Макиндеру, дает контроль над всем миром [54].

Хаусхофер ввел в геополитический оборот понятие «жизненное пространство» (Lebensraum), которое он заимствовал у Ратцеля, но наполнил его новым политическим содержанием. В его трактовке жизненное пространство — это территория, необходимая народу для обеспечения своего существования и развития, для поддержания демографического роста и экономической самодостаточности [55]. Нехватка жизненного пространства, по Хаусхоферу, является основной причиной войн: народы, ограниченные в пространстве, вынуждены воевать, чтобы расширить свою территорию до естественных границ, определяемых географическими и климатическими условиями.

Хаусхофер разработал теорию «панрегионов» — крупных геополитических зон, каждая из которых, по его мысли, должна находиться под доминированием одной державы. Германия, в его представлении, имела естественное право на контроль над Центральной и Восточной Европой как своим жизненным пространством. Эта концепция была использована нацистским режимом для обоснования территориальной экспансии, хотя сам Хаусхофер, чья жена была наполовину еврейкой, а сын казнен после покушения на Гитлера, имел сложные отношения с нацистским руководством [55].

Классическая геополитика, при всех различиях между ее представителями, исходила из нескольких общих предпосылок. Во-первых, государство рассматривалось как организм, подчиняющийся законам роста и упадка. Во-вторых, пространство понималось как фундаментальный ресурс, за который ведется борьба. В-третьих, война представлялась как естественный и неизбежный механизм перераспределения пространства между государствами.

После Второй мировой войны геополитика была дискредитирована связью с нацизмом и на время вытеснена из академического дискурса. Однако во второй половине XX века она возродилась в новых формах, прежде всего в работах американских стратегов вроде Николаса Спайкмена и Генри Киссинджера, которые использовали геополитические концепции для обоснования внешней политики США в эпоху холодной войны [56]. Современная геополитика в значительной степени отошла от биологизаторских метафор Ратцеля и Челлена, но сохранила ядро подхода: анализ поведения государств через их пространственное положение, доступ к ресурсам и контроль над стратегическими территориями.

Геополитическая традиция, как и другие рассмотренные подходы, описывает механизмы, через которые пространственные факторы ведут к конфликту. Она объясняет, почему государства стремятся к расширению и почему это стремление приводит к столкновениям. Но она не ставит вопроса о том, что превращает пространство — само по себе нейтральную географическую данность — в объект борьбы.

2.4. Теория демократического мира (Кант, современные либеральные теории)

Теория демократического мира занимает особое место среди объяснений причин войны, поскольку она формулирует не столько ответ на вопрос «почему войны происходят», сколько ответ на вопрос «при каких условиях войны не происходят». Это попытка найти не причину войны, а условие мира. В основе теории лежит эмпирическое наблюдение, впервые систематически сформулированное во второй половине XX века: демократические государства не воюют друг с другом, хотя они воюют с недемократическими режимами не реже, а по некоторым данным и чаще, чем недемократические государства между собой.

Истоки этой теории восходят к Иммануилу Канту, который в трактате «К вечному миру», опубликованном в 1795 году, сформулировал условия, при которых война может быть устранена из международных отношений. Кант предложил три «дефинитивные статьи» вечного мира: первая — гражданское устройство каждого государства должно быть республиканским; вторая — международное право должно быть основано на федерализме свободных государств; третья — право всемирного гражданства должно быть ограничено условиями всеобщего гостеприимства [57].

Кантовское обоснование связи между республиканским устройством и миром опиралось на представление о том, что в республике, где граждане сами принимают решение о войне, они будут менее склонны к ней, чем монарх, который не несет лично издержек войны. Граждане, которым предстоит сражаться, платить налоги и восстанавливать разрушенное, по мнению Канта, хорошо подумают, прежде чем начать войну. Монарх же, владеющий государством как своей собственностью, может решиться на войну по капризу или из соображений престижа [57].

Кант не утверждал, что республики вовсе не будут воевать. Он признавал, что они могут вести оборонительные войны и даже наступательные — против нереспубликанских государств. Но между собой республики, по его мысли, будут склонны к миру, поскольку у них отсутствуют мотивы, движущие монархами: династические споры, личное честолюбие, стремление к расширению владений как к источнику личного обогащения [57].

Современная теория демократического мира, возродившаяся в 1980-е годы, опирается на обширный эмпирический материал. Майкл Дойл в двухчастной статье «Либерализм и мировая политика», опубликованной в 1986 году, обобщил данные о войнах с XVIII века и пришел к выводу, что либеральные демократии действительно не воевали друг с другом, хотя участвовали в многочисленных войнах против нелиберальных режимов [58]. Этот вывод был многократно проверен и в целом подтвержден последующими исследованиями, хотя вокруг него продолжаются методологические споры.

Современные либеральные теории предлагают несколько взаимодополняющих объяснений феномена демократического мира. Институциональное объяснение, наиболее близкое к кантовскому, состоит в том, что в демократиях решения о войне принимаются с учетом общественного мнения, через подотчетные парламенты и при наличии сдержек и противовесов. Политические лидеры, которым требуется одобрение избирателей, не могут позволить себе авантюрных войн, а сложная процедура принятия решений замедляет эскалацию и дает время для дипломатического разрешения конфликта [59].

Нормативное объяснение фокусируется на общности ценностей. Либеральные демократии разделяют принципы мирного разрешения конфликтов, уважения к правам человека и верховенства закона. Эти принципы, применяемые внутри страны, переносятся и на международные отношения: демократические государства склонны рассматривать друг друга как легитимных партнеров, с которыми споры должны решаться путем переговоров и компромисса, а не силой [59].

Экономическое объяснение акцентирует взаимозависимость. Либеральные демократии, как правило, являются странами с рыночной экономикой, интенсивно торгующими друг с другом. Война между ними нанесла бы неприемлемый ущерб экономическим интересам, что создает мощный стимул к мирному урегулированию споров. Эта логика восходит к идее о том, что торговля способствует миру, которую разделяли многие мыслители от Монтескье до Кобдена [60].

Теория демократического мира подвергалась критике с разных позиций. Реалисты утверждали, что мир между демократиями объясняется не их внутренним устройством, а общностью интересов перед лицом более серьезных угроз — прежде всего советской в период холодной войны. Сторонники мир-системного анализа указывали, что демократический мир есть привилегия стран ядра капиталистической миросистемы, которые не воюют друг с другом, поскольку совместно эксплуатируют периферию. Некоторые исследователи оспаривали саму эмпирическую базу теории, указывая на пограничные случаи, которые не укладываются в общую закономерность.

При всех разногласиях теория демократического мира остается одной из наиболее влиятельных в современной политологии и международных отношениях. Она предлагает оптимистическую перспективу: распространение демократии должно вести к расширению зоны мира. Однако эта теория, как и другие рассмотренные подходы, описывает условия, при которых война более или менее вероятна, но не проникает в сущность самой войны. Она объясняет, почему определенный тип государств не воюет друг с другом, но не объясняет, почему они вообще способны воевать — что делает войну возможной как явление, независимо от политического режима воюющих сторон.

При всем этом теория демократического мира сталкивается с серьезным вызовом, который исходит не столько от ее критиков, сколько от самой политической практики последних десятилетий. Югославские войны 1990-х годов, вторжение в Ирак в 2003 году, ливийская кампания 2011 года и другие конфликты с участием демократических государств демонстрируют одну и ту же закономерность: для начала войны против любого государства оказывается достаточным объявить его недемократическим, авторитарным или тираническим. Являлся ли противник демократическим до такого объявления — вопрос, который становится предметом дискуссий уже после начала боевых действий, но не препятствует самому началу войны. Слободан Милошевич в Сербии, Саддам Хусейн в Ираке, Муаммар Каддафи в Ливии — все они характеризовались как диктаторы, война против которых оправдана гуманитарными соображениями или необходимостью распространения демократии. Однако вопрос о том, насколько демократическими были режимы, начавшие эти войны, и насколько демократическими были процедуры принятия решений о начале войны в самих этих государствах, остается открытым. Практика показывает, что тезис «демократии не воюют друг с другом» может выполняться не столько в силу реального миролюбия демократических режимов, сколько в силу возможности всегда определить противника как недемократического, независимо от его действительного политического устройства. Это ставит под вопрос не столько эмпирическую достоверность теории, сколько ее объяснительную силу: если демократический статус противника может быть переопределен в любой момент, то теория демократического мира рискует оказаться тавтологией — демократии не воюют с демократиями, потому что те, с кем они воюют, по определению не являются демократиями.

2.5. Цивилизационные конфликты (Хантингтон)

Концепция цивилизационных конфликтов, сформулированная американским политологом Сэмюэлом Хантингтоном, представляет собой одну из наиболее влиятельных и одновременно наиболее спорных попыток объяснить природу войн в эпоху после окончания холодной войны. В статье «Столкновение цивилизаций?», опубликованной в 1993 году в журнале Foreign Affairs, а затем в развернутой книге 1996 года, Хантингтон предложил новую парадигму для понимания международных конфликтов, альтернативную как реалистической, так и либеральной теориям [61].

Исходный тезис Хантингтона состоит в том, что после распада биполярной системы, основанной на идеологическом противостоянии капитализма и коммунизма, основным источником конфликтов станут не классовые, не экономические и не идеологические различия, а различия культурные и цивилизационные. Цивилизацию Хантингтон определял как наивысшую культурную общность, основанную на общих объективных признаках — языке, истории, религии, обычаях, институтах, — а также на субъективной самоидентификации людей. В современном мире, по его мнению, существует семь или восемь основных цивилизаций: западная, латиноамериканская, православная, исламская, конфуцианская, японская, индуистская и, возможно, африканская [61].

Хантингтон утверждал, что цивилизационная идентичность будет играть все более важную роль в международных отношениях, а линии разлома между цивилизациями станут линиями будущих фронтов. Конфликты между группами, принадлежащими к разным цивилизациям, имеют тенденцию к эскалации и затяжному характеру, поскольку они затрагивают фундаментальные ценности и идентичности, которые не поддаются компромиссу. В отличие от политических или экономических споров, которые могут быть урегулированы путем переговоров и взаимных уступок, цивилизационные конфликты касаются вопросов о том, кто мы есть, во что мы верим и как мы живем, — а такие вопросы обычно решаются силой [61].

Важным элементом хантингтоновской концепции является тезис о «кровавых границах ислама». Анализируя статистику вооруженных конфликтов, Хантингтон пришел к выводу, что исламская цивилизация наиболее склонна к конфликтам с другими цивилизациями, причем как с западной, так и с православной, индуистской и конфуцианской. Это объяснялось, по его мнению, сочетанием нескольких факторов: историческим опытом экспансии, демографическим давлением, отсутствием доминирующего государства внутри самой исламской цивилизации и особенностями политической культуры [61].

Хантингтон также предсказывал возможность союза между конфуцианской и исламской цивилизациями, направленного против Запада. Это предсказание основывалось на наблюдении о том, что Китай и ряд исламских государств, не разделяя общих культурных ценностей, могут быть объединены общим противником и общим стремлением к пересмотру сложившегося международного порядка, в котором доминирует Запад [61].

Концепция Хантингтона вызвала широкую дискуссию. Ее сторонники указывали на то, что она позволила предсказать ряд конфликтов, включая обострение отношений между Западом и исламским миром после событий 11 сентября 2001 года. Критики, напротив, обвиняли Хантингтона в чрезмерном упрощении и генерализации, в игнорировании конфликтов внутри самих цивилизаций — которые исторически были не менее, а часто и более кровавыми, чем межцивилизационные, — а также в том, что его концепция рискует стать самосбывающимся пророчеством, провоцируя именно те конфликты, которые она описывает как неизбежные [62].

Для целей настоящего анализа важно отметить, что хантингтоновская теория, как и другие рассмотренные подходы, описывает линии, по которым проходят конфликты, и факторы, которые делают их более вероятными или более интенсивными. Она отвечает на вопрос «между кем?» и отчасти на вопрос «почему именно сейчас?». Но она не отвечает на более фундаментальный вопрос: что превращает само различие — культурное, религиозное, цивилизационное — в причину вооруженного столкновения? Различия между народами существовали всегда, но далеко не всегда и не везде они приводили к войне. При каких условиях различие становится основанием для организованного массового насилия — этот вопрос, как и в предыдущих случаях, остается за рамками анализа.

2.6. Критика: все теории указывают на разные причины, но не сводят их к единому основанию

Рассмотренные в данной главе теории причин войны — от Гоббса до Хантингтона — образуют впечатляющий по своему охвату и глубине корпус знания. Каждая из них выделяет определенный аспект реальности в качестве решающего фактора, порождающего войну: природа человека, классовая структура общества, географическое положение государства, политический режим, культурная идентичность. Каждая из них опирается на обширный эмпирический материал и способна объяснить значительное число исторических случаев. Однако при попытке сопоставить эти теории друг с другом обнаруживается фундаментальная проблема: они не просто предлагают разные ответы на один и тот же вопрос, они исходят из разных представлений о том, что именно подлежит объяснению.

Гоббс видит причину войны в природе человека — в соперничестве, недоверии и жажде славы. Маркс и Ленин — в классовой структуре и экономических интересах господствующего класса. Ратцель и Хаусхофер — в географическом положении и потребности государства в пространстве. Кант и современные либеральные теоретики — в отсутствии демократических институтов и общих ценностей. Хантингтон — в цивилизационных различиях и несовместимости культурных идентичностей.

Каждая из этих теорий, будучи примененной к конкретному историческому случаю, может предложить убедительное объяснение. Первая мировая война может быть описана как результат империалистического соперничества (Ленин), как следствие нарушения баланса сил в анархической международной системе (реалисты), как конфликт, вызванный отсутствием демократического контроля над внешней политикой в ряде участвовавших стран (либералы), или как столкновение геополитических интересов великих держав (геополитики). Проблема заключается в том, что все эти объяснения одновременно не могут быть истинными в качестве единственной причины, а критерия для выбора между ними не существует. Каждая теория выделяет тот аспект реальности, который она считает фундаментальным, и интерпретирует все остальные как производные или второстепенные.

Эта ситуация теоретического плюрализма, не сводимого к единому основанию, свидетельствует о том, что существующие теории причин войны описывают не столько саму войну как явление, сколько различные условия, при которых она становится более или менее вероятной. Природа человека, классовая борьба, географическое положение, политический режим, культурная идентичность — все это факторы, которые могут способствовать возникновению войны или, напротив, препятствовать ему. Но они не являются тем, что делает войну войной. Война может вестись при любом политическом режиме, при любой классовой структуре, в любом географическом положении и между представителями любых цивилизаций. Следовательно, ни один из этих факторов не является необходимым условием войны.

Отсутствие единого основания не является случайным недостатком существующих теорий. Оно коренится в самом способе постановки вопроса. Каждая из рассмотренных теорий спрашивает: «Почему происходит война?» — и ищет ответ в той или иной сфере социальной реальности. Но этот вопрос уже предполагает, что война есть нечто, требующее объяснения через что-то другое, внешнее по отношению к ней самой. Возможно, более продуктивным был бы иной вопрос: «Что есть война?» — вопрос о ее сущности, а не о ее причинах. Ответ на этот вопрос, если он вообще возможен, должен быть найден не в добавлении еще одной теории к уже существующим, а в ином способе рассмотрения самого явления.

Таким образом, критический обзор теорий причин войны приводит к выводу не о том, что эти теории неверны, а о том, что они недостаточны. Они описывают условия, механизмы и формы войны, но не проникают в ее сущность. Для того чтобы продвинуться дальше, необходимо не просто предложить еще одно объяснение, но изменить сам способ вопрошания о войне — перейти от объективирующего анализа внешних факторов к осмыслению войны как явления, которое имеет свой генезис в определенном состоянии субъекта и его отношений с миром. Именно такой подход предлагается в последующих частях настоящей работы.

Глава 3. Необходимость гуманитарного подхода к войне

3.1. Война как субъективное явление

Обзор основных подходов к изучению войны — от социологии до антропологии, от теорий причин войны до цивилизационной концепции — выявил общую для всех них особенность. Каждая из рассмотренных дисциплин и теорий рассматривает войну как объект, внешний по отношению к исследователю. Война предстает в этих подходах как совокупность фактов, процессов и структур, которые могут быть описаны, измерены, классифицированы и объяснены через корреляции с другими объективными факторами — экономическими, политическими, демографическими, культурными. Исследователь занимает позицию внешнего наблюдателя, который изучает войну так же, как естествоиспытатель изучает физические явления.

Однако война — это не только объективный процесс, фиксируемый сторонним наблюдателем. Война — это также и прежде всего явление, которое наблюдается самими участниками. Она происходит не просто между государствами, армиями или социальными группами как абстрактными единицами анализа. Она происходит между субъектами, которые осознают себя, осознают противника, осознают то, что поставлено на карту, и осознают сами действия, которые они совершают. Война — это состояние сознания не в меньшей степени, чем состояние экономики, политической системы или международных отношений.

Это означает, что война не может быть адекватно понята исключительно объективирующими методами. Объективирующий метод требует исключения субъективности из процедуры познания — наблюдатель должен быть отделен от наблюдаемого, его личные переживания, оценки и смыслы должны быть вынесены за скобки как помехи, искажающие чистоту научного результата. Но если сама война есть явление, существующее в сознании субъектов, то метод, принципиально исключающий субъективность, неизбежно упускает именно то, что делает войну войной.

Война наблюдается субъектом — и это наблюдение не есть пассивная регистрация внешних событий. Субъект, наблюдающий войну, находится внутри нее. Он не просто фиксирует факты — он переживает их, осмысляет их, принимает на их основе решения, от которых зависит его жизнь и жизнь других. Наблюдение войны — это всегда наблюдение изнутри, даже если наблюдатель не находится непосредственно на поле боя. Информация о войне, поступающая к командиру, политику, гражданину, всегда опосредована чьим-то наблюдением и всегда включена в контекст его собственного сознания.

Более того, война не просто наблюдается субъектом — она им осознается. Осознание означает, что субъект не просто воспринимает нечто, но и понимает это нечто как имеющее отношение к нему самому. Война осознается как угроза моему бытию или бытию моей группы, как вызов, требующий ответа, как ситуация, в которой я должен действовать тем или иным образом. Без этого осознания нет войны — есть просто физические события, перемещения тел и разрушения предметов, которые могут быть зафиксированы камерой или датчиком, но которые не складываются в то, что люди называют войной.

Из этого следует, что война требует от субъекта ответа на вопрос: «Что я сделал?» Этот вопрос не является праздным любопытством или теоретическим упражнением. Он имеет непосредственно практический характер. Субъект, находящийся в состоянии войны, нуждается в понимании того, какие его собственные действия — или действия его группы, его государства, его цивилизации — привели к возникновению этой ситуации. Без ответа на этот вопрос он не может выработать адекватную стратегию поведения. Он будет реагировать на внешние стимулы, не понимая их причин, и его действия будут хаотичными и неэффективными.