Последняя война

Эксперименты Стэнли Милгрэма, проведенные в начале 1960-х годов, выявили еще один психологический механизм, имеющий прямое отношение к пониманию войны: подчинение авторитету. Милгрэм показал, что обычные люди, не обладающие патологической агрессивностью, способны причинять страдания другим, если получают соответствующие приказы от легитимного авторитета [33]. Этот эксперимент предложил одно из возможных объяснений того, как массовое насилие становится возможным: не через врожденную жестокость исполнителей, а через механизм делегирования моральной ответственности вышестоящей инстанции.

Филип Зимбардо в знаменитом Стэнфордском тюремном эксперименте продемонстрировал, что деиндивидуализация и принятие социальных ролей способны превратить обычных людей в жестоких надзирателей [34]. Война создает предельные условия для деиндивидуализации: униформа, иерархия, анонимность боевых действий, восприятие врага как безликой массы — все это снижает личную ответственность и облегчает проявление насилия.

Современная психология войны включает также исследования посттравматического стрессового расстройства, механизмов пропаганды и формирования образа врага, психологии принятия решений в условиях стресса и неопределенности. Дэниел Канеман и Амос Тверски в рамках теории перспектив показали, что люди склонны к систематическим ошибкам в оценке рисков и вероятностей, что может влиять на решения о начале и ведении войны [35]. Политические лидеры, как и обычные люди, подвержены когнитивным искажениям: переоценке собственных шансов на успех, недооценке рисков, эскалации приверженности неудачному курсу действий.

Психологический анализ войны, при всей его глубине и эмпирической обоснованности, фокусируется на индивидуальных и групповых механизмах, которые делают войну возможной или вероятной. Он объясняет, как люди оказываются способными убивать друг друга, какие внутренние процессы этому способствуют и какие внешние условия их запускают. Однако психология оставляет открытым вопрос о том, что именно запускает эти механизмы в масштабе целых обществ — что превращает латентную агрессивность, групповую идентичность и склонность к подчинению в организованное массовое насилие, направленное на определенного врага в определенный исторический момент.

1.5. Война в антропологии: ритуал, инициация, межгрупповая конкуренция

Антропологический подход к войне отличается от всех предыдущих тем, что он рассматривает войну не как патологию или отклонение от нормы, а как глубоко укорененный культурный феномен, существующий в тех или иных формах практически во всех известных человеческих обществах. Антропология изучает войну не через призму государства, экономики или индивидуальной психики, а через ее место в системе верований, обрядов, социальных структур и идентичностей традиционных и архаических обществ.

Одним из первых антропологов, систематически исследовавших войну в доиндустриальных обществах, был Бронислав Малиновский. В работах, написанных в период Второй мировой войны, Малиновский доказывал, что война представляет собой не биологический инстинкт, а культурное изобретение, возникающее на определенной стадии социального развития [36]. По его мнению, первобытные общества не знали войны в современном смысле — организованного массового насилия с целью завоевания и подчинения. Их вооруженные столкновения носили характер ритуализированных стычек, ограниченных по масштабу, длительности и числу жертв, и были подчинены строгим правилам [36].

Альфред Рэдклифф-Браун, основоположник структурного функционализма в антропологии, рассматривал войну через ее социальные функции. В его анализе межгрупповая вражда и вооруженные столкновения способствуют укреплению внутренней солидарности группы, поддержанию социальной структуры и иерархии, а также регулированию отношений между соседними общинами [37]. Война в этой перспективе — не просто разрушение, а элемент социального порядка, выполняющий определенные функции в системе межгрупповых отношений.

Эдвард Эванс-Притчард в классическом исследовании народа нуэр в Судане описал механизм кровной мести как центральный институт, регулирующий конфликты в безгосударственном обществе [38]. У нуэр кровная месть не была хаотическим насилием — она подчинялась сложной системе правил, определявших, кто, кому, при каких обстоятельствах и в каком объеме должен отомстить. Месть выполняла функцию сдерживания: страх перед ответным ударом удерживал от агрессии, а сами вооруженные столкновения между кланами были формой переговоров, ведущихся насильственными средствами [38].

Особое место в антропологии войны занимают исследования ритуальных аспектов вооруженных конфликтов. Многие архаические общества практиковали формы боя, которые современному наблюдателю показались бы скорее церемонией, чем войной. У папуасов Новой Гвинеи, описанных Маргарет Мид и другими антропологами, межплеменные столкновения часто велись до первой крови и прекращались после ранения или гибели одного-двух воинов [39]. Такие битвы были не столько средством уничтожения врага, сколько способом демонстрации силы, разрешения споров и подтверждения статуса.

Инициация — посвящение юношей в статус взрослых воинов — представляет собой еще один ключевой аспект антропологического понимания войны. Во многих традиционных обществах воинская инициация включала не только обучение боевым навыкам, но и ритуальное преображение личности: юноша символически умирал и рождался заново как воин, получая новое имя, новые права и новые обязанности [40]. Война здесь — не просто столкновение с внешним врагом, но и внутренний процесс трансформации личности и воспроизводства социальной структуры.

Клод Леви-Стросс, анализируя мифы и ритуалы южноамериканских индейцев, показал, что война и торговля в архаических обществах часто рассматривались как две стороны одного процесса обмена — обмена насилием, женщинами, дарами и символами [41]. Война была вписана в более широкую систему реципрокности, в которой группы обменивались не только благами, но и враждебностью, и этот обмен подчинялся той же логике взаимности, что и обмен дарами, описанный Марселем Моссом [42].

Вопрос о происхождении войны в человеческой истории остается предметом острых дискуссий в антропологии. Одна группа исследователей, опирающаяся на археологические данные и этнографические параллели, утверждает, что война возникла лишь с переходом к производящему хозяйству и появлением избыточного продукта, который можно было отнять [43]. Другая группа, основываясь на наблюдениях за поведением приматов и находках поврежденных человеческих останков эпохи палеолита, доказывает, что организованное межгрупповое насилие существовало задолго до неолитической революции и является частью эволюционного наследия человека [44]. Джейн Гудолл, изучавшая шимпанзе в национальном парке Гомбе, документально зафиксировала так называемые «войны» между группами шимпанзе — скоординированные рейды, в ходе которых самцы одной группы систематически убивали членов другой группы, что заставило пересмотреть представления об исключительно человеческой природе войны [45].

Наполеон Шаньон в получившем широкую известность исследовании индейцев яномамо в Амазонии описал общество, в котором война и насилие были центральными элементами социальной жизни [46]. Шаньон утверждал, что у яномамо военные набеги были мотивированы не столько борьбой за материальные ресурсы, сколько конкуренцией за женщин и стремлением к поддержанию чести и статуса. Мужчины, имевшие репутацию успешных воинов и убившие больше врагов, обладали более высоким статусом и большим числом жен и потомков [46]. Это наблюдение породило длительную дискуссию о соотношении биологических и культурных факторов в генезисе войны.

Материалистическое направление в антропологии войны, представленное работами Марвина Харриса и его последователей, настаивает на том, что за внешне иррациональными формами военного поведения — ритуалами, табу, религиозными войнами — скрываются вполне рациональные адаптивные стратегии, направленные на регулирование доступа к ресурсам и контроль над численностью населения [47]. В этой перспективе даже самые экзотические формы военных ритуалов получают объяснение через их экологическую и демографическую функцию.

Антропология, таким образом, представила войну как сложный культурный феномен, не сводимый ни к биологическому инстинкту, ни к рациональному политическому расчету. Она показала, что война в традиционных обществах была встроена в систему смыслов, ритуалов и социальных отношений, выполняя множество функций помимо собственно уничтожения врага. Вместе с тем, антропологическая перспектива, при всем ее богатстве, фокусируется на описании многообразия форм войны и их культурных контекстов, оставляя открытым вопрос о том, существует ли за этим многообразием некая единая логика — нечто общее, что делает войну именно войной во всех известных обществах, независимо от их культурных различий.

1.6. Общее во всех подходах: война описывается через внешние проявления, но не через сущность

Проведенный обзор основных дисциплинарных подходов к изучению войны — социологического, политологического, экономического, психологического и антропологического — позволяет сделать одно наблюдение, которое трудно оспорить. Каждая из этих дисциплин внесла существенный вклад в понимание отдельных аспектов войны: ее социальных функций, политических целей, экономических мотивов, психологических механизмов и культурных форм. Однако при всем многообразии накопленного знания сохраняется фундаментальная проблема: науки о войне описывают ее через внешние проявления, не проникая в сущность самого явления.

Социология говорит о войне как о конфликте за ресурсы, статус и власть. Но ресурсы, статус и власть — это то, за что воюют, а не то, что делает войну войной. Конфликт за ресурсы может разрешаться и без войны — через торговлю, переговоры, правовые процедуры. Борьба за статус ведется и в мирной жизни — через конкуренцию, карьерный рост, символическое потребление. Властное противостояние происходит и внутри государств — через выборы, лоббирование, бюрократическую борьбу. Почему в одних случаях эти конфликты разрешаются мирно, а в других перерастают в организованное массовое убийство, социология объясняет лишь частично, ссылаясь на интенсивность противоречий или отсутствие институциональных механизмов их урегулирования. Но сама по себе интенсивность не создает войну — она лишь делает более вероятным тот или иной способ ее ведения.

Политология, следуя Клаузевицу, определяет войну как продолжение политики иными средствами. Это определение точно схватывает инструментальный характер войны, ее подчиненность политическим целям. Но оно уходит от вопроса: что именно в самой политике создает потребность в переходе к «иным средствам»? Почему цели, которые прежде достигались дипломатией, экономическим давлением или культурным влиянием, в определенный момент начинают требовать применения военной силы? Политология рассматривает войну как функцию политики, но не исследует, что в структуре политических интересов делает войну возможной и необходимой.

Экономическая теория фокусируется на материальных мотивах войны — борьбе за рынки, ресурсы и рабочую силу. Однако экономические блага, за которые ведется борьба, не являются войной. Те же самые ресурсы могут быть предметом мирного обмена, инвестиционного соперничества или технологической конкуренции. Более того, экономический анализ исходит из предпосылки ограниченности ресурсов как естественного условия человеческого существования. Но ограниченность ресурсов — универсальное условие, существовавшее на протяжении всей человеческой истории, тогда как война — явление исторически и культурно специфичное. Если бы ограниченность ресурсов автоматически порождала войну, человечество воевало бы непрерывно и повсеместно. Экономическая теория не объясняет, почему одни общества в условиях ресурсного дефицита воюют, а другие находят институциональные или технологические способы его преодоления.

Психология исследует внутренние механизмы, делающие человека способным к агрессии и насилию: врожденные инстинкты, фрустрацию, усвоенные модели поведения, групповую идентичность, подчинение авторитету. Но все эти механизмы сами по себе не создают войну. Агрессия может находить выход в спорте, конкуренции, искусстве. Фрустрация может вести к протесту, миграции, депрессии. Групповая идентичность может выражаться в ритуалах, праздниках, символическом противостоянии болельщиков. Психологические механизмы объясняют, как люди оказываются способными воевать, но не объясняют, почему они начинают это делать в конкретный исторический момент и против конкретного врага.

Антропология представила войну как культурный феномен, встроенный в систему ритуалов, верований и социальных институтов. Она показала, что война в архаических обществах часто была ритуализирована, ограничена правилами и выполняла социальные функции помимо собственно уничтожения врага. Но антропологическое описание, при всем его богатстве, остается именно описанием — оно фиксирует многообразие форм войны, не предлагая единого объяснения того, почему эти формы вообще возникают и что между ними общего.

Таким образом, каждая из рассмотренных дисциплин отвечает на свой вопрос о войне. Но ни одна из них не ставит и не отвечает на вопрос о сущности войны: что есть война как таковая, что делает ее отличной от всех иных форм конфликта, что является ее необходимым и достаточным условием?

Это упущение не случайно. Оно коренится в самом методе, который применяют науки о войне. Все рассмотренные подходы являются объективирующими: они изучают войну как внешний объект, как явление, которое может быть описано, измерено, классифицировано и объяснено через корреляции с другими объективными факторами — экономическими показателями, политическими режимами, демографическими трендами, психологическими профилями. Но война — это не только объективный процесс. Это еще и субъективное явление: она происходит не просто между государствами или группами, а между субъектами, которые осознают себя, осознают врага и осознают то, что поставлено на карту. Война — это состояние сознания не в меньшей степени, чем состояние экономики или политической системы.

Научный метод, требующий исключения субъективности из процедуры познания, оказывается принципиально неспособным схватить войну в ее сущности, потому что сущность эта лежит не в объективных структурах, а в способе, которым субъект относится к своему бытию и к бытию другого. Чтобы понять, что такое война, нужно не описывать ее внешние проявления, а осознать, что делает ее возможной как явление, наблюдаемое субъектом. Для этого требуется иной метод — не объективирующий, а гуманитарный.

Глава 2. Теории причин войны: от Гоббса до современности

2.1. Естественное состояние и «война всех против всех» (Гоббс)

Томас Гоббс занимает особое место в истории осмысления войны. Он не просто предложил одну из многих теорий — он поставил вопрос о причинах войны на фундаментальный уровень, связав его с самой природой человека и условиями человеческого существования до возникновения государства. Его концепция естественного состояния и «войны всех против всех» стала отправной точкой для всей последующей философской и научной рефлексии о природе конфликта.

Гоббс изложил свою теорию наиболее полно в «Левиафане», опубликованном в 1651 году. Исходный пункт его рассуждений — представление о естественном состоянии, то есть о таком состоянии человечества, в котором отсутствует общая власть, способная держать всех в подчинении. Гоббс настаивал, что естественное состояние не является исключительно гипотетической конструкцией. Он указывал на три исторических свидетельства его реальности: жизнь диких народов Америки, не знающих государственной организации; состояние гражданской войны, в которое периодически впадают цивилизованные нации; и, наконец, отношения между суверенными государствами, которые и в его время, и поныне пребывают друг с другом именно в естественном состоянии, не имея над собой общей власти [48].

В естественном состоянии, по Гоббсу, все люди равны. Равенство это не юридическое и не моральное, а фактическое: самый слабый человек обладает достаточной силой, чтобы убить самого сильного — либо хитростью, либо в союзе с другими. Из этого равенства способностей проистекает равенство надежд на достижение целей. А поскольку ресурсы, необходимые для жизни, ограниченны, двое, желающих одного и того же, становятся врагами [48].

Гоббс выделяет три основные причины конфликта в естественном состоянии. Первая — соперничество: люди нападают друг на друга ради наживы, стремясь завладеть чужим имуществом, землей, скотом или подчинить себе чужой труд. Вторая — недоверие: даже тот, кто сам не склонен к агрессии, вынужден нападать первым ради собственной безопасности, поскольку не может быть уверен в мирных намерениях других. Третья — жажда славы: люди сражаются за репутацию, за малейшие знаки неуважения к себе, своей семье, своему клану, поскольку в отсутствие общей власти репутация силы является единственной защитой [48].

Из этих трех причин Гоббс выводит свою знаменитую формулу: в естественном состоянии идет «война всех против всех». Важно отметить, что Гоббс понимал войну не как непрерывные битвы, а как постоянную готовность к ним, как состояние, в котором никто не может быть уверен в своей безопасности и каждый вынужден полагаться только на собственную силу и хитрость. В таком состоянии, писал Гоббс, нет места для промышленности, земледелия, торговли, искусств и наук — и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна [48].

В этой картине мира война не является отклонением от нормы — она и есть норма естественного состояния. Мир возможен только как результат искусственного установления — общественного договора, посредством которого люди передают свою естественную свободу суверену в обмен на безопасность. Государство, этот «смертный бог», Левиафан, возникает именно для того, чтобы положить конец войне всех против всех, монополизировав право на насилие и принуждение [48].

Гоббсова теория оказала колоссальное влияние на последующую мысль о войне. Его триада причин — соперничество, недоверие, жажда славы — воспроизводится в тех или иных терминах практически во всех современных теориях конфликта. Соперничество соответствует ресурсному измерению войны (борьба за материальные блага), недоверие — структурному измерению (дилемма безопасности в анархической международной системе), жажда славы — статусному измерению (борьба за признание и положение в иерархии).

Однако при всем своем влиянии теория Гоббса содержит фундаментальную трудность, на которую обращали внимание уже его современники. Если естественное состояние есть состояние тотальной войны, то каким образом люди, находящиеся в этом состоянии, оказываются способны заключить общественный договор? Договор требует доверия, коммуникации, способности соблюдать обязательства — всего того, что в условиях войны всех против всех невозможно по определению. Если война действительно является первичным и естественным состоянием, то выход из нее через договор остается теоретически необъяснимым.

Более того, Гоббс принимает как данность само существование благ, из-за которых возникает соперничество. Его анализ начинается с ситуации, в которой уже есть имущество, земля, ресурсы — есть то, что можно отнять и чем можно владеть. Для него стремление к обладанию ими суть естественные условия человеческого существования, не требующие дальнейшего объяснения.

Таким образом, гоббсовская модель описывает механизм войны — как из соперничества, недоверия и жажды славы рождается конфликт, — но не проникает в ее причину.

2.2. Классовая борьба и империализм (Маркс, Ленин)

Марксистская теория войны представляет собой одно из наиболее разработанных направлений в рамках экономического и политологического анализа вооруженных конфликтов. В отличие от Гоббса, который искал причины войны в неизменной природе человека, Карл Маркс и его последователи поместили войну в исторический контекст смены общественно-экономических формаций и классовой борьбы.

Исходная позиция Маркса по отношению к войне определялась его общей теорией исторического материализма. В этой теории насилие не является самостоятельной силой, творящей историю, но играет роль ускорителя процессов, коренящихся в экономическом базисе общества. В «Капитале» Маркс писал, что насилие есть повивальная бабка всякого старого общества, беременного новым [49]. Эта формула означает, что насилие, включая войну, не создает новых производственных отношений, но способствует их рождению, разрушая политические и правовые оболочки, в которых вызрели новые экономические силы.

В рамках марксова анализа война предстает как явление, производное от классовой структуры общества. Не народы и не государства воюют между собой — воюют классы, использующие государство как инструмент. Внешняя политика государства, включая решение о войне, определяется интересами господствующего класса, владеющего средствами производства. В докапиталистических обществах войны велись ради захвата рабов, земель и дани. При капитализме они ведутся ради рынков сбыта, источников сырья и сфер приложения капитала. Война, таким образом, всегда есть продолжение классовой политики, а не национальной [49].

Фридрих Энгельс, ближайший соратник Маркса, уделял значительное внимание военным вопросам и внес самостоятельный вклад в марксистскую теорию войны. В работе «Роль насилия в истории» и многочисленных статьях по военной тематике Энгельс развивал мысль о том, что способы ведения войны определяются уровнем развития производительных сил. Армия и флот, утверждал он, стоят обществу столько, сколько позволяют его экономические возможности, а военная тактика и стратегия в конечном счете зависят от техники производства и средств сообщения [50]. Энгельс, таким образом, вписал войну в более широкую материалистическую схему: изменения в экономическом базисе вызывают изменения в военной надстройке.

Владимир Ленин, опираясь на Маркса и Энгельса, но адаптируя их идеи к условиям начала XX века, создал наиболее законченную марксистскую теорию войны — теорию империализма. В работе «Империализм как высшая стадия капитализма», написанной в 1916 году, Ленин утверждал, что капитализм вступил в новую, монополистическую фазу, основными чертами которой являются концентрация производства и капитала, сращивание промышленного и банковского капитала в финансовый капитал, вывоз капитала за рубеж и экономический раздел мира между монополистическими союзами капиталистов [51].

Из этого анализа Ленин делал вывод, прямо относящийся к природе войны. Поскольку мир уже поделен между капиталистическими державами, дальнейшее расширение возможно только за счет передела. Борьба за передел уже поделенного мира с необходимостью принимает форму империалистических войн. Первая мировая война была, по Ленину, именно такой империалистической войной с обеих сторон — войной за передел колоний, рынков и сфер влияния [51]. Ленин особо подчеркивал, что национальные лозунги, под которыми велась война, были лишь прикрытием для империалистических интересов финансового капитала.

Ленинская теория империализма предложила объяснение не только причин конкретных войн, но и их исторической динамики. Неравномерность экономического и политического развития капиталистических стран при империализме ведет к тому, что соотношение сил между ними постоянно меняется, в то время как раздел мира закреплен прежними договорами и границами. Возникающее противоречие между изменившимся соотношением сил и устаревшим разделом сфер влияния разрешается войной. Таким образом, империалистические войны не случайны — они закономерны для монополистической стадии капитализма [51].

В ленинской перспективе единственным способом устранения империалистических войн является устранение самого капитализма. Пока существует класс капиталистов, владеющий средствами производства, пока существует финансовый капитал, ищущий прибыльного приложения, до тех пор будут существовать и экономические основания для войн. Мир между народами возможен только как результат победы социалистической революции и установления диктатуры пролетариата, которая уничтожает частную собственность на средства производства и тем самым устраняет экономический базис войны [51].

Марксистско-ленинская теория войны оказала значительное влияние на антивоенные движения, национально-освободительную борьбу и формирование внешней политики социалистических государств в XX веке. Однако она же столкнулась с рядом теоретических и эмпирических трудностей. Войны между социалистическими странами (советско-китайский пограничный конфликт, вьетнамско-камбоджийская война) оказались труднообъяснимыми в рамках классовой теории, поскольку с обеих сторон воевали государства, объявившие себя социалистическими и не имевшие класса капиталистов. Кроме того, марксистская теория фокусируется на экономических мотивах господствующих классов, но не объясняет, почему массы людей, не извлекающих прямой выгоды из империалистической экспансии, тем не менее участвуют в войнах и зачастую поддерживают их с энтузиазмом.