Последняя война

Сергей Дегтярев

Последняя война

Введение

Большинство работ о войне отвечают на вопрос «почему воюют?» — и находят ответ в экономике, политике, психологии, географии или культуре. Эта книга ставит иной вопрос: что есть война как таковая? И отвечает на него через понятие, которое в существующей литературе почти не встречается в качестве самостоятельного объяснительного принципа, — через избыток.

Избыток здесь — не «излишек» и не «прибавочный продукт». Это строго определённое отношение: то, что может быть отнято без прекращения бытия обладателя, но что является причиной его процветания. Из этого определения выводится теорема: избыток необходим и достаточен для войны. Не «способствует», не «является одним из факторов» — а полностью исчерпывает её основание. Война возникает из избытка, ведётся за избыток, нападающий ведёт её избытком, обороняющийся защищается избытком.

Что читатель, скорее всего, впервые встретит эту теорему.

Ни в конфликтологии, ни в политологии, ни в экономических теориях войны нет работы, где избыток был бы не одним из условий, а единственным основанием, из которого война выводится дедуктивно, с доказательством необходимости и достаточности. Это не синтез существующих подходов, а их замена.

Нигде война не рассматривалась как последовательность шести эпох как шести форм избытка.

Точка, сеть, поток, производство, сокрытие, тотальная доступность — это не историческая периодизация по оружию или технологиям. Это логика развёртывания самого избытка: каждая форма возникает как ответ на уязвимость предыдущей. Такая рамка позволяет объяснить, почему война меняется не «под влиянием технологий», а по внутренней необходимости.

Бытующее преставлении о войне как борьбе меча и щита, опровергается законом щита и подвига: «Эпоха оружия заканчивается, когда найден щит и за ним совершен подвиг». Щит — не предмет защиты, а метод, лишающий избыток врага решающего качества. Подвиг — не героический поступок, а явленное действие, доказывающее, что этот щит действителен. Эта связка позволяет переинтерпретировать известные сражения (Куликовская битва, Невская битва, Бородино, битва под Москвой, Карибский кризис) как моменты смены эпох — не по масштабу, а по логической функции.

Автор утверждает, что науки о войне описывают её внешние проявления, но не схватывают сущность, потому что исключают субъективность. Война — не только объективный процесс, но и состояние сознания. Вопрос «что я сделал, что теперь воюю?» не может быть задан объективирующим методом. Это не призыв к отказу от науки, а указание на её принципиальную ограниченность.

Беспилотник рассматривается как предел эволюции войны. Не как очередное «новое оружие», а как форма, вобравшая все предыдущие и исчерпавшая пространство развития. Тотальная доступность не имеет внешнего, а значит, следующая форма избытка невозможна. Война достигает предела — и это ставит вопрос не о победе, а о выживании субъекта.

Это может быть интересно тем, кто устал от перечисления «причин войны» и ищет единое основание. Тем, кто подозревает, что политология, социология и экономика войны не схватывают главного. Тем, кто готов принять строгое определение и следовать за дедукцией, а не за метафорой. Тем, кто хочет увидеть знакомые исторические события в незнакомой, но логической рамке.

Чего в книге нет

— Пересказа существующих теорий ради пересказа.

— Эмпирических данных ради данных.

— Моральных оценок войны.

— Рецептов «как предотвратить войну» в жанре публицистики.

Есть теория, которая либо принимается целиком, либо отвергается по существу.

Часть

I

. Кризис науки о войне

Глава 1. Война как социальный феномен: обзор современных подходов

1.1. Война в социологии: конфликт за ресурсы, статус, власть

Социологическая традиция рассматривает войну как одну из форм социального конфликта, подчиняющуюся тем же закономерностям, что и конфликты внутри общества — только перенесенную на уровень межгруппового, межгосударственного или межцивилизационного взаимодействия. В этом подходе война лишается мистического ореола и становится объектом рационального анализа, сопоставимого с анализом конкуренции, борьбы за статус или политического противостояния.

Истоки социологического понимания войны восходят к классикам, заложившим основы конфликтологической парадигмы. Томас Гоббс еще в XVII веке определил естественное состояние человечества как «войну всех против всех», где конфликт возникает из-за соперничества, недоверия и жажды славы — то есть из-за ресурсов, безопасности и статуса [1]. Хотя Гоббс говорил о догосударственном состоянии, его триада причин конфликта оказалась удивительно устойчивой и воспроизводится в социологических теориях по сей день.

Макс Вебер, определяя государство через монополию на легитимное насилие, тем самым поместил организованное насилие в центр социального порядка [2]. Из этого следует, что война между государствами есть столкновение двух монополий на насилие, каждая из которых стремится либо защитить свою монополию, либо распространить ее на новую территорию или население. Война, по Веберу, — это предельная форма конкуренции за монополию власти.

Карл Маркс и его последователи сместили фокус с власти как таковой на экономические основания конфликта. В марксистской традиции война рассматривается как высшая форма классовой борьбы, перенесенная на международную арену, либо как инструмент господствующего класса для перераспределения ресурсов и подавления внутренних противоречий через внешнюю экспансию [3]. Империалистические войны рубежа XIX–XX веков интерпретировались марксистами как прямое следствие борьбы капиталистических монополий за рынки сбыта, источники сырья и сферы приложения капитала — то есть за экономические ресурсы.

В середине XX века социология войны оформилась как самостоятельное направление, в значительной степени под влиянием двух мировых войн и необходимости понять их причины. Здесь можно выделить несколько ключевых концепций.

Ресурсная концепция, наиболее прямо наследующая марксистской и геополитической традициям, утверждает, что войны возникают прежде всего из-за борьбы за ограниченные ресурсы — территорию, полезные ископаемые, водные источники, энергоносители. Эта концепция получила мощный импульс во второй половине XX века в связи с энергетическими кризисами и ростом населения планеты. Исследователи, работающие в этой парадигме, склонны видеть за каждым крупным конфликтом борьбу за контроль над стратегическими ресурсами [4].

Статусная концепция, развивающаяся в рамках теории международных отношений и политической социологии, акцентирует внимание на том, что государства и иные политические образования воюют не только и не столько за материальные блага, сколько за положение в иерархии — за престиж, признание, влияние. Война здесь выступает как способ утвердить или изменить статус, доказать свое право на место среди великих держав. Эта традиция восходит к работам Раймона Арона, который подчеркивал, что международные отношения суть отношения между политическими единицами, стремящимися к признанию и влиянию [5].

Властная концепция фокусируется на войне как на продолжении борьбы за политическое господство. Война рассматривается как инструмент, с помощью которого одна группа навязывает свою волю другой, либо как средство удержания власти внутри страны через внешнюю мобилизацию. Эта линия анализа восходит к веберовскому определению власти как способности навязывать свою волю вопреки сопротивлению [2] и к клаузевицевскому пониманию войны как акта насилия, имеющего целью заставить противника выполнить нашу волю [6].

Во второй половине XX века предпринимались попытки создать синтетические модели, объединяющие ресурсный, статусный и властный аспекты. Одна из наиболее влиятельных — теория конфликта Льюиса Козера, который, развивая идеи Георга Зиммеля, показал, что социальный конфликт выполняет не только разрушительные, но и интегративные функции для группы: он укрепляет внутреннюю солидарность, проясняет границы, способствует возникновению новых норм и институтов [7]. В этом свете война предстает не просто патологией, а функциональным элементом социальной динамики.

Современная социология войны, представленная работами Чарльза Тилли, Теды Скочпол и их последователей, рассматривает войну как один из важнейших факторов формирования государства и социальных институтов [8]. В известной формуле Тилли «война создала государство, а государство — войну» отражена глубокая взаимосвязь между организованным насилием и политической организацией. В этой перспективе война — не отклонение от нормы, а один из механизмов, через которые общества структурируются и трансформируются.

При всем многообразии подходов социологический анализ войны демонстрирует одну общую черту: он последовательно описывает войну через ее внешние проявления. Ресурсы, статус, власть — это то, за что воюют, и то, с помощью чего воюют. Социология отвечает на вопросы «за что?» и «какими средствами?», но не ставит вопроса о том, что делает возможным сам этот тип конфликта. Она принимает войну как данность социальной реальности и исследует ее формы, функции и последствия, не проникая в ее сущность как явления, порожденного определенным состоянием социального бытия.

1.2. Война в политологии: продолжение политики иными средствами (Клаузевиц и его наследники)

Политологическая традиция изучения войны отталкивается от фундаментального тезиса, сформулированного прусским военным теоретиком Карлом фон Клаузевицем в его незавершенном труде «О войне»: война есть продолжение политики иными средствами [9]. Эта формула, при кажущейся простоте, произвела переворот в понимании войны, отделив ее от чисто военного анализа и поместив в контекст политических целей и государственных интересов.

Клаузевиц исходил из того, что война не является самостоятельным феноменом с собственной логикой. Она — инструмент, который государство применяет для достижения политических целей, когда другие средства оказываются недостаточными или неэффективными. Политическая цель определяет масштаб, интенсивность и продолжительность военных действий. Война без политической цели — бессмыслица, чистое насилие, которое Клаузевиц называл «абсолютной войной», но тут же отмечал, что в реальности такая война никогда не встречается, поскольку всегда ограничена политическими рамками [9].

Клаузевиц ввел в анализ войны понятие троицы, которая описывает ее природу. Первый элемент — насилие, ненависть и враждебность, которые коренятся в народе и придают войне эмоциональную энергию. Второй элемент — игра случая и вероятности, которая делает войну областью полководческого искусства, свободы воли и принятия решений в условиях неопределенности. Третий элемент — подчиненность политике, которая связывает войну с разумом и государственным интересом [9]. Эта троица остается одной из наиболее влиятельных аналитических схем в изучении войны до настоящего времени.

Развитие политологической мысли о войне в XX веке шло по нескольким направлениям, каждое из которых по-своему интерпретировало и дополняло клаузевицевское наследие.

Реалистическая школа в теории международных отношений, представленная такими мыслителями как Ганс Моргентау и Рейнхольд Нибур, восприняла клаузевицевский тезис о политической природе войны и поместила его в контекст борьбы государств за власть и выживание в анархической международной среде [10]. С точки зрения политического реализма, война есть нормальное, хотя и крайнее, средство обеспечения национальных интересов. Государства прибегают к войне тогда, когда дипломатические, экономические и иные средства не позволяют достичь необходимого уровня безопасности или влияния. Моргентау подчеркивал, что стремление к власти является универсальным мотивом политического поведения, а война — одним из инструментов в этой борьбе [10].

Неореалистическая школа, связанная прежде всего с именем Кеннета Уолтца, перенесла акцент с человеческой природы и внутренних характеристик государств на структуру международной системы [11]. В этой перспективе войны происходят не столько из-за агрессивности тех или иных режимов, сколько из-за анархического характера международных отношений, при котором каждое государство вынуждено самостоятельно заботиться о своей безопасности. Отсутствие верховной власти над государствами порождает дилемму безопасности: меры, принимаемые одним государством для усиления своей безопасности, воспринимаются другими как угроза и вызывают ответные меры, что может вести к эскалации и войне [11].

Либеральная традиция, напротив, делает акцент на возможности преодоления войны через развитие международных институтов, демократических режимов и экономической взаимозависимости. Иммануил Кант в трактате «К вечному миру» еще в конце XVIII века сформулировал условия, при которых война может быть устранена из международных отношений: республиканское устройство государств, федерация свободных государств и право всемирного гражданства [12]. Эти идеи легли в основу современной теории демократического мира, которая утверждает, что демократические государства не воюют друг с другом [13]. Майкл Дойл и другие исследователи собрали обширный эмпирический материал, показывающий, что либеральные демократии, хотя и участвуют в войнах против недемократических режимов, крайне редко вступают в вооруженные конфликты между собой. Объяснение этому ищут в институциональных ограничениях (подотчетность правительств избирателям), нормативных факторах (общность ценностей) и экономической интеграции [13].

Марксистская политологическая традиция, продолжающая линию Маркса и Ленина, рассматривает войну как продолжение классовой политики, а не политики национального государства [14]. В этой перспективе войны между государствами суть проявления более глубокого конфликта между классами и способ перераспределения прибавочной стоимости в пользу господствующих классов. Империалистические войны, с этой точки зрения, — неизбежное следствие капиталистической системы, которая требует внешней экспансии для поддержания нормы прибыли и подавления внутренних противоречий [14]. Теория зависимости и мир-системный анализ Иммануила Валлерстайна развили эти идеи, показав, как войны встроены в логику функционирования капиталистической мироэкономики, разделенной на ядро, периферию и полупериферию [15].

Во второй половине XX века в политологии войны возникли также направления, фокусирующиеся на процессе принятия решений и психологических факторах. Грэм Аллисон в своем анализе Карибского кризиса показал, что решения о войне и мире принимаются не абстрактными государствами, а конкретными людьми и организациями, действующими в условиях ограниченной информации, бюрократической конкуренции и когнитивных искажений [16]. Этот подход дополнил макроуровневые теории анализом микроуровневых механизмов, ведущих к войне.

Современные исследования в области политологии войны все чаще обращаются к количественным методам и базам данных, стремясь выявить статистические закономерности возникновения, протекания и завершения вооруженных конфликтов. Проект «Корреляты войны», основанный Дэвидом Сингером, и последующие базы данных позволили проверять гипотезы о связи войны с экономическим ростом, типом режима, географическим положением, наличием природных ресурсов и другими факторами [17]. Однако, несмотря на накопленный массив эмпирических данных, консенсуса по вопросу о причинах войн в политологии не достигнуто. Каждая из школ предлагает объяснения, работающие для одних случаев и неприменимые к другим.

Клаузевицевское наследие, при всей его значимости, задало рамку, из которой политология не может выйти: война всегда рассматривается как нечто производное от политики, от интересов, от структуры или от режима. При этом сама политика, интересы и структуры остаются непроясненными в своем генезисе. Что порождает сами эти интересы, почему они вступают в непримиримый конфликт — эти вопросы остаются за пределами политологического анализа войны.

1.3. Война в экономической теории: борьба за рынки, ресурсы, рабочую силу

Экономическая теория рассматривает войну через призму борьбы за ограниченные блага, которые необходимы для производства и потребления. В отличие от социологии, фокусирующейся на групповых взаимодействиях, и политологии, акцентирующей властные отношения, экономический анализ исходит из того, что в основе войн лежат материальные интересы — доступ к рынкам сбыта, контроль над природными ресурсами и обеспечение предложения рабочей силы.

Истоки экономического понимания войны прослеживаются в эпохе меркантилизма XVI–XVIII веков, когда европейские государства рассматривали войну как легитимный инструмент увеличения национального богатства. Меркантилисты исходили из представления об ограниченности мирового богатства, в силу чего обогащение одной страны возможно лишь за счет обеднения другой [18]. В этой логике война была не отклонением от экономической политики, а ее прямым продолжением: захват колоний давал доступ к сырью и рынкам, уничтожение вражеского флота расчищало торговые пути, а контрибуции и репарации перераспределяли накопленное богатство от побежденного к победителю [18].

Классическая политическая экономия подвергла меркантилистские представления критике. Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» доказывал, что богатство создается не войной, а мирным трудом и обменом, и что свободная торговля выгоднее завоеваний [19]. Однако и Смит признавал, что государства вынуждены содержать армии и вести войны для защиты торговых путей и колоний, то есть экономические интересы требуют военных расходов. Давид Рикардо развил теорию сравнительных преимуществ, показывающую выгоды международной торговли для всех участников, что создавало теоретическую основу для представления о мире как об экономически более рациональном состоянии, нежели война [20].

Марксистская экономическая теория, напротив, вернула войне статус закономерного порождения экономической системы. Карл Маркс рассматривал насилие как «повивальную бабку» истории, ускоряющую смену общественно-экономических формаций, но не создающую новых производственных отношений самостоятельно [21]. Владимир Ленин в работе «Империализм как высшая стадия капитализма» пошел дальше, сформулировав тезис о том, что войны между капиталистическими державами суть неизбежное следствие борьбы монополий за передел уже поделенного мира [22]. В ленинской схеме вывоз капитала, борьба за концессии и сферы влияния, стремление к монопольному обладанию источниками сырья — все это с необходимостью порождает империалистические войны, которые не могут быть устранены без устранения самого капитализма.

Неоклассическая экономическая теория XX века в значительной степени отошла от анализа войны как макроэкономического феномена, сосредоточившись на проблемах эффективного распределения ресурсов в условиях мирного времени. Однако отдельные направления продолжали исследовать экономические аспекты вооруженных конфликтов. Теория общественного выбора, в частности, анализирует решения о войне через призму рационального поведения политических акторов, взвешивающих издержки и выгоды военных действий для себя и своих групп поддержки [23].

В конце XX — начале XXI века экономический анализ войны пережил возрождение в связи с ростом внимания к проблемам ресурсной безопасности. Исследователи, работающие в этой парадигме, фокусируются на связи между вооруженными конфликтами и борьбой за контроль над стратегическими ресурсами — нефтью, газом, водными источниками, редкоземельными металлами [24]. Майкл Клар в ряде работ показал, как изменение географии ресурсной обеспеченности и рост потребления со стороны новых индустриальных стран создают предпосылки для международных конфликтов [24].

Отдельное направление составляют исследования экономики гражданских войн. Пол Коллиер и Анке Хоффлер, анализируя статистические данные о гражданских конфликтах, пришли к выводу, что экономические мотивы — бедность, зависимость от экспорта природных ресурсов, наличие избыточного мужского населения без перспектив занятости — являются более сильными предикторами гражданской войны, чем политические или этнические факторы [25]. В этой логике гражданская война предстает как форма экономического предпринимательства, при которой вооруженные группы извлекают выгоду из контроля над ресурсами, грабежа и незаконной торговли.

Теория рентоориентированного поведения, разработанная Гордоном Таллоком и его последователями, также внесла вклад в экономический анализ войны, показав, что борьба за перераспределение существующего богатства может быть более привлекательной для рациональных акторов, чем создание нового, если институциональные барьеры для насильственного захвата ренты низки [26]. Война в этой перспективе — это предельный случай рентоориентированного поведения, при котором издержки насилия принимаются как приемлемая плата за захват чужого богатства.

При всем разнообразии экономических теорий войны их объединяет общая предпосылка: война суть столкновение по поводу ограниченных материальных благ. Экономическая теория отвечает на вопрос «за что воюют?» и отчасти «почему это выгодно?», но оставляет без ответа более фундаментальный вопрос: что делает возможным само существование войны.

1.4. Война в психологии: агрессия, страх, групповая динамика

Психологический подход к войне переносит фокус с макросоциальных структур на внутренний мир человека — его побуждения, эмоции, когнитивные процессы и межличностные механизмы. В этой перспективе война рассматривается как проявление глубинных психических сил, которые при определенных условиях выходят из-под контроля и направляются на разрушение других людей и групп.

Одной из наиболее ранних и влиятельных психологических концепций войны является теория агрессии. Зигмунд Фрейд, основоположник психоанализа, в поздних работах развил представление о Танатосе — врожденном влечении к смерти и разрушению, которое в нормальных условиях подавляется или сублимируется, но в ситуации войны находит прямой выход [27]. В переписке с Альбертом Эйнштейном, опубликованной под названием «Почему война?», Фрейд утверждал, что войны неизбежны, пока существует само человечество с его врожденной деструктивностью, и что единственная надежда состоит в развитии культуры, способной поставить агрессивные импульсы под контроль Эроса — влечения к жизни и созиданию [28].

Конрад Лоренц, этолог и нобелевский лауреат, предложил иную трактовку агрессии, рассматривая ее как эволюционно выработанный инстинкт, служащий сохранению вида. В работе «Так называемое зло» Лоренц доказывал, что внутривидовая агрессия выполняет важные биологические функции: она обеспечивает равномерное распределение особей по территории, способствует отбору сильнейших производителей и формирует иерархические структуры, снижающие внутригрупповые конфликты [29]. Человек, по Лоренцу, оказался в трагической ситуации: его агрессивный инстинкт, сформированный в ходе эволюции для решения задач выживания, перестал сдерживаться естественными механизмами торможения, которые у хищников предотвращают убийство сородичей. Отсутствие у человека врожденных запретов на убийство себе подобных, соединенное с развитием орудий убийства, сделало войну возможной [29].

Джон Доллард и его коллеги по Йельскому университету в конце 1930-х годов сформулировали теорию фрустрации-агрессии, согласно которой агрессивное поведение всегда является следствием фрустрации, то есть блокирования целенаправленного поведения [30]. Война в этой логике — результат массовой фрустрации, вызванной экономическими лишениями, политическим бесправием или угрозой идентичности. Агрессия, не имеющая возможности быть направленной на подлинный источник фрустрации, может смещаться на замещающие объекты — этнические меньшинства, соседние народы или государства, которые воспринимаются как угроза [30].

Теория социального научения Альберта Бандуры сместила акцент с врожденных инстинктов на приобретенные формы поведения. Согласно Бандуре, агрессия, как и другие формы поведения, усваивается через наблюдение и подражание моделям — родителям, сверстникам, медийным персонажам [31]. Война в этой перспективе не является биологической неизбежностью; она есть результат научения в культуре, которая поощряет или терпит агрессивные способы разрешения конфликтов. Если агрессии можно научиться, то можно и переучиться — через изменение социальных норм и моделей поведения [31].

Другое важное направление психологического изучения войны связано с феноменом межгрупповой враждебности. Анри Тэшфел и его последователи в рамках теории социальной идентичности экспериментально показали, что простое разделение людей на группы по произвольному признаку порождает предпочтение своей группы и дискриминацию чужой [32]. Этот эффект, названный минимальной групповой парадигмой, продемонстрировал, что для возникновения межгрупповой враждебности не требуются ни реальный конфликт интересов, ни историческая неприязнь — достаточно самого факта принадлежности к разным группам. Война, с этой точки зрения, представляет собой экстремальное проявление межгрупповой дифференциации, при котором аутгруппа дегуманизируется и превращается в легитимный объект уничтожения [32].