Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские

В гостинице имелась давняя, необычная традиция. Фамилии и титулы проживающих на текущий день были расписаны на большой, в человеческий рост, специальной меловой доске, дабы подчеркнуть особый статус заведения. Конечно, некоторым жильцам такая демонстрация места пребывания и попытка проявить интерес к личной жизни не нравилась. Однако большинству — наоборот. Тщеславие — хоть и грех, но очень популярный среди смертных.

Летом 1886 года в номерах гостиницы, как обычно, проживало более пятидесяти достойных граждан империи, наслаждавшихся комфортом заведения и своим общественным статусом.

Под номером двенадцать на меловой доске числился господин Николай Ипполитович Неведомский, ничем не примечательный рязанский помещик, а под цифрой тринадцать — синьора Эвсаапия де Палладино, важная итальянская госпожа.

Хозяева этих достойных фамилий заехали в гостиницу практически одновременно и прошли процедуру заселения у одного и того же благовидного и напыщенного от важности портье, с разрывом друг от друга всего лишь в половину часа.

Иностранка предъявила совершенно новенький, ещё пахнувший типографской краской паспорт от российского посольства в Королевстве Италия, с отметкой, дающей право проживать на территории России в течение одного года, что было весьма достойно. Подобный срок пребывания в чужой стране сам собой, совершенно недвусмысленно свидетельствовал за даму и подчёркивал, что гостья никакого отношения к праздношатающимся иностранным подданным не имеет, по пункту b) «Положения о въезде иностранных подданных на территорию Империи» не проходит.

Цель прибытия дамы, изложенная мелким, но очень красивым почерком в карточке гостьи, обозначалась всего тремя предложениями:

«Духовное совершенствование. Познание нравов жизни в Москве. Изучение широкой русской души».

Мужчина указал смыслом визита изучение племенного коневодства на местных заводах. Ничего особенного в этом, конечно, не было, за исключением одного занятного совпадения с будущими блудливыми и греховными последствиями.

Вечером того же дня вышеназванные гости гостиницы спустились в местный шикарный ресторан. Там в огромном зале совершенно случайно, как могло показаться неискушённому обывателю, вдруг расположились за столиками друг напротив друга.

Первым прибыл рязанский помещик, мужчина лет сорока, со строгим лицом, небольшими усами и бородкой-«эспаньолкой». Господин немного сутулился, но однозначно в прошлом имел военную выправку, с некоторой долей уверенности напоминающую гвардейскую. Высокомерие и непринуждённая горделивость в поведении указывали на хорошее происхождение или большие капиталы.

Взгляд помещика казался пронзительным и властным, хотя, если присмотреться, можно было увидеть в его глазах определённое волнение, насторожённость и недоверчивость. Так обычно бывает у людей, скрывающих некую тайну и беспокоящихся, чтобы она не стала достоянием общественности.

Впрочем, подобное состояние описываемого господина не вызывало удивления у окружающих, занятых сплетнями, похабными анекдотами, нравоучительными беседами, наконец ресторанными блюдами и вином.

Посетителям развлекательных заведений, как правило, всё равно до переживаний друг друга. Так и тут каждый был предоставлен сам себе. Скорее всего, любой присутствующий в ресторане, если бы отвлёкся от бесед и подаваемых блюд, в отношении данного господина допустил бы единственный уместный вывод: «Явно удачливый помещик. Отставной военный, вернувшийся в деревню после бурной офицерской молодости в столицах, к тому же имеющий доходы, коль позволяет себе гостиницу и ресторан “Дюссо”. Молодец!»

Дама, по виду лет около тридцати, а может, чуть более, прибыла через четверть часа после вышеописанного помещика. Внешне итальянка не относилась к красавицам, однако вызывала острый интерес у противоположного пола. Такой вывод можно было сделать, если подсчитать, сколько мужских глаз устремилось навстречу, когда её фигура появилась в дверях ресторации.

Походка иностранки выдавала в ней женщину избалованную, привыкшую к избыточному почитанию, может, к театральной сцене, обществу поклонников или постоянному вниманию достойных и богатых мужчин.

Рост гостьи соответствовал среднему стандарту. Чёрные волосы были исключительно аккуратно уложены под изящной шляпкой.

Высокий лоб говорил об уме и смелости. Карие сияющие, бесконечно радостные бархатные глаза очаровывали мужскую публику назло многим дамам, присутствующим в зале.

Аккуратный носик, две родинки — одна на правой щеке, а вторая чуть выше подбородка, тонкие притягательные губы делали черты дамы весьма задорными и необычными. Со стороны могло показаться, что она очень рада всему, что находится вокруг, настолько позитивным являлось выражение лица. Удивительно тонкие, музыкальные пальчики играли с аккуратной женской сумочкой, заставляя мужчин опускать глаза на стройную талию весьма приятной дамы и ниже.

Гостья была в шикарном вечернем платье, очень сильно напоминающем наряды высокородных дам из окружения императрицы. Многие из женщин, присутствующих в этот день в ресторане, признали в её одежде стиль модного и дорогого английского кутюрье Чарльза Фредерика Уорта.

Как правило, он ежегодно баловал своими коллекциями все царские дома Европы, в том числе и Россию.

Войдя в ресторан, итальянка совершенно безо всякого стеснения осмотрела зал, особо обратила внимание на мужчин, находящихся без женщин, заставив их тут же подтянуться.

Затем взгляд дамы остановился на одном из присутствующих, том самом рязанском помещике, о котором было сказано ранее.

Он сидел один, явно скучая, а напротив располагался свободный столик.

Чем деревенщина понравился иностранной госпоже, в дальнейшем так никто и не понял.

Синьора Эвсаапия де Палладино направилась именно за этот свободный столик и села напротив, глаза в глаза с господином из Рязанской губернии.

Вскоре помещик и итальянка сделали самостоятельные заказы, не обращая внимания друг на друга, однако через четверть часа вдруг как-то очень спонтанно и неожиданно познакомились. Произошло сие действие с лёгкой руки и благодаря смелости господина, прибывшего с рязанской земли. Он заказал даме коробочку изысканных конфет «Жоржъ Борманъ» из самого дорогого шоколада, что имелся в ресторации.

На глазах удивлённых официантов и некоторых зевак из зала мужчина встал и, не обращая внимания на публику, смело пересел за столик к иностранной путешественнице.

Пара начала дружески беседовать, а после и вообще откровенно флиртовать. Как оказалось, ломаного русского языка итальянской даме было достаточно, для того чтобы свести рязанского мужчину с ума, хотя вскоре оба перешли на французский и, видимо, прекрасно понимали друг друга.

Затем, пренебрегая нравами, необычные гости уважаемой гостиницы продолжили знакомство в дорогом трёхкомнатном номере итальянской мадам.

Апартаменты такого уровня стоили двадцать пять рублей в сутки. Столь презентабельные номера неизменно вызывали восхищение количеством зеркал, непринуждённым стилем модной мебели, отделкой стен, качеством паркета, изяществом пошива штор.

Но главное — поражали удобствами. Например, наличием редкого по тем временам современного клозета и ванной комнаты.

После того вечера в ресторане гостиницы рязанский помещик и итальянка из апартаментов не выходили аж полных три дня. Носа не показывая, заказывали еду и напитки прямо к себе в номер.

Дорогое шампанское, выдержанные французские вина, корзиночки с салатами и икрой на масле, картофельные лодочки и кораблики с креветками, закуска из яиц и анчоусов, флан с почками, персиковый торт, мандариновое суфле и многое другое составляло меню этой международной пары, в один миг покорённой шаловливым и похотливым Купидоном.

Только на вина они тратили по двадцать рублей в день, не говоря о прочих изысках кухни. Ещё пять рублей уходило на чаевые, на которых помещик не экономил. Видимо, доход от разведения рязанских коней и прочей живности был весьма хорошим.

Весь персонал гостиницы в кулуарах обсуждал откровенную и стремительную победу на постельном поприще нашего природного красавца, рязанского помещика-мужлана над заграничной особой, жгучей и знойной итальянской штучкой.

Одна из горничных, владевшая французским, подогрела злословия в «постельных тонах».

Любопытная девица, убираясь в номере, стала невольной свидетельницей общения между итальянкой и рязанским дворянином.

С блаженным выражением лица эта девица рассказала несказанно благодарным слушателям сальные сплетни.

По словам горничной, мужчина называл иноземную синьору ma puce и ma poule,

что в переводе означало «моя блошка» и «моя курочка».

А она его именовала mon еlеphant или mon aimé еlеphant,

то есть «мой слоник» или «мой любимый слоник».

Горничные, швейцары, повара, официанты и кучера, приписанные к гостинице, просто млели от обращения постояльцев друг к другу. Этот удивительный гостиничный блуд начал обрастать слухами, предположениями и всевозможными домыслами.

Вскоре история дополнилась пикантными подробностями строения «ваньки-встаньки» периферийного помещика.

Его рязанское мужское «достоинство» превозносили и сравнивали с подобным органом у коней в той же местности, не находя особых различий по длине и толщине.

Не обошлось и без сальных предположений особой похоти знойных итальянок и загадочном строении их органов сладострастия.

Обсуждали все, кто так или иначе стал свидетелем необычного любовного происшествия.

Управляющий гостиницей за стаканом вина в своём кабинете под громкий хохот друзей выдавал очередную скабрёзность о синьорах и сеньоритах из страны, весьма похожей на женский сапожок.

Болтали официанты, предлагая столик, за которым познакомилась эта необычная пара, дневным и вечерним клиентам за особую плату. При этом вымогая дополнительные чаевые за секретный и непристойный рассказ об эпизодах тайной любви русского помещика и итальянки.

Сплетничали швейцары в часы отдыха в кругу семьи и приятелей. Гостиничные кучера неустанно забавляли клиентов подробностями этой внезапной страсти деревенского помещика и модной штучки из Италии. Как показала реальность, подданство различным государствам совсем не помеха зажигательному и весёлому разврату.

— Прекрасно! Не только в Италии присутствует горячая кровь, но и в Москве её достаточно. Мы хоть и медленно запрягаем, зато ездим быстро, — поговаривали господа в курительных комнатах, тайно обсуждая пикантную ситуацию.

Необычный, бульварно-скандальный сюжет разделил на целую неделю многие московские семьи, посеяв непонимание и холодность в отношениях.

Эта история в некоторых гламурных и политических салонах затмила даже высочайшую новость, распространявшуюся по огромной России со скоростью полёта птицы.

Все газеты крупных городов в день заезда итальянской синьоры в гостиницу «Дюссо» трубили о фабричном законе, существенно подрывавшем кошельки и благополучие богатых промышленников.

В этом положении «О надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих» вводились многие новые принципы, на радость простого человека.

К примеру, запрещалось увольнять ранее чем через две недели после предупреждения, расплачиваться с рабочими хлебом, керосином, солью, водкой и иными товарами, а также брать с рабочих проценты за деньги, выданные им в долг, и многое другое для пользы трудового жителя империи.

Пока фабриканты и владельцы мануфактур подсчитывали убытки, их жёны мечтали о другом идеале — о «рязанском помещике», богатыре в сюртуке: крепком, надёжном, настоящем хозяине жизни.

В воображении милых дам он носил усы колечком, похлопывал огромного жеребца по холке и успокаивал даму сердца громогласными словами: «Не изволь беспокоиться, милая, всё уладим!»

Ему не нужны были биржевые сводки, заботы о заводах, договоры с банками, думы о рабочих и прочие глупости — достаточно было знать желания любимой до мельчайших тонкостей.

Происхождение богатства совершенно не волновало. Для любви это было несущественно! Счастливые в браке женщины нередко забывают простую истину: деньги не растут на деревьях!

Глава 5 Уличные босяки Бес и Раззява

…Из газеты «Московский листок», 1885 год.

«…СТЫДНО, ГОСПОДА! Мы не можем обойти молчанием то отвратительное явление, которое в последние месяцы всё сильнее захватывает наш город.

Речь о так называемых “хулиганах” — бесстыдных молодчиках, у которых нет ни совести, ни уважения к окружающим!

Ужасно осознавать, что среди нас бродят люди, которых даже нельзя назвать обычными преступниками. Они не гонятся за наживой и не занимаются грабежом — ими движет лишь злобное озорство, которое может навредить и чести, и здоровью наших горожан.

Расскажем об одном из недавних случаев, чтобы вы могли в полной мере оценить низость этих людей.

Вчера на Тверской улице случилось возмутительное происшествие. Толпа хулиганов окружила почтенную даму, которая возвращалась из церкви, и принялась грубо насмехаться над ней, выкрикивать непристойности. Хулиганы едва не сорвали с неё шляпку с лентами и пытались выхватить из рук молитвенник. Свидетели этой безобразной сцены были потрясены и возмущены до глубины души.

Как же выглядят эти уличные негодяи?

Прежде всего, их легко узнать по вызывающему виду. Чуб зачёсан набок — дерзко и неприлично; на ногах — высокие сапоги, сплошь в грязи; в зубах — небрежно зажатая папироса, от которой в воздухе стоит едкий, неприятный дым. При себе они всегда носят расчёску с зеркальцем — чтобы поправлять свой щегольской облик, — а также куда более опасные вещи: финский нож и гирю, которую используют вместо кастета.

Поведение их нарочито вызывающее. Они ходят по улицам шумными группами, громко ругаются, издеваются над прохожими, свистят вслед дамам и господам. Их «забавы» вызывают содрогание у любого порядочного человека.

Вот, к примеру, ещё один недавний случай на Кузнецком мосту: один из этих негодяев, увидев юную барышню, которая шла под руку с матерью, дерзнул задрать ей подол, чтобы посмеяться над её смущением. Зеваки разразились хохотом, а бедная девушка чуть не упала в обморок от стыда и страха.

Или другой пример: на Мясницкой улице группа хулиганов нарочно напугала лошадь извозчика. Животное понесло, и экипаж едва не опрокинулся вместе с почтенным купцом и его супругой. А злодеи тем временем скрылись в подворотне, улюлюкая и грозя кулаками.

Горько понимать, что в наше просвещённое время, когда наука и искусство развиваются, строятся железные дороги и возводятся храмы, на улицах Москвы орудуют эти презренные типы, позорящие город.

Мы призываем власти принять меры: усилить патрули, увеличить число городовых на оживлённых улицах, не позволять этим негодяям безнаказанно издеваться над мирными жителями. А вы, уважаемые граждане, не оставайтесь равнодушными! Если увидите подозрительную группу молодых людей, немедленно сообщайте в полицию.

Помните: только вместе мы сможем очистить улицы нашей столицы от этого позора…».

Известный галантерейный универсальный магазин «Мюр и Мерилиз» 12, как всегда, был наполнен потребительским шумом активных покупателей и вездесущих неутомимых зевак13.

Торговый дом принимал жителей Москвы и господ из провинции, прибывших насладиться прогрессом, обилием товаров европейского качества и мировой моды.

Достойная архитектура здания поражала воображение красивыми стеклянными окнами, грациозными скульптурными изображениями стоящих женских фигур, заменяющих колонны, 14и замысловатым внутренним убранством.

Экипажи прибывали и отбывали в неустанном ритме, словно волны светского моря. Дверцы хлопали, колёса скрипели, копыта цокали по мостовой.

Из карет выходили господа в строгих костюмах, дамы в роскошных нарядах — с веерами, в шляпках с вуалью, в мехах и драгоценностях. Кто‑то смеялся звонко и беззаботно, откровенно радуясь модным приобретениям. Другие же, не стесняясь окружающего общества, кляли порядки магазина, называя подобную коммерцию сущим недоразумением, потому как в универмаге нельзя было торговаться и сбивать фиксированную цену, как, к примеру, на рынке.

Вышколенные швейцары, приказчики и магазинные мальчики в форменных одеждах выносили приобретённые товары в красочных коробках и пакетах, помогая дамам и господам комфортно усесться в личные или наёмные экипажи.

Неподалёку от парадного входа в магазин, у театральной будки с многочисленными наклеенными афишами, скрываясь за её округлыми боками от статного городового, следящего за порядком, обосновались двое молодых горожан.

Оба московских жителя праздно проводили время, наблюдая за входом, лузгая белые тыквенные семечки по полкопейки за две горсти и бросая шелуху прямо себе под ноги.

Хамоватыми обывателями второй столицы России являлись мелкие уличные воришки и хулиганы по найму Бес и Раззява, бывшие артельные крестьяне — валяльщики валенок из деревни Аннино Зюзинской волости Московского уезда Московской губернии.

Эти босяки происходили из приличных богобоязненных семей и являлись друг другу земляками.

С малолетства летом они гнули шею на полях, а по осени садились за артельный промысел — изготовление нехитрой обуви. Устав от честного труда, в двадцать два года от роду подались на заработки в Москву, заявив родным о желании стать пекарями, а уж если не получится, хотя бы грузчиками на товарных складах.

Однако в городе они хорошему учиться не стали, наоборот, насмотревшись на роскошь, уличную похабщину и доступность грешных удовольствий, сытость и лёгкость бытия, вскорости сошли с честной дороги.

Бес и Раззява подрабатывали случайным наймом на всякие пакости: будь то избиение неугодного кучера, хамоватого приказчика, наглого газетчика-репортёра или любовника какой-нибудь блудливой жёнушки, а также прочими подобными делами, совершенно необходимыми в обществе для восстановления баланса между физически слабыми господами и прочими, имеющими большую силу или агрессию.

Когда же такой работы не имелось, то жили по-простому, по-звериному: воровали бельё у прачек, мелочь у ротозеев, продукты у лавочных торговцев, крали мешки да торбы у своих же братьев-крестьян на рынках, бывало, срывали и хорошие шапки, особо в зимние месяцы. Иногда, объединяясь с себе подобными уличными неудачниками, так же, как и они, неспособными на серьёзные уголовные дела, подбрасывали прохожим кошельки с деньгами рядом с банками и вокзалами.

Суть подлых паскудных уловок была проста. Как только жертва поднимала бумажник, появлялся выдуманный хозяин в сопровождении пары друзей. Вместе они вначале что есть мочи пугали жертву, иногда слегка и лупили, после обыскивали и незаметно обворовывали алчного бедолагу.

Бывало, и извинялись, играя в благородство, но в любом случае быстро скрывались, переходя на другую территорию, как можно дальше от места правонарушения. Но в последнее время и с этими заработками не ладилось: некоторых из уличных дружбанов посадили, другие разошлись по ватагам.

К двадцати пяти годам Бес и Раззява являлись уже полноправными уличными босяками и претендентами на дальнюю каторгу, потому как имели неоднократные приводы в полицейские участки и дважды отсидели за неудачные кражи в московском тюремном замке: вначале три, а потом аж девять месяцев.

Несмотря на старания закрепить свои имена среди мошенников, бандитов, воров и прочих крупных криминальных личностей, Бес и Раззява желаемого авторитета не добились.

Просто не имели природной сноровки в воровском деле, а на более крупные бандитские поступки, такие как смелый разбой или жестокое убийство, внутренних сил не находили по причине слабости души и природных богобоязненных крестьянских генов.

Конечно, и на старуху бывает проруха, когда ангелы спят, а черти в пляс идут.

Более полугода назад участвовали они в одном весьма опасном деле, совершенно не ожидая случившегося. В тот день босяки подвязались оказать помощь одному знакомому, Фёдору Губову, в небольшом показном хулиганском налёте вблизи тюремной больницы, что стояла в Малом Казённом переулке.

По блатной сказке, как им было обещано при найме на хулиганское дело, должны были попугать одного иногороднего купца, торговавшего овечьей шерстью в Москве, за то, что нахамил какому-то уважаемому человеку.

Однако ни шерстью и ни овцами в том деле не пахло, а только кандалами и пожизненной каторгой.

Прямо на глазах у Беса и Раззявы случилось страшное. Были напрочь зарезаны двое: надзиратель московской полиции, а другой — из кучерского состава.

И убил их лично Фёдор, своей рукой, нисколько не устрашаясь ответа за грех на Божьем свете и уголовного наказания в мирской жизни.

Как босяки узнали после, в тот день спасали одного матёрого оборотня, вроде как в чинах ходившего, но и криминалом не брезговавшего.

Кровь двух почём зря загубленных православных душ весьма плачевно отразилась на крестьянской психике Беса и Раззявы. Может, и с ума бы сошли, но поддержала родимая водка.

Заказчик той хулиганки, что превратилась в кровавый налёт, Фёдор Губов, от греха подальше спрятал босоту после преступления в деревне Котлы, в пустующей избе управителя ныне закрытых свиных боен.

Домишко, в котором они разместились, находился в ведении коммерсанта Конона Прокопьевича Грибанова — хозяина псарни, живодёрни и сырейного производства 15 той округи и использовался как незаконная гостиница для всякого тёмного люда, состоящего не в ладах с полицией.

Босяки пили беспробудно дней семь, и только полностью исковеркав мозги водочной синюшкой, смогли забыть Малый Казённый переулок.

С той поры ни один, ни другой страшные события того дня старались не вспоминать, как будто бы и не было лежащих на земле, истекающих кровью двух полицейских.

Время от времени кошмары снились вновь. Тогда оба уличных воришки опять уходили дней на пять в запой. А из подобного состояния, как правило, возвращались хоть и с ужасной головной болью, но полностью освобождённые ото всяких мыслей,

так как водка любое воспоминание способна погубить, за что ценится и заслуженно почитается в народе как верное лечебное средство.

Как уже было сказано, последние месяцы Бес и Раззява проживали вблизи живодёрни и псарни в деревне Котлы, в грязи, вони, при постоянном лае и скулёже собак, но зато бесплатно и при всяком уважении.

Потому как Губов, что привлекал их на налёт с душегубством в Малом Казённом переулке и поселил при живодёрне, оказался человеком дельным и во многих уличных криминальных подвалах известным. Водились у него связи на Хитровке, в Сокольниках, на Трубной площади, да и в Марьиной роще свои людишки имелись.

В последнее время Бес и Раззява завели себе настоящее коммерческое предприятие, ничем не хуже истинных московских предпринимателей.

Босяки, сговорившись с Кононом Прокопьевичем, начали промышлять кражами породистых кобелей и сук с последующей сдачей в коммерческий оборот. Глубокой ночью выезжали колонной в Москву, каждый из них правил отдельной фурой с запряжённой кобылой из конюшни хозяина псарни и живодёрни.

При них для собственного заработка и, видимо, для хозяйского надзора всегда присутствовал племянник Конона Прокопьевича, Захар, молодой несуразный парень, немного тронутый на голову.

В городе они втроём шли с сетью, как при ловле рыбы, и искали в подворотнях, на помойных местах, возле магазинов, отхожих мест, столбов да под общественными лавками собак и кошек. Только животина попадалась, тут же особым ухватом-крюком прижимали её к земле, накидывали верёвку на шею и уже не соображающую собаку или кошку тащили в телегу, в клетку.

Но ежели собачка попадалась породистая, то ей другой удел был уготовлен. Со всем почётом и аккуратностью отправляли её в особую клетку, почище прежних, а после Грибанову уступали за хорошие деньги. Тот перепродавал животину некоему человеку, Демьяну Ждановичу Соловью. Тот Демьян слыл в округе знатным барышником 16, потому как на всём подряд наживался: шкуры сбывал, контрабандную водку гнал, папиросы толкал, да и прочие запрещённые товары втихую перекидывал из рук в руки.

Барышник, в свою очередь, такой благородной животине присваивал новое имя, при необходимости менял ошейник или надевал новый и продавал как свободную от хозяев.

Потому как даже в собачьем мире существует «табель о рангах», и каждый пёс имеет свою кличку, ошейник, указывающий на статус в обществе, и, конечно же, цену.

Конечно, иногда случался и другой удел у украденных животных: шкуры рыжих и пегих псов прекрасно заменяли лисьи и волчьи на шубах модников или модниц.

Сия коммерция — дело верное и особо не опасное, если, конечно, с благородными господами не связываться.

Был однажды случай, из которого босяки чудом вышли живыми, но с синяками во всю рожу. В один из дней, уже поздно вечером, промышляя, как обычно, ловлей бродячих псов на Тверской улице, наткнулись на благородного рыжего пуделя. Была животина подстрижена, весьма ухожена, в дорогом ошейнике, с блестящей медалькой на шее, шерсть в завитушках, к тому же доверчивая до жути.