Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские

Экипаж двигался в Малый Казённый переулок, и Муравьёв всё больше и больше склонялся к тому, что необходимо следовать по течению и попытаться оправдаться.

Будучи профессиональным полицейским, полковник тщательно вспоминал последние события, воспроизводя их в памяти до мельчайших деталей.

Константин Кузьмич чётко понимал, что его, Павла Шпейера и Екатерину Башкирову пыталась отравить та самая девка, что подавала чай.

Якобы княгиня Мария Долгорукова, как представили ему при встрече эту девицу.

Значит, девка погубила и швейцара, придушила подушкой какого-то молодого человека, видимо, своего любовника, чтобы он не мешался ей под ногами. А суть всё одна — жадность и желание обогащения. Девка явно приложила руку к краже чёрного алмаза «Слеза Денгдита», благополучно ускользнув от Муравьёва и хорошенько надув пару авантюристов — Шпейера и Башкирову. По сути произошедшего было всё понятно. Только вот два вопроса мучили полковника.

Первый — почему его не отравили, а всего лишь усыпили. И второй — где Шпейер и Башкирова. С одной стороны, он понимал, что сейчас главное — опровергнуть подозрения и оправдаться, а с другой — его мучила жадность. Алмаз стоил огромных денег и при грамотной реализации мог позволить ему жить безбедно до окончания жизни.

Так и не найдя ответа, Константин Кузьмич горько вздохнул, вдруг открыл глаза, сел поровнее и основательнее, после внимательно и строго посмотрел на агента, сидящего рядом.

— Ваше высокоблагородие, очнулись! Слава богу! А я вас в полицейскую больницу доставляю, приказ от капитана Сухорукова, — только и промямлил Никодим Скоров.

В присутствии столь высокого чина наглость надзирателя улетучилась мгновенно. Он стал послушным, внимательным и весьма уважительным.

— Как звать-величать? — строго прохрипел полковник.

Надзиратель, вытаращив глаза и попытавшись прямо в коляске вытянуться во фрунт, бодро и зычно представился:

— Никодим Митрофанович Скоров, полицейский надзиратель особой группы полицейского департамента Москвы. Доставляю вашу милость в больницу, а также приставлен для наблюдения и помощи.

Муравьёв вначале хотел как-то ответить, дабы поблагодарить за внимание к своей особе, что-то уточнить, хотя прекрасно слышал все разговоры в апартаментах и после.

Но тут коляска поравнялась с бойким мальчонкой-газетчиком, размахивающим печатным листком и орущим на всю улицу:

— Вниманию достопочтенной публики, жадной до правдивых известий! Спешите, спешите, пока листы ещё теплы от типографских прессов, приобрести свежий номер «Московского листка» — единственного издания, коему ведомо всё, что творится в древней столице! Небывалое событие, от коего кровь стынет в жилах, потрясло первопрестольную! Надворный советник Евграф Тулин, чиновник по особым поручениям уголовного сыска, чьё имя давно известно усердием и проницательностью, едва не пал жертвой злодейского умысла! Страшный взрыв, подобный грому небесному, прогремел в стенах кофейни «СЛАДКIЙ КОРЖЪ», где господин Тулин имел обыкновение коротать часы досуга. Стены дрогнули, стёкла разлетелись вдребезги, мебель обратилась в щепы, а посетители в ужасе разбежались кто куда. И среди этого хаоса, посреди клубов едкого дыма и обломков чудом уцелел сам надворный советник — будто сама судьба хранила его для новых подвигов на благо Отечества!

Газетчик, не обращая внимания на коляску, перебежал перед самой мордой коня на другую сторону улицы и вновь что есть силы заорал, привлекая публику:

— Кто дерзнул поднять преступную руку на служителя закона? Что таится за сим гнусным покушением — личная месть, происки злоумышленников или заговор, грозящий спокойствию всей древней столицы? Вопросы эти терзают умы горожан, и лишь «Московский листок» дерзнёт дать на них ответ! Подробности, свидетельства очевидцев, описание разрушений и первые догадки сыскной полиции — исключительно на страницах нашего издания! Не упустите случая узнать истину прежде других! Спешите в киоски и к разносчикам! Номер расходится с небывалой быстротой!

Константина Кузьмича передёрнуло, сердце забилось в груди, сознание отказывалось верить, что этот человек уцелел. Он был врагом для Муравьёва, и его спасение сулило большие неприятности. Полковник откинулся на сиденье и замер в раздумьях. Подобный поворот судьбы многое осложнял.

— Ваше высокоблагородие, смотрю: опять плоховато вам. Вон как побелели. Потерпите, скоро уже и Малый Казённый, а там дохтора, пилюли. Помогут, поди, уж будьте покойны, — проговорил надзиратель Скоров.

Муравьёв на мгновение задумался, пытаясь разгадать интонацию полицейского: звучало ли в этих словах искреннее сочувствие, или таилась едва уловимая, холодная издёвка. Но в ту минуту разгадывать намерения младшего чина не имело смысла.

Имелись мысли и поважнее.

Экипаж неспешно катился по городским улицам, следуя своим путём. Муравьёв хранил молчание, и лишь его пристальный, хмурый взгляд скользил по домам, мостовым улиц, столбам, театральным будкам и прохожим, спешащим по своим делам.

Константин Кузьмич тем временем напряжённо искал хоть какую-то лазейку, способную вывести из тупика, — и в этот самый миг случилось нечто внезапное, словно резкий поворот судьбы: событие, в одночасье перекроившее весь дальнейший ход дел.

На одной из глухих улиц, близ самого Малого Казённого переулка, где коляска принуждена была замедлить ход, внезапно навстречу полицейскому экипажу выскочил неизвестный налётчик с мешком, надетым на голову, имевшим прорезанные отверстия для глаз.

Ни торговка пирожками, ни праздношатающийся прохожий, ни дворник восточной внешности, подметавший мостовую, — ничто не остановило дерзкого бандита.

Ловким движением он ухватился за упряжь коней и остановил коляску.

В тот же миг, словно по немому уговору, с обеих сторон экипажа на надзирателя Скорова и полицейского кучера набросились ещё двое злодеев, также со скрытыми лицами.

Надзиратель Скоров, человек бывалый и не из робкого десятка, успел лишь обернуться, как дюжий мужик оказался возле него и мощным рывком стащил его с подножки экипажа прямо на мостовую.

Вслед за ним, не успев и вскрикнуть, полетел на камни и полицейский кучер.

Его второй злодей, ростом пониже, но не менее ловкий, ухватил за ворот и сдёрнул с козел одним махом.

Оба стража порядка едва успели подняться на ноги, как на них обрушились жестокие удары. Злодеи втроём били кулаками и сапогами, не давая опомниться, пресекая всякое сопротивление.

Никодим Скоров попытался было выхватить из кобуры револьвер, но тот же самый дюжий мужик, заметив это движение, с размаху ударил его в висок кастетом — и надзиратель, застонав, вновь повалился на мостовую, едва успев подставить руку, пытаясь смягчить удар.

Впрочем, такая уловка ему нисколько не помогла.

Бандит на мгновение замер, глядя на распростёртого надзирателя, затем резко отвёл руку назад — и, не колеблясь ни секунды, с силой всадил заточку прямо под сердце жертвы,

При этом характерно закусив губу до крови и издав приметный громкий выдох.

Надзиратель начал судорожно извиваться, кашляя и разбрызгивая кровь по мостовой.

Не теряя ни мгновения, опять тот же злодей подскочил к лежащему неподалёку полицейскому кучеру. Бедняга, ещё не пришедший в себя после падения, попытался отползти в сторону, но убийца настиг его в два шага.

Тот же холодный блеск стали, тот же резкий взмах руки, тот же характерный выдох — и заточка вошла уже в грудь кучера.

Служащий вскрикнул коротко, жалобно, словно ребёнок, и тут же умолк навеки, раскинув руки на холодных камнях мостовой.

На улице воцарилась мёртвая тишина, столь глубокая и гнетущая, что, казалось, сам воздух сгустился от ужаса. Лишь где‑то вдали, за рядами домов, слышался отдалённый лай собаки, почуявшей беду, да поскрипывал на ветру старый фонарь, раскачиваясь на ржавом крюке. Звук этот, обычно привычный и почти незаметный, теперь отзывался каким‑то зловещим предзнаменованием.

Дворник, тот самый, что ещё минуту назад деловито подметал мостовую, теперь исчез из виду. То ли юркнул за угол ближайшего дома, притаившись в тени, то ли, преодолев страх, бросился за городовым — звать помощь. Однако свисток, висевший у него на шее на кожаном шнурке, так и остался безмолвным: скорее всего, хитрый старик немного выжидал, опасался подать сигнал, боясь привлечь к себе внимание злодеев.

Торговка выпечкой, доселе бойко зазывавшая прохожих, теперь, потеряв сознание от страха, лежала без чувств прямо на мостовой, раскинув руки. Перед ней, рассыпавшись по камням, валялись пирожки — горячие ещё, с румяной корочкой, — но теперь никому не нужные. Кое‑где на них уже успели сесть мухи, а один пирожок подкатился почти к самому краю тротуара, словно пытаясь скрыться прочь от этого страшного места.

Праздно гуляющий мужчина, что недавно неторопливо прохаживался вдоль улицы, немедленно ретировался, едва лишь до него донеслись первые звуки борьбы и крики. Сперва он замер на месте, широко раскрыв глаза и прижав руку к груди, затем, не в силах более выносить страшного зрелища, круто повернулся и почти бегом устремился прочь.

Его шаги сперва звучали торопливо и неровно, потом, отойдя на безопасное расстояние, он замедлил шаг, но всё равно продолжал оглядываться через плечо, пока совсем не скрылся за поворотом.

— Вот вам, Константин Кузьмич, и покер-игра. Первые игроки на вылет. Тикаем! — резко проговорил человек, убивший двух служащих полиции, тут же приподняв мешок с дырками для глаз.

Изумлённому Муравьёву предстал Фёдор Губов, давний компаньон по криминальным делам.

Константин Кузьмич в своё время спас его от неминуемой каторги, после принял на должность в полицию и с тех пор доверял ему как себе. Они были связаны единой верёвкой, совершив вместе не одно преступление.

— Когда вы в эти апартаменты отправились, что в Большом Кисельном, я вслед последовал. Остался на улице, вблизи. Потом, заждавшись вашу милость, хотел уже тоже подняться в квартиру. Но, смотрю, полицейские из особой группы пожаловали. Опять ожидающе томился, ну а после рядом был, когда вас из апартаментов вели под руки. Разговор про тюремную больницу слышал. К удаче, при мне двое подручных имелось. Мы обогнали экипаж и подготовились. Чуйка у меня сработала, сумел рассчитать, каким путём держаться будете, — пояснил Губов.

Муравьёв внимательно посмотрел на двух босяков, испуганно дрожащих и тщательно избегающих смотреть на умирающих полицейских. Их первичная смелость испарилась, как только Губов лишил жизни двух служителей порядка. Одно дело — избить человека, а другое — убить почём зря.

— Это наши парни, свои в доску — на слово можно положиться, не подведут. Правда, на мокром деле нынче впервой — руки ещё не привыкли к лихому ремеслу, сердце, поди, колотится, как у жеребца в галопе. Да ничего, обвыкнутся под доглядом, дело своё узнают, нюх на опасность набьют. Мы их хорошему делу обучим — не тому, что в книжках пишут, а настоящему, чтоб и себя не подставить, и долю не упустить. Тот, что коляску остановил, — Бес, а тот, что кучера на камни бросил, — Раззява. Всё, тикать нужно, неровен час — городовой появится, свидетели же были. Сейчас очухаются и завопят на всю улицу, — отрезал Губов, сплюнув на мостовую.

Выбор был сделан. Бывает, что судьба не даёт права решения и определения поступков, вовлекая человека в лабиринт событий, не имеющих выхода.

Константин Кузьмич когда-то создал из вора и убийцы Губова настоящего оборотня, аж старшего полицейского надзирателя, предоставив высокие права и полномочия.

А теперь этот бывалый преступник под личиной служителя закона без спросу и одобрения решил спасти его, но на самом деле топил в зыбкую криминальную трясину жизни.

Теперь Константину Кузьмичу уже никак не отвертеться от своих прегрешений. Даже если попытаться схватить убийцу и вызвать полицию, ничего не выйдет: Губов не дастся ему в руки. А если и удастся скрутить его с чьей‑нибудь помощью, он тут же на допросе расскажет об их общих криминальных делах.

Прошлая салонная, чиновничья жизнь даже не уходила от Константина Кузьмича, а быстро убегала, растворяясь в хаосе неожиданных событий.

Полковник мысленно попрощался со своим чином, общественным положением, знакомствами и связями, милой и верной любовницей, на которую имел виды.

Но и на такой виток событий у него было припасено всё необходимое: снятый домик на окраине Москвы, запас денег, паспорта на разные фамилии и отличный набор для изменения внешности, не хуже тех, что имелись в гримёрках Большого и Малого театров.

Цель определилась — в ближайшие месяцы найти чёрный алмаз, собрать ещё деньжат и покинуть гостеприимную Россию на вечные времена, может, в туречину или во Францию, к лягушатникам.

— Константин Кузьмич, ваше бродие, тикать надобно. С минуту на минуту городовой пожалует, — жёстко напомнил Губов, облизнув сухие от волнения губы.

Словно в подтверждение его слов, где‑то вдалеке, на соседней улице, прозвенела резкая трель полицейского свистка — им созывали дворников из ближайших домов. Выходило, что кто‑то из сбежавших свидетелей всё‑таки успел подать сигнал в полицию.

Муравьёв не ответил, посмотрел на извивающегося в предсмертных судорогах и брызгающего кровью надзирателя Скорова и почему-то вспомнил, как тот грубо и с наслаждением бил его по щекам.

Константин Кузьмич презрительно ухмыльнулся и плюнул в сторону умирающего.

Бывший полковник никогда никому и ничего не прощал…

Тем же вечером, находясь в скромном домике, что был расположен на одной из окраин Москвы, распивая с Губовым штоф водки и празднуя побег, он читал бульварную газету:

«…Сенсация! Кровавое нападение на полицейский экипаж в сердце Москвы! Читай скорей, почтенный читатель, и трепещи от ужаса — неслыханное злодеяние свершилось средь бела дня в нашем богоспасаемом граде!

По достоверным сведениям, полученным от очевидцев и служителей порядка, сего дня неподалёку от Малого Казённого переулка — места, и прежде слывшего не вполне благонадёжным, — произошло дерзкое нападение на особый экипаж полицейского учреждения.

Экипаж сей, по всей видимости, исполнял поручение чрезвычайной важности: быть может, вёз он особо опасного арестанта, закованного в тяжёлые цепи, а быть может — драгоценные документы государственной значимости, кои могли бы перевернуть судьбы империи!

Точная цель следования пока остаётся тайной для широкой публики, однако сам факт нападения на служителей закона свидетельствует о небывалой дерзости злоумышленников, осмелившихся бросить вызов устоям!

По предварительным данным, со слов героического мужчины, оказавшегося неподалёку, нападавших было пятеро — люди мрачного вида, одетые в тёмные одежды, явно намеревавшиеся учинить разбой. Лица их были частично скрыты шарфами, а в руках сверкали ножи и пистолеты.

Два доблестных стража порядка, находившиеся при исполнении обязанностей, не дрогнули перед лицом опасности. С мужеством, достойным древних героев, они вступили в неравную схватку с шайкой неведомых злодеев. Воздух огласился выстрелами, звон клинков смешался с криками и проклятиями — поистине картина, способная заставить содрогнуться даже видавшего виды человека!

Однако отвага полицейских и, быть может, внезапное появление случайного прохожего заставили негодяев обратиться в бегство. Преследование продолжалось несколько кварталов, но злоумышленникам удалось скрыться в лабиринте узких переулков. По словам очевидца, один из полицейских получил ранение в плечо, но не покинул поля боя, продолжая отважно отражать натиск бандитов.

А может, оба и убиты, дело специально покрыто тайной.

Сейчас вся московская полиция поднята на ноги. Сыскные агенты рыщут по злачным местам — кабакам, ночлежкам и притонам, где обычно скрываются подобные субъекты. Улицы патрулируются усиленными нарядами, а квартальные надзиратели опрашивают свидетелей в надежде добыть новые сведения. Город взволнован. Благонамеренные граждане пересказывают друг другу подробности происшествия, добавляя всё новые и новые жуткие детали. Кто эти злодеи? Что было их истинной целью? И не последует ли новых нападений?

Редакция нашего издания будет следить за развитием событий и незамедлительно сообщит вам о любых новостях. Оставайтесь с нами — и вы узнаете правду первыми…»

Губов в тот вечер, хорошенько употребив горячительного, позволил себе излишнюю дерзость.

Лицо бывшего старшего надзирателя, обычно сдержанное, словно скованное прежней полицейской выправкой, нынче раскраснелось, глаза блестели нехорошим, азартным огнём.

Впервые за всё время их скользкого союза с Муравьёвым он позволил себе хлебнуть водки столько, что язык развязался, а осторожность ушла куда-то в пятки.

Муравьёв, этот важный полковник с повадками хищника, тоже не отставал — опрокинул не один стакан, и с каждым новым глотком его надменная стать будто оседала. Дождавшись, когда хмель хорошенько возьмёт полковника, Губов подался вперёд, упёр локти в липкий стол и хрипло, но твёрдо бросил:

— Я вот что скажу, ваш бродь. Хватит играть в господина и слугу. Теперь мы квиты. Всё, что добудем, — будем делить ровно пополам. Потому как теперича я у вас не служу! Не надзиратель я более и не цепной пёс. Теперь каждый из нас служит друг другу — плечо к плечу, нож к ножу. Такая правда, без прикрас! Я же понимаю, вы неспроста на такой шаг пошли, может, конечно, и я вас подтолкнул. Только сдаётся мне, что замешана тут хорошая деньга. Вы уж и обо мне подумайте. А иначе дорожки наши, неровен час, разойдутся. Хорошо, если по совести раздвоятся, а то всякое бывает.

В словах Губова звучала не просто дерзость — в них слышался окончательный разрыв с прошлым. Бывший полицейский сбрасывал с себя личины почитания старшего и служения закону, словно старое потрёпанное пальто, и примерял на себя новую роль — равного в новом, очень опасном и кровавом деле.

И в ту минуту даже Муравьёв, привыкший повелевать, понял: перед ним больше не подчинённый, а хитрый и бессовестный партнёр, с которым придётся отныне считаться.

Тут бывший полковник, стиснув зубы так, что на скулах вздулись жилы, поймал себя на мысли: раз иного выхода пока не видать, надо обернуть эту грязь себе на пользу. Он вдруг подумал: «Неплохо бы, пока другого выхода нет, приблизить к себе одного из тех босяков, что крутились в том налёте, — дать ему немного деньжат. Да не просто так, а с умом: приставить к Фёдору: пусть по возможности ходит за ним тенью, примечает каждый шаг.

За отдельную плату, разумеется, — чтобы глаза у парня горели не от удали, а от серебра. Хоть вон Раззяву, неплохо он кучера о мостовую хряпнул, хотя погоняло-то совсем пустое».

Глава 4 Похотливая итальянка

…Из Свода законов Российской Империи. Положения о въезде иностранных

подданных на территорию Империи. 1885 год.

«…Иностранные подданные пользуются правом свободного въезда в пределы Российской державы — но лишь при условии надлежащего документального оформления сего права. Для пропуска в Империю иностранец обязан быть снабжён паспортом, выданным российскими посольствами, миссиями либо консульствами, пребывающими при иностранных державах.

Без сего документа пересечение рубежей Отечества не допускается.

Однако выдача означенных паспортов не производится в ряде строго оговорённых случаев:

а) лицам, коим самим правительством поимённо воспрещён въезд на территорию Империи — и чьи имена внесены в особые списки, хранимые в надлежащих ведомствах;

б) лицам, в отношении коих посольства, миссии и консульства, располагая собственными сведениями, имеют основательную причину признавать их неблагонадёжными — то есть могущими угрожать спокойствию государства или интересам общественного порядка;

в) представителям отдельных категорий странствующих людей: цыганам, шарманщикам, разносчикам аптечных материалов, гипсовых фигур и иным лицам, ведущим бродячий образ жизни и не имеющим постоянного занятия — иначе говоря, людям праздношатающимся, чьё пребывание в Империи не сопряжено с полезной деятельностью.

Кроме того, запрещён въезд на территорию России румынским евреям, не имеющим

средств к существованию…»

После того как в начале XIX века многострадальную московскую речку Неглинку окончательно заключили в коллектор, засыпали грунтом и сверху замостили для проезда транспорта, появились новые возможности создания в центре Москвы строений высокой архитектуры. Так, в 1860 году на углу Театрального проезда и Неглинной улицы возвели четырёхэтажное красивое здание гостиницы «Дюссо», очаровывающее массивной лепниной, балкончиками и скруглённым угловым эркером.

Всем своим видом солидное строение свидетельствовало об особом положении в обществе проживающих в нём клиентов. С самого начала существования гостиница могла похвастаться знаменитыми и необычными гостями, притягивала городские богемные сплетни, различные мистические слухи и сально-постельные салонные истории.

Когда-то здесь гостил омский политический каторжанин и прапорщик Сибирского линейного батальона, а в последующем — удачливый и известный писатель Фёдор Михайлович Достоевский с супругой Анной Григорьевной 11.

Злые языки судачили, что все вольнолюбивые принципы сочинителя быстро испарились, как только подуло тюремным ветром и он стал политическим заключённым.

Поэтому через некоторое время осуждённый военным судом господин Достоевский изменил своё мнение о государственном устройстве России, ранее казавшемся ему весьма неправильным, и написал добрые верноподданнические строки, посвящённые царской семье, отчего был прощён с позволением вернуться в светское общество.

Как известно, сплетни — дело паскудное и совершенно неблагородное, но забавное для многих.

Умные же люди, живущие с пользой для отечества и народа, были рады тому, что столь достойный человек и талантливый писатель избавил своё сознание от революционно-террористической гадости и чепухи, на время поработившей его душу.

Проживал в номерах и известный писатель граф Лев Николаевич Толстой.

Вездесущие московские богемные сплетники поговаривали, что Лев Николаевич, посещая ресторан «Дюссо», оплачивал огромные счета.

Однако, кроме досужей болтовни, точных утверждений в столь неуёмной расточительности не имелось.

Сам писатель о подобном не заявлял, хотя, как известно, все господа сочинители склонны к излишнему хвастовству и приукрашиванию собственных похождений.

Шутки ради можно добавить, что с 1873 года, после выхода романа «Анна Каренина», в номерах «Дюссо» «навечно и безвыездно поселились» придуманные герои этой книги: помещик Константин Дмитриевич Лёвин и граф Вронский, любовник очаровательной Анны Карениной, с лёгкой руки тульского писателя ставшие вечными клиентами заведения.

Гостили здесь и многие другие известные граждане России, члены императорской фамилии, генералы, высокие гражданские чины. В том числе имел честь неоднократно проживать известный всему миру герой Балканской войны, генерал Михаил Дмитриевич Скобелев.

В последний свой путь он отправился из апартаментов заведения.

История трагедии такова.

В один из дней своего пребывания в Москве генерал по привычке остановился в «Дюссо». Затем наведался в гостиницу «Англия», что располагалась неподалёку. Там, по версии следствия, был отравлен во время отдыха в кругу близких знакомых, в том числе весёлого и слегка безответственного женского пола.

По этому поводу говорили разное. Некоторые бульварные издания сообщали о германском и британском следе в сей неприятной истории. Ходили навязчивые слухи, что Скобелев замышлял арестовать Государя и заставить подписать конституцию, в связи с этим и потерял жизнь.

Европейские газетёнки писали о связи генерала с нигилистами, последователями философии отрицания консервативных общепринятых ценностей и идеалов.

Многое происходило вокруг известной фигуры генерала, но факт остаётся фактом: трагическое событие наступило во время проживания в «Дюссо».

Не забывали модную гостиницу с первоклассным рестораном и иностранные гости Москвы. Портье, швейцары, горничные и даже кучера, предоставлявшие услуги на этой улице, ради антуража и выручки сносно разговаривали на французском. Официанты знали не только родной язык любителей лягушек и улиток, но и прислуживали во фраках. В холле и других общественных помещениях всегда пахло благовониями и французским парфюмом. Днём играла живая музыка, вечерами исполняли романсы известные певицы из дорого оплачиваемых. Иногда присутствовали и цыгане, но только из самых лучших. К примеру, Соколовский хор, основанный ещё графом Алексеем Орловым-Чесменским в 1774 году. После смерти своего создателя, первого цыганского хормейстера Григория Соколова, этой капеллой руководил певец, композитор и гитарист Николай Иванович Шишкин, унаследовавший и родовую гитару Соколовых.