Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские

Подойдя к лежащему на полу Муравьёву, капитан Сухоруков с надеждой в голосе скомандовал:

— Вот оно как! Живуч, значит, господин полковник, эх, молодец, силён. Дай-ка ему нашатыря, может, вовсе оклемается и заговорит?

Никодим исполнил указание, достав из кармана флакончик с составом аммиака. А после без всякого приказа легко, аккуратно, но с каким-то скрытым удовольствием несколько раз ударил Муравьёва по щекам. Может, пытаясь привести в чувство, а может, от какого-то личного желания.

Муравьёв, видимо, несколько пришёл в сознание, застонал, тяжело задышал, затряс головой, но глаза не открыл.

Скоров поднялся и, ухмыльнувшись, глядя прямо в глаза Сухорукова, заявил:

— Впервые по лицу полковника прошёлся. Уж не обессудьте, не ради смеха, а ради возвращения к жизни. Надеюсь, такое прощается.

Один из агентов, вопросительно посмотрев на начальника, растерянно уточнил:

— Слава богу, жив. Ваше благородие, господин капитан, что делать-то будем? Вряд ли сейчас заговорит. Плох совсем. Может, на квартиру его, там, где проживать изволят, отвезём? Да дохтура вызвать, пусть отлежатся, в себя придут. С другой стороны, нам приказано его арестовать и сопроводить под конвоем в департамент полиции. Если на личную квартиру отвезём, то нарушим указание обер-полицмейстера, вроде как на полковнике большая служебная вина. Его высокопревосходительство генерал Козлов самолично распоряжался. Помните, как в кабинете указание давал?

Титулярный советник Сухоруков тяжело вздохнул и, не проронив ни слова, ушёл в пучину собственных размышлений. Ему вовсе не требовалось чьё‑либо напоминание: тяжкие мысли и без того неотступно терзали его душу, заставляя вновь и вновь искать верный путь в этих запутанных обстоятельствах.

Ситуация являла собой случайный жизненный каприз судьбы, одним словом, дилемму.

Современный читатель весьма образован и знает: человеческая глупость, также всякие заблуждения похожи на капризный туман: то стелются клочьями, то сгущаются внезапно, обволакивая разум мягкой, убаюкивающей пеленой.

Глупость искажает реальность: человек видит не то, что есть, а то, что хочет видеть, или несуществующие страхи.

Последствия бывают плачевны, к примеру, как в этой истории.

Глава 2 Душевные мытарства капитана Сухорукова

… Из циркуляра Департамента полиции и Штаба Отдельного корпуса жандармов № 501. Год 1885-й

«…Сие высочайшее предписание, исполненное строгой государственной необходимости, надлежит блюсти неукоснительно всем чинам, коим вверено бремя производства дознаний. Да будет известно, что при рассмотрении дел о преступлениях, посягающих на незыблемые устои государственного порядка, а равно деяний, с оными тесно сопряжённых, и при тщательном изучении доношений, поступающих на лиц, кои пользуются известным общественным весом или занимают почётное служебное положение, — будь то жалобы подчинённых на начальство, сетования прислуги на строгих хозяев, нарекания арендаторов на взыскательных землевладельцев либо упрёки учеников на суровых наставников, — надлежит с особым вниманием и проницательностью вникать в обстоятельства, кои могли бы пролить свет на существование личных отношений между подателем доноса и тем, на кого он возводится.

Ежели в ходе изысканий откроются признаки личной заинтересованности заявителя, будь то давняя вражда, уязвлённое самолюбие либо корыстный расчёт, — все дальнейшие действия по делу должны быть немедленно приостановлены, дабы без промедления доложить о сём обстоятельстве вышестоящему начальству. В случае же, когда мотивы доноса представляются сомнительными, а душа следователя терзается сомнениями, надлежит немедля истребовать дополнительные сведения: прибегнуть к негласным источникам, кои нередко ведают более, нежели явные свидетели, либо учинить осторожный опрос соседей, сослуживцев и даже домочадцев, внимая каждому слову, примечая каждую перемену в голосе и взгляде.

Цель сего строгого циркуляра — оградить органы полиции и жандармерии от превращения их в орудие для сведения личных счетов, дабы не допустить, чтобы служебное рвение было подменено мелкой местью, а правосудие — искажено страстями. Недопустимо, чтобы лица, занимающие ответственные посты или пользующиеся заслуженным уважением в обществе, подвергались необоснованному преследованию, ибо урон, наносимый их чести, отзывается не только в их семьях, но и в самом строе общественной жизни.

О выполнении сего предписания и о каждом случае, когда в доносе была обнаружена личная заинтересованность заявителя, надлежит ежемесячно представлять обстоятельный доклад в Департамент полиции, прилагая к оному выписки из дел, дабы высшая власть могла удостовериться в чистоте и беспристрастности производимых дознаний…»

О, сколь тернист и полон тревог жребий полицейского в столичном или большом городе! Жизнь его — не чинное шествие по устланным коврами дорожкам, но суровое странствие сквозь вихрь соблазнов, что, подобно манящим огням, таят в себе погибель.

Взятки, кумовство, стяжательство и подношения, вседозволенность властных и испорченность богатых — вот печати греха гордыни. А при этом и самому хочется быть почитаемым и успешным в жизни.

Опасности подстерегают полицейского на каждом шагу — и извне, и из того мира, коему он призван служить и который ежечасно испытывает крепость его души и твёрдость руки.

Сомнения не просто тревожили — они терзали душу капитана Сухорукова и будоражили разум, словно безжалостный вихрь, выворачивая мысли наизнанку и перепахивая сознание вдоль и поперёк. Они вторгались даже в отточенные, выверенные до запятой инструкции и протокольные требования полиции о задержании преступника, заставляя каждый шаг отзываться глухой тревогой.

Дело было не просто необычным — оно пугало своей серьёзностью. Не каждый день перед тобой встаёт задача арестовать полковника полиции, да ещё и исполняющего обязанности начальника московского уголовного сыска. В такой ситуации любая оплошность могла обернуться бедой: если Муравьёв окажется невиновен, а к его персоне отнесутся без должного уважения, можно было нажить в его лице врага на всю оставшуюся жизнь.

Ведь все знали простую, но беспощадную истину: предписания, начертанные клерками и кабинетными теоретиками от юриспруденции, существуют лишь на бумаге.

А должностному лицу криминальной полиции приходится жить и действовать в реальном мире — мире живых людей, противоречивых интересов и зыбких союзов.

От воли и расположения тех, кто наделён властью, напрямую зависели и карьера, и служебное положение, и любые перспективы продвижения по службе.

Адаму Адамовичу Сухорукову доподлинно было известно то, что не знали подчинённые агенты особой группы, и это касалось некоторых интимных особенностей жизни московской богемы.

В русском народе давно известна притча: «Ночная кукушка дневную завсегда перекукует».

Суть тайны была проста и неоспорима.

Господин Муравьёв, кроме собственных немалых связей в московском обществе, был в весьма близких интимных отношениях с одной дамой, приличной во всём, кроме верности семейному очагу.

Дама та, в свою очередь, являлась близкой компаньонкой вдовы Маргариты Оттовны Мамонтовой, достойной, но непростой женщины, весьма уважаемой в высших московских кругах.

Сия Маргарита Оттовна богатства не сколотила, хоть имела купеческое звание. Покойный муж оказался неудачливым предпринимателем и незадачливым семьянином. Благодаря отсутствию коммерческой жилки разорился и влез в большие долги. Скрываясь от преследования кредиторов за границей, пытался отыграться в рулетку в Монте-Карло, но разорился вчистую и не по-христиански покончил с собой, оставив без средств к существованию супругу и маленькую дочку Маргариту.

Но, как говорится, деньги против любви и удачи — что пенная брага супротив прозрачного самогона.

Маргарита Оттовна с тех трагических пор, о которых повествовалось, состояния не нажила, однако, будучи женщиной привлекательной и умной, устроила свою судьбу весьма удачно.

Она оказалась под личной благосклонной опекой обер-полицмейстера Москвы, генерала Козлова, испытывающего к ней искреннюю сердечную привязанность.

Некоторые особо неуёмные злые языки поговаривали, что вторая дочка Маргариты Оттовны очень похожа на Александра Александровича Козлова.

Вот Адам Адамович мысленно и метался, примеряя жизнь к полицейским инструкциям. Тут и без Святого Писания было понятно: обидишь Муравьёва, оскорбишь излишней грубостью и недоверием — и ежели он оправится от служебных претензий, обязательно жди ответный удар.

В то же время не выполнишь приказ генерала — снимай погоны и следуй в лавку каким-нибудь приказчиком при жирном и сытом купце. Гни спину и благодари за подачки.

Куда ни кинь — кругом клин.

Адам Адамович приказчиком служить не намеревался ни при каких раскладах, так как был честолюбив и желал себе достойной карьеры, а в конце службы — полковничьих эполет с годовой пенсией из казны в 700 рублей, да ещё столько же с эмеритальной кассы министерства.

Сухоруков медленно подошёл к одной из художественных копий картины известного мастера Павла Федотова, расположенной на стене. Вроде как погрузился в раздумье о служебных делах.

Как правило, строгая молчаливость начальства завсегда вызывает обширную робость в душах подчинённых.

Капитан подчёркнуто внимательно осмотрел картину. Холст относился к бытовому жанру и имел весьма сибаритское название «Завтрак аристократа».

Адам Адамович прекрасно помнил, что до смерти художника полотно именовалось несколько иначе: «Не в пору гость» или «Ложный стыд».

На картине был изображён обедневший аристократ, тщательно скрывающий свой общественный и материальный упадок. Несмотря на личные неудачи, рисованный герой старался выглядеть щёголем, так как художник одел его в дорогой халат с кистями, шапочку с бухарским орнаментом, шаровары и туфли-бабуши.

На полу картинных, нарисованных апартаментов лежал ковёр с восточным рисунком и стояло модное кресло. Даже пудель кистью маэстро имел очень дорогую стрижку. Однако суть картины была в скрытом обмане окружающего общества. Не всё так, как старается внешне показать молодой человек. На столе можно заметить вывернутый наизнанку пустой кошелёк и кусок ржаного хлеба, которым завтракает герой сюжета. Раскиданные на полу игральные карты подсказывают причину разорения. Азарт — вот причина бедности.

Увидев давно знакомый сюжет, Сухоруков вдруг подумал:

«Вот она, жизнь. Сегодня квартира, персидский ковер, тюбетейка, ласковый до паскудства пудель под ногами хлыщется, а завтра — гроб, сырая земля, поминки, и тот же пудель опорожнится на могилу хозяина. У собаки-то мозгов нет. Бедность сама по себе не приходит. Причиной является глупый азарт, личная слабость, ненужная честность да прочие жизненные ошибки. Одной службой Богу, Царю да Отечеству сыт не будешь».

Решение принимать всё одно было нужно. и капитан Сухоруков, как издавна заведено среди российских чиновников любого ранга, решил воплотить суррогатное решение. На его хитрый замысел, состояло оно из смеси уважения к чину и неукоснительного исполнения инструкции с возложением ответственности на циркуляры старшего начальника.

Повернувшись к ожидающим подчинённым, ещё раз посмотрев на лежащего натужно дышавшего полковника Муравьёва, Адам Адамович хриплым от волнения голосом произнёс:

— Вот что, братцы! На похожую тему недавно циркуляр министра из Петербурга прислан, а там почти такой случай и описан. Виновен Муравьёв или нет, рассудит его Высокопревосходительство генерал Козлов. Мало ли что там надворный советник Тулин написал в письме, может, личная неприязнь, служебная обида или замешана какая-нибудь женщина?

Хотя, если в том предсмертном докладе правда, лучше Константину Кузьмичу не просыпаться от болезненного сна — посадят, и на всю жизнь. За такие провинности не милуют. Домой господина коллежского советника нельзя везти, там сейчас обыск проходит. Да и ежели отвезём на личную квартиру господина полковника, тогда мы действительно вроде как своевольничаем. Подобное, конечно, в нашем случае недопустимо. Но и бросать человека без медицинской помощи не с руки, не по-божески как-то подобное. Что скажете?

Подчинённые смиренно молчали, стараясь уяснить запутанный ход мыслей капитана. Только Никодим Скоров вполголоса пробурчал:

— Эх, запутал, господин начальник. Я к тебе и эдак и так, а ты ко мне ни так и ни сяк, а наперекосяк. Ничего нашему скудному умишке непонятно. Попроще бы, да, братцы?

Адам Адамович опять проглотил насмешку надзирателя, только лишь определил:

— Ежели попроще, тогда так. Вот что, Никодим Митрофанович, ты спас полковника, ты его и вези в полицейскую больницу Фёдора Гааза, что в Малом Казённом переулке 10. Сие учреждение находится в ведении Комитета попечительства о тюрьмах, и в нём содержатся арестанты. Если умом пораскинуть, подобное означает ту же особую изоляцию, что в Бутырском замке или в Московской исправительной тюрьме. Думаю, что генерал, если бы знал, в каком состоянии мы нашли Константина Кузьмича, одобрил бы наш поступок. Полковник Муравьёв — человек в нашем деле не последний, много лет отдал бескорыстной борьбе с преступниками и до сей поры себя ничем не запятнал. Может, и это обычный поклёп. Я по прибытии в управление постараюсь убедить Александра Александровича в нашей правоте, он человек понимающий, не самодур.

— И так, да не так, и то, да не то! Сравнили вы, ваше благородие, тюрьму с больницей. По-вашему, всё едино: и хрен с хвостом, и морковь с ботвой, — дерзко рассудил Никодим Скоров, ухмыльнувшись.

— Не бурчи, хватит дерзости плести. Ещё раз говорю: оклемается полковник, оправдается, опровергнет обвинения — будет тебе благодарен по гроб жизни за своё спасение. А уж ежели посадят господина Муравьёва в тюрьму, в кандалы и на каторгу, то перед Богом заслужишь прощение грехов, — строго продолжил капитан.

— Каких же грехов? Я все посты соблюдаю, в церкви тоже бываю согласно правилам благочестия, — глуповато уточнил Скоров, явно издеваясь над начальником.

— Ты что, окаянная дурашка или тот белый пудель, что на картине намалёван? Мозгов вовсе нет? Всяких разных грехов тебе Господь сполна отпустит. За спасение человека полагается полное прощение и всяческий общелюдской почёт, — то ли серьёзно, то ли шуткой ответил Адам Адамович.

— Я вроде бы не по части охраны подозреваемых, я в сыске состою. Да и неверно это: распоряжение его высокопревосходительства генерала Козлова нарушать. А вдруг сбежит или убьёт кого? Господин полковник всё же под подозрением, — заартачился Скоров, не желая сопровождать Муравьёва, находящегося в бессознательном состоянии.

Один из агентов, видимо, желая услужить начальнику или имея зуб на бойкого Никодима Скорова, тут же вмешался:

— Правильно али неправильно, только старшим виднее. Вы, ваше благородие, всё верно делаете. В больнице и полицейский пост имеется, если что неладно сложится. А генералу можно доложить: мы по-другому не могли, лежачего же не везти на допрос, не по-христиански. Ты, Никодим Митрофанович, не артачься, исполняй, и всё на этом. Полковник — человек благородный, не отмороженный босяк и не уголовник, чтобы убегать. Он честь и чин имеет. Россия хоть и большая, да от царя некуда скрыться. Имперский розыск любого найдёт, и господин полковник о том, как никто другой, знает. Ишь, придумал: убьёт, сбежит! Как язык вывернул такое?

Сухоруков благодарно кивнул подчинённому, одобряя своевременное вмешательство в разговор, и поставил окончательную точку:

— Вот что, Скоров, болтовню отставить. Исполняй. Возьми один экипаж из двух и мчись в тюремную больницу. Думаю, справишься, риску нет. Сам останься там для надзора за полковником до особого указания. Да пусть в самую лучшую палату поместят, вниманием окружат согласно высокому чину. Мы сейчас обыск здесь учиним, поставим местного урядника за трупами надзирать, а сами в департамент последуем, к генералу. Как только доложу, так сразу тебе весточку и пришлю. Пусть господин обер-полицмейстер и решает, как далее быть!

— Кстати, а где же иностранцы, граф и графиня де Ассаб? По их же души мы сюда направлены, а их и след простыл, — удивлённо уточнил один из полицейских агентов, видимо, вспомнив суть и цель прибытия в данные апартаменты.

Сухоруков задумчиво ответил:

— Какой граф? Какая графиня? По словам покойного надворного советника Тулина, это международные преступники Павел Шпейер и Екатерина Башкирова. Создатели и бессменные лидеры банды «Червонных валетов». Жаль, что в наши руки не попались, сбежали до приезда. Каторга давно по ним плачет. Если их тут нет, то вот вам и убийцы швейцара и бесстыжего мазохитика. Дело, кажись, раскрыто прям по горячему. Отравили, придушили, а потом и сжечь хотели. История известная, опробованная и прокрученная не одним поколением бандюг. Ставишь свечи, а вокруг обливаешь маслом, чуть подальше — керосином. Когда свечи истлеют, то пламя перейдёт на ковры, а дальше, глядишь, и вся квартира или дом запылают. Преступник тем временем где-нибудь среди народа ошивается да позаметнее себя ведёт: алиби, значит, себе готовит.

Снова желая услужить начальнику и проявить себя, недосказанную мысль Сухорукова подхватил тот же подчинённый:

— Так и есть, господин капитан. Точно так, к цыганке не ходи и на гуще не гадай. Видимо, полковник намеревался задержать подлецов, а они его того, отравили. Эти господа долго жили за границей, а иностранцы издали травить умеют. Я тут недавно читал в одной газете, что у них имеются приспособления для травли неугодных, в специальных малых баллончиках. Издали пустил струю — и всё, наповал, отправил на кладбище.

Адам Адамович кивнул головой в знак согласия и продолжил:

— И ещё одна неясность имеется! Для меня — большая тайна. Я всё про донесение от Тулина думаю: правда или ложь? Сам-то господин надворный советник взорван, подтвердить свои слова не сможет, а Муравьёв, скорее всего, оклемается. Слушать будут того, кто жив, а не того, кто мёртв. Тем более нужно везти Константина Кузьмича в полицейскую больницу: как бы господин полковник вместо предателя героем не оказался.

Высказавшись, Адам Адамович ещё более строго посмотрел на агентов и особо — на поперечного надзирателя Скорова. Более не оставляя ни малейшей возможности к оспариванию своих слов, приказал:

— Никодим Митрофанович, исполнять приказ! А вы, господа, помогите, один-то Скоров такого борова, тьфу ты, господина полковника не вынесет из апартаментов. Берите уважаемого Константина Кузьмича под руки — и аккуратно в экипаж. Да смотрите, не уроните. Он потом всем нам спасибо скажет, а особливо агенту Скорову. Повнимательнее там, чтобы зеваки не узнали господина полковника, чин у него высок, да и статейки в газетах нам не нужны. За такой подрыв уважения к полиции генерал по голове не погладит.

— Довела до скудности наша баба Маша, с потолка свисает грязный хрен, а в углу белеет простокваша, — прошептал Скоров, чертыхнулся и, попросив помощи, начал поднимать массивного Муравьёва с пола.

Получилось сие действие необычайно легко, как-то само собой. Через несколько минут оказался Муравьёв с помощью агентов особой группы в служебном экипаже.

Аккуратно расположив задержанного высокого чина на сиденье и сев напротив, надзиратель приказал полицейскому извозчику везти быстро, но аккуратно в тюремную больницу, что стояла в Малом Казённом переулке.

Экипаж плавно тронулся с места, Муравьёв неспешно и незаметно приоткрыл глаза.

Его взгляд, осторожный и расчётливый, скрытый от Никодима Скорова, скользнул по убранству коляски, задержался на прямой спине кучера, затем переместился на фигуру своего конвойного, определённого судьбой.

Полковник даже на минуту не допускал мысли о поражении — воля и внутренняя энергия, которыми обладал Муравьёв, были слишком велики.

Константин Кузьмич хладнокровно анализировал ситуацию, взвешивая возможности: его разум методично искал путь к победе — пусть даже временной, но достаточной, чтобы переломить ход событий.

Ничто не могло остановить этого человека — ни кровь, ни совесть!

Глава 3 Медвежья услуга

…Из циркуляра Департамента полиции и Штаба Отдельного корпуса жандармов № 147. Год 1885-й

«…Всем участковым, приставам, околоточным надзирателям и полицейским чинам города Москвы.

В последние месяцы в Москве отмечено значительное увеличение случаев бесчинств на улицах и дерзких нападений, совершаемых с явной целью ограбления. По собранным сведениям, преступления эти происходят преимущественно в поздние часы вечера и раннего утра, в отдалённых и малоосвещённых частях города, а также при проезде через пустынные места и переулки. Злоумышленники, зачастую в числе двух или более лиц, останавливают экипажи, угрожая извозчикам и пассажирам оружием либо грубой силой, отнимают деньги, драгоценности и иные ценные предметы, после чего скрываются в ближайших закоулках. В некоторых происшествиях пострадавшими оказываются почтенные граждане, дамы и даже лица духовного звания.

Сим циркуляром предписывается:

Усилить ночное патрулирование в неблагополучных частях города, особенно в Замоскворечье, Рогожской и Пресненской частях, а также вдоль окраин и у больших дорог.

Назначить дополнительные конные разъезды для объезда отдалённых улиц и переулков в поздние часы.

Обязать извозчиков немедленно сообщать в ближайшую полицейскую часть о всяком случае нападения либо подозрительном поведении лиц, подстерегающих экипажи.

Расставить в опасных местах скрытые караулы из опытных полицейских чинов для поимки злоумышленников на месте преступления.

Призывать граждан к осторожности: рекомендовать воздерживаться от позднего проезда в одиночных экипажах без особой нужды. Либо передвигаться с достаточным сопровождением. Всем чинам полиции надлежит исполнять эти распоряжения с особым усердием и бдительностью, памятуя о священном долге охранять безопасность и спокойствие жителей столицы...»

Экипаж стремительно катил по оживлённой улице. Муравьёв тайно рассматривал дорогу. Мимо мелькали фасады домов — то старинные, с резными наличниками, то новые, выкрашенные в яркие цвета. Прохожие расплывались в неясные силуэты, вывески магазинов сменяли друг друга, а тени от деревьев ритмично скользили по стенкам экипажа.

На самом деле Константин Кузьмич уже давно пришёл в сознание, почти сразу после появления полицейских на квартире.

Чувствовал себя весьма плохо, однако совершенно не желал проявляться, предпочитая очень внимательно слушать болтовню чинов особой группы. Возможно, доза яда, принятая за чаепитием, не подействовала на массивное тело полицейского, а может, и не яд то был вовсе, а большая доза неизвестного снотворного.

Редкий бандит рискнёт сопроводить в иной мир полицейский чин. Ибо после, чтобы больше таких мыслей даже не было ни у одного злоумышленника, будет делом чести каждого стража порядка найти виновного и наказать любого причастного к подобному вопиющему преступлению. Это знал всякий и каждый в криминальном сообществе Москвы.

Но иногда бывает, что какой-нибудь первоходок от глупости, страху или ещё по какой-нибудь душевной причине способен взять грех — погубить чужую жизнь.

Пока полицейские осматривали комнату за комнатой, делая выводы о случившемся, полковник, лёжа на полу, изображая человека, потерявшего сознание, мучительно искал выход из сложного положения, в котором оказался волей случая и личных неуёмных амбиций.

И сейчас, в дороге, время ещё имелось: от Большого Кисельного до Малого Казённого переулка, где стояла тюремная больница, было без малого шесть вёрст. С учётом улиц, полных экипажей и снующих по всяким делам горожан, до нужного места они могли приехать не раньше, как через час с четвертью.

Вначале Константин Кузьмич решил предстать перед обер-полицмейстером Москвы, генералом Козловым в попытке оправдаться. Ему, достаточно опытному полицейскому, было понятно, что после письма сыщика Тулина обер-полицмейстеру дни его карьеры сочтены. Начнутся проверки, найдутся недоброжелатели, конечно же, выявятся нарушения. Но служба — не самое главное. Важнее вольготное житьё и деньги, без которых счастливая и сытая жизнь никак не сложится.

Как он слышал, в кабинете проходил обыск, и там могли найти некоторые компрометирующие бумаги. Но на судебное дело, а уж тем более на каторгу подобное никак не тянуло.

Однако не всё было потеряно, совсем не всё.

Константин Кузьмич мог, используя связи и взятки нужным людям, легко повернуть вспять многое, уйти в отставку и сохранить свободу, очернив мёртвого Тулина и открестившись от обвинений.

Имелся и выход на самого обер-полицмейстера генерала Козлова. Беседа с невенчанной женой генерала, Маргаритой Оттовной Мамонтовой, могла изменить взгляд генерала на данную ситуацию в более благую сторону.