Последняя гастроль. Часть I. Дела Московские

Пуделёк сам подбежал, когда они с сетями шли у одного из домов в поисках брошенок. Жадность сгубила, схватили они того пуделя и намеревались в клетку посадить. Да тот завизжал недурно, как будто бы учуял свою нелёгкую судьбу. Потому как такую шкуру можно было бы вместо каракуля запросто продать какой-нибудь неразборчивой, жадноватой, но модной мещаночке.

Так вот, когда они потащили животину в клетку, выбежал хозяин, расслышав голосок своего пуделька. Видимо, собаку выпустили на улицу по естественной надобности и караулили в ожидании прибытия домой.

Хозяин оказался непростым — отставным майором. И выскочил он не с пустыми руками, а с ружьём. В общем, стрелять не стал, но умудрился Раззяве морду прикладом разбить так, что тот недели две из избёнки, что вблизи псарни стояла, не высовывался.

Четыре месяца назад вдруг опять, как чёрт из табакерки, появился Фёдор Губов и нанял на небольшое дело, заключавшееся в слежке и устрашении одной дамы.

Отказать не смогли, побоялись. Только попросили более втёмную, как при давнем налёте, с ними не играть.

На что Губов, поигрывая острой финкой и явно издеваясь, исполнил какую-то блатную частушку и предложил встретиться с тем самым господином, что явился причиной всех бед, опутавших Раззяву и Беса в последние месяцы.

Цели не объяснил, а может, и сам не знал.

В тот день босяки меж собой прилепили Губову кличку, определив как Рыжего Цыгана. Любил тот одеваться на манер свободного племени: в шаровары да рубашку из блестящей ткани, сапоги в гармошку, называемые «прохорями». Только шляпу не носил, предпочитал вместо неё кепку-восьмиклиночку. Имел Фёдор, как заведено у манушей, и золотой зуб на фоне остальных, почерневших от чифиря, хотя Губов явно никакого отношения к цыганам не имел, так как был от природы рыжим.

Встреча с тем самым бывшим полицейским чином, что явно от судьбы по пятам улепётывал, гладко прошла. Случилось это на окраине Москвы, со стороны Котлов, не особо далеко, но в глухом углу. Там ни души, ни скрипа колёс, ни случайного взгляда — только серые заборы да кривые переулки.

Тот господин представил себя уважительно, Константином Кузьмичом, а к ним обращался по уличным кличкам. С Бесом разговор вышел короткий, как щелчок кнута: пара слов, косой взгляд — и разошлись, будто и не встречались вовсе.

А вот с Раззявой дело затянулось — сидели, перекидывались фразами, да так, что время будто в карман спряталось. О чём там они тёрли с этим бывшим чином из полиции — для Беса и Губова так и осталось тёмной загадкой.

Позже Фёдор, не выдержав, прямо в лоб спросил у Раззявы: мол, чего это вы столько времени языками мололи?

Раззява только плечами повёл да буркнул, будто отмахиваясь от назойливой мухи: дескать, о прошлой жизни болтали, да про пчёл, да про валенки всякие. Мол, господин-то, видать, по сельской жизни соскучился, вот и выспрашивал, как там в полях да на пасеках жизнь течёт.

Только вот Губову, видимо, эта байка совсем не по вкусу пришлась, и с той поры, показалось Раззяве, Фёдор стал относиться к нему весьма подозрительно.

Несмотря на свои житейские неудачи на криминальном поприще, каждый из уличных босяков считал себя истинным вором и настоящим московским прожжённым уркой, что они постоянно старались доказать друг другу.

Бес был старше Раззявы всего на один год, но стремился выглядеть поосновательнее, хмурым, бывалым, опасным и колючим. Предпочитал одежду по господской моде, потому носил старый потрёпанный костюм-тройку, шляпу и туфли. На более презентабельную одежду средств не хватало.

Если сказать по правде, уличный босяк Бес имел кличку Слюнявый Бес. Такое несуразное погоняло он приобрёл за постоянную неуспокоенность и брызганье слюной при разговоре. Однако Слюнявым Бесом его называли за глаза, а при общении ограничивались второй частью клички, так как в целом был он малым крепким и драться умел задиристо и устойчиво к боли.

Раззява своё погоняло получил за сохранившуюся с детства привычку держать рот постоянно приоткрытым. Естественно, ему такое имя не нравилось, однако улица и подворотня один раз награждают прозвищем и навсегда.

Паренёк предпочитал уличный стиль в одежде и вертлявость в жизни. Вот и сейчас на голове босяка красовался модный картуз, на плечах — однобортный выцветший жилет из потрёпанного бархата, надетого на чёрную рубаху. Шаровары, заправленные в сапоги, дополняли вид уличного прохвоста.

Эти московские пройдохи, проводя время в ожидании объекта слежки, обменивались своими мыслями, в основном обсуждая увиденное. Любой образованный человек посчитал бы эти размышления крайними глупостями, но босякам подобное даже в голову не приходило.

— Слушай, Бес, ведь как жируют ветошные в этом универмаге. Говорят, здесь всё купить можно, первостатейное барахлишко водится: от пошивочной иголки до кровати, от носков до всякого женского исподнего прикида, от коровьего дойника до германского ружья. Жаль, с нашими пятаками делать там нечего, да и рожей не вышли. Эх, б…, толстожопые, придёт наше время, покрошим хари господские. Вон в Питере есть правильные господа, Сашка Ульянов и какой-то Петька Швырёв 17. Говорят, царя хотят коту под хвост отправить. Вот бы нам таких поболее в Москву. Я бы им помог! Анархия — мать, а монархия — злая мачеха, — рассуждал Раззява, жирно покрыв матерными словами входящую и выходящую публику.

Напарник промолчал, лишь нервно потряс головой в знак поддержки и смачно плюнул в какого-то пузатого концертиста, разодетого во фрак, белую рубаху и брюки с атласными лампасами. Рисованный артист сыто, нагло и пренебрежительно улыбался босякам с наклеенного плаката, размещённого на театральной будке, призывая посетить концерт Русского музыкального общества.

Раззява хохотнул и, весело качнув головой, поддержал приятеля:

— Дельно, Бес! Прямо в брюхо попал. Ишь, лампас натянул, словно генерал! Этот пентюх, что на плакате, только хреном груши и околачивает. Стучит пальцами по роялю или рот разевает, как глушёный карп, и более ничего. Лучше бы валенки подшивать научился. Много таких танцоров-горлопанов развелось на Москве, только народ объедают! Если по мне, так балалайка или деревянные ложки роднее. Эх, люблю!

— Ты ложки признаёшь, а людишки вот роялю признают, каждому своё. На то есть человеческая романтизма, — ответил Бес, вновь сплюнув на брюхо рисованному певцу.

— Ну и хрен на эту романтизму. Я наши деревенские песни уважаю, к примеру: «Стоит халупка да завалинка в деревеньке Анинка, там живёт старик Авдей — почитатель голубей. Знаменитый дед Авдей также любит лебедей: берёт пташек по одной, гладит, вертит и орёт как заводной. Эх, Авдей, дави сизых голубей, белокрылых лебедей и прочих белендей…» — с такой присказкой Раззява тут же, не обращая внимания на общество, отбил уличную чечётку.

Бес мрачно насупился, он явно не одобрял танцы на улице, на глазах у прохожих и городового. Хмыкнув, сквозь зубы проговорил:

— Хватит пылить. Ты бы вертлюгой лучше крутил, чем вола водить, да за серым барином поглазастее посматривал, ненароком подойдёт и проверит документы или спровадит от будки 18. Успокойся, вон швейцар внимание на нас обратил, заметил твои кульбиты. Лишний понт ни к чему, тут не кабак. Место хорошее, если изгонят, тогда где будем бабу высматривать? Думай головой, а не шапкой.

Высказав претензии, Бес достал из карманов штанов мятую пачку третьесортных, по две копейки за десяток, папирос «Винтъ» и, вытащив одну гильзу, закурил.

— Эх и гадость, от такого табака даже мухи и комары летят прочь. Собаки на псарне лучше пахнут, — съязвил некурящий Раззява, помахав перед собой, отгоняя дым.

Бес окинул приятеля презрительным взглядом, и Раззява сразу изменил тему бездельного трёпа, перейдя на окружающих:

— Ладно, ладно! Слушай, Бес, я вот смотрю, смотрю за этими харями, что швейцарами кличутся. Всё же хитрые, суки. Если господа прибывают в колясках, с парой лошадей под оглоблями, и кучер первостатейный, тот, что худой, как вилы, бежит встречать, чуть ноги не сломает. За пятак и поклонится, и даме ручку подаст, у мужчины саквояж примет, пыхтит, потеет, готовый всяко услужить. А если на одиночке кто подъедет, сразу морду с презрением воротит. Дюже мерзкий тип. Дело сделаем, надо будет хорошенько отоварить его в подворотне да чаевые забрать. Второй-то швейцар не такой: гордость имеется, не суетится под клиентов, хотя оба козлы бескопытные.

От нечего делать и возмутившись угодливым поведением служки, босяк тут же плюнул в сторону двух швейцаров, стоящих на входе в универмаг.

— Раззява, хватит, говорю, пылить, на деле же, а не картошку с капустой жрём. Ты что, больной, слов не понимаешь? Если девку упустим, тогда и деньги пропадут, и от Рыжего получим по самые-самые. Нам надо сделать то, что обещали: чуть придушить в подворотне. Вещички купленные частью отобрать, частью попортить и пару слов на ушко шепнуть, — нервно ответил Бес, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

Он в этот раз числился за старшего по исполняемому делу, поэтому позволял себе начальствующий тон.

Главного среди двух босяков определял не авторитет, а случай. Кто добыл криминальный подряд на работы и нашёл клиента, нанявшего на паскудное задание, тот получал большую часть денег и являлся старшим до исполнения поручения. В этот раз немного было по-другому, так как старшего определил сам заказчик слежки.

— Ладно, ладно. Но я тебе так скажу: улица — она для всех и для всего. Здесь и пошуметь можно, и поплясать. У нашего брата хором, как у богатеев, нет, где же ему разговеться? Бес, а Бес, слушай! Я вот никак не пойму, чего это Рыжий Цыган сказал прижучить бабу только после универмага, когда домой возвращаться будет? И даже место определил. А почему сразу было нельзя? Вот ведь весь день пасём эту корову, то она чай с пирожными пьёт, то в дамский салун забредёт. А можно было давно припугнуть. Ведь не для того же цыган так замыслил, чтобы нам бабское исподнее после покупок в подворотне забрать, — лукаво уточнил Раззява.

— Да хватит уже скоморошничать. Нам какое дело до него? Платит хорошо, вот и ладненько, пусть и вожжи держит. Язык — что помело, одного ушлого дядю такое дело до могилы довело, — сердито ответил Бес, затянувшись вонючей папиросой.

— Будет тебе, Бес, пылить. Хватит уже. Кстати, этот Рыжий — он из чьих, ветошный или из наших, блатовых? На Хитровке говорят, что он вообще бывший борзой 19, — задумчиво уточнил Раззява, мерзко хохотнув в конце, видимо, подумав о женских аксессуарах.

— Я почём знаю, кто он! Борзой или ещё какой! Рыжий — мужик бывалый, многих уличных знает, как тебя. С таганскими, мариинскими, грачёвскими и хитровскими кумовство водит. Сдаётся мне, он и с венгерскими цыганами знается, а у тех кокаина и морфия в достатке. Говорю, хватит лясы точить, добазарились уже, вон серый барин в нашу сторону ковыляет, — недовольно ответил Бес, брызгая слюной и мотая головой из стороны в сторону.

— Да не беги в кусты, дело будет в лопухах, за нами бед не числится. Ну изгонит серый барин от будки, перейдём к другой. Улица для всех, а не только для приличных. Давай, как только возьмём бабское исподнее, что она сегодня купит, сразу на гомуз барыге сдадим? 20 За него хорошо отвалят. В этой лавке «Мюр и Мерилиз» дерьма не держат. Опять же исподнее неодёванное. Только я себе возьму кое-что, в мою честную долю. Одной девахе, Машке, презентую, по душе мне она, — заявил Раззява, не желая прислушиваться к словам старшего и вновь пренебрегая осторожностью.

— Машка, Машка! Что, девка из новых шмар? Тощая шкица с Тверской? 21 Та, которая недавно на панель вышла, целка тайная? 22 Но она же малая совсем? Да и косоватая малость, всё в левую сторону смотрит, — удивлённо уточнил Бес.

Он проследил за движением городового и, как только тот изменил маршрут и отвернулся от босяков, наградил смачным плевком уже лицо клоуна, ярко намалёванного на плакате той же театральной будки.

— Сам ты дурак малолетний, а она законная бланкетка, просто выглядит пацанкой 23. Порода такая! Малая собачка до смерти щенявой кажется. Подожди, станет ещё дамкой-мамкой в борделе на Тверской. Машуля всем сильна: и передком, и задком, и умом Господь не обделил. Гамуры 24 бы стакан да пташку-Машку за белую ляжку! Ты про неё не вякай впредь, морду на холодец покрошу и мочой залью, — злобно ответил Раззява.

Он явно чувствовал к проститутке сердечное влечение и душевное томление, если так рьяно защищал от неприятных слов, которые панельной девахе было не суждено услышать.

Любовь — сложная и неизведанная суть жизни, тайна, над которой веками бьются поэты и философы.

Порой она похожа на болезнь: не признаёт нравственных правил общества, игнорирует условности и законы, восстаёт против шаблонов и ожиданий.

Любовь вспыхивает вопреки разуму, сметая барьеры приличий и расчётов.

Но именно в этой необузданности — её великая ценность.

Состояние любви дорогого стоит: она опьяняет, словно редкий аромат, возвышает душу над буднями, меняет человека до неузнаваемости и, словно скульптор, создаёт из него новую личность.

Тот, кто никогда не испытывал этого чувства — взаимного или безответного, светлого или мучительного, — прожил жизнь лишь наполовину!

Для любви вовсе неважно: дама — проститутка или честнейших правил. У любви таких критериев просто нет, их придумали люди!

Глава 6 Хулиганка на Плющихе

Сыскная часть города Москвы. Ориентировка для нужд службы и поимки подозрительной особы.

«…Доводим до сведения всех чинов полиции, а равно и благонамеренных граждан, что на Плющихе замечена женщина, по виду нищенка или бездомная, ведущая себя весьма странно и подозрительно.

Приметы означенной особы:

Возраст: на вид не менее шестидесяти лет.

Внешность: невзрачная, сгорбленная, с явной сутулостью; движения нервные, словно судорожные, будто от недуга или душевного волнения.

Одежда: на голове чёрный платок, накинут небрежно, так что края его закрывают часть лица; на плечах — бесформенная куча поношенной одежды, похожая на старый плащ, вся в заплатах и пятнах, как у людей низкого состояния.

Ноги обтянуты поношенными чулками; обувь разбитая. Ступает тяжело, шаркающе, словно с трудом передвигается.

При себе имеет плетёную корзину, наполненную разным тряпьём и мелкими предметами неизвестного назначения; корзина почти всегда при ней и, по всему видно, служит ей опорой или необходимым спутником в странствиях.

Особые приметы и поведение:

Постоянно кивает головой, будто в забытьи или в состоянии помрачения рассудка, и шевелит губами; невозможно определить с расстояния, говорит ли что-либо, бормочет молитвы или напевает песню.

Взгляд, насколько можно разглядеть под платком, неподвижен и устремлён в одну точку; при приближении посторонних не проявляет ни страха, ни любопытства, словно вовсе их не замечает.

Предписывается: при обнаружении означенной особы немедленно задержать и препроводить в участковый дом для выяснения личности и причин столь подозрительного поведения. Обратить особое внимание на содержимое корзины и на то, не скрывает ли женщина под одеждой каких‑либо предметов запрещённого или сомнительного свойства.

Допросить ближайших обывателей, лавочников, трактирщиков и хозяев ночлежек: не видали ли они прежде сей старухи в окрестностях, не заходила ли она в местные заведения, не вступала ли в разговоры с малолетними или иными слабонервными особами. О всяком замеченном случае немедленно донести в сыскную часть с подробным описанием обстоятельств.

Отмечается: означенная женщина подозревается в причастности к делу особой важности, а именно — в совершении тяжкого преступления, подробности коего в интересах следствия пока не разглашаются. Посему всякие меры к её задержанию и доставлению в участок должны быть приняты с усердием и расторопностью…»

Раззява был себе на уме, по собственному мнению, этакий ловкач: не дурак, не простак, а такой, что каждую фразу примеряет, будто сюртук перед зеркалом. Любил он казаться разбитным, весёлым, лёгким на подъём — чтоб рука сама тянулась хлопнуть его по плечу, чтоб в компании его встречали смехом, а не прищуром.

В этом и была его хитрость: проще жить, когда все думают, что ты просто балагур.

С тем чином, что он когда-то выхватил из лап конвоя в лихой заварухе, у Раззявы сошёлся особый расчёт. Раз в неделю, а то и пореже он приносил Константину Кузьмичу вести с живодёрни, рассказывал, чем дышит Грибанов, какие делишки крутит Фёдор Губов, где собираются тёмные компании и куда тянутся ниточки чужих замыслов. За эти сведения ему хорошо платили, и это радовало сердце и грело живот.

О том, что Раззява подбрасывает сведения чину, никто из братвы и не догадывался. Да и как догадаться, если босяк завсегда ходил один. Прежде чем свернуть за угол, оглядывался, проверял, не тянется ли за ним хвост, не мелькнёт ли знакомая тень в переулке.

После речей о малолетней проститутке Бес посмотрел на приятеля долгим, угрожающим взглядом, но ничего не ответил. Может, и быть бы скандалу, но тут прямо перед ними появился мальчишка газетчик, вихрастый, в кепке набекрень.

Паренёк остановился у театральной будки и, размахивая несколькими экземплярами «Московских губернских ведомостей», задорно прокричал:

— Сонька Золотая Ручка — год как на свободе! Год тому назад совершилось дерзкое бегство из Иркутской каторги известной воровки и мошенницы Шейндли-Суры Блювштейн, коя в воровских притонах слывёт под кличкою Сонька Золотая Ручка. И что же видим мы? Преступница доныне не поймана, шляется где-то по городам и весям, морочит честных людей, обирает их до нитки. А полиция будто и не замечает сего позора. Ни сыщиков рьяных, ни облав, ни распоряжений строгих. Всё тихо, всё смирно, будто и нет никакой Соньки. Доколе будем мириться с таким бездействием властей? Доколь отъявленные мошенники будут глумиться над законом…

Городовой, расслышав крики торговца прессы, тут же направился к месту размещения театральной будки, видимо, желая прогнать бойкого паренька, позорящего полицию в столь людном месте.

— Вот баба! Атаман в юбке. Надо жить, как она, а не как блудливые овцы. Говорят, опять на Москве объявилась. Позавчера по Хитровке слух ходил, что какое-то крупное дело замышляет. Я вот что кумекаю: надо завязывать с этой хернёй. Эти живодёрни и прочие сопливые дела уже не по масти. Давай-ка в Тулу рванём. Там сейчас фартовая воровская биржа 25 кипишует, дела реальные мутит. Старший у них Лёша Лисицын, карманник, а погоняло матёрое — Аристократ. Может, под его крыло к правильным бродягам прибьёмся? Ну её, эту Москву, — миролюбиво проговорил с лёгким присвистом неунывающий Раззява.

— Сука! Эх, сука! — зашипел Бес.

Было совершенно непонятно, к кому с подобным ругательством обращался уличный босяк. Возможно, к воровке Софье Блювштейн, о которой шла речь в газете «Московские губернские ведомости», а может, и к Раззяве, оберегающему честь панельной проститутки Машки. Городовой, извечный враг хулиганов и всяких уличных проходимцев, тоже мог получить столь неприятное слово в свой адрес, так как создавал угрозу исполнению планов Беса и Раззявы. Но скорее всего ругательство относилось к красивой, необычайно хорошо сложенной молодой женщине, вышедшей из универмага в модном платье и выгнутой вверх шляпке по парижской моде. Девицу сопровождал магазинный мальчик с двумя большими пакетами в руках и одной коробкой обуви.

Даме было чуть более двадцати трёх. Изумительно стройная, немного выше среднего роста, она радовала взгляд ладной фигурой, тонкой талией и крепкими бёдрами, угадывающимися под платьем из плотной ткани. Чёрные волосы, ниспадающие из-под шляпки сзади на плечи копной длинных завитков, притягивали мужские взгляды и создавали некую наивную загадочность. Миловидное, идеально овальное лицо украшал высокий лоб, подчёркивающий наличие ума. Изящно изогнутые брови, несколько раскосые, наглые глаза изумрудного цвета вызывали раздумья о европейско-кавказском происхождении красавицы.

Небольшой «лисий» носик ни о чём не свидетельствовал, но вызывал ассоциацию с возможным коварством или хотя бы излишним лукавством, присущим красивой даме.

Если присмотреться к поклаже в руках сопровождающего даму магазинного мальчика, то по торговой марке DERBY, отпечатанной крупными буквами на коробке с обувью, можно было определить, что вещь предназначена мужчине.

Такую модную обувь дамы обычно приобретают в подарок любимому человеку, и, возможно, эта коробка уже принадлежала супругу очаровательной покупательницы.

— Вот и явление ведьмы народу. Она собственной персоной, не идёт, а пишет картину. Как рисованная! Эх, хороша бабёнка, прям как конфетка, да жаль, не попробовать, — с тоской в голосе процедил Раззява.

Аккуратно придерживая длинное платье, красавица спустилась по ступенькам и, махнув рукой в элегантной белой перчатке, пригласила дорогой экипаж, что стоял в очереди, ожидая заказа от богатых клиентов магазина. Разместившись с помощью любезного кучера в вызванном двухместном фаэтоне с приподнятым кожаным верхом, тронулась прочь от респектабельного «Мюр и Мерилиз».

Бес и Раззява при появлении ожидаемой фигуры из универмага, предугадывая её планы и не дожидаясь заказа извоза дамой, быстро переместились к стоянке дешёвых экипажей. Там их ожидала помятая жизнью и дорогами бричка с Хитровского рынка.

Знакомый кучер часто оказывал смутные услуги босякам, не вникая в суть. Вот и в этот раз подрядился доставить до места и обратно с оплатой возможного простоя.

Дорогу они знали хорошо, так как уже почти три месяца следили за дамой и её спутником жизни. Господин, с которым проживала красивая подопечная, выглядел солидно и дородно, он был явно значительно старше своей жены.

Семья поселилась на Плющихе, тихой окраине, в отдельном доме под номером одиннадцать, снимая две трети всего доходного особняка, и, скорее всего, стеснения в средствах не испытывала. Жил с ними и ещё какой-то господин, возможно, дальний родственник, да в последние месяцы съехал.

Прислугу держали временную, через день приходящую — горничную и кухарку. Своего извоза не имели, пользуясь случайно наёмным и заранее договорным. Выезжали в центр не часто, иногда вместе, а иногда по отдельности, как в этот раз.

Обоих уличных босяков постоянно удивляло, почему такая козырная краля с достойным мужем снимает жильё на окраине, а не в центре, как подобает положению.

Бес и Раззява, заплатив дополнительный пятак кучеру, попросив гнать что есть мочи, устремились на Плющиху. Прибыв в нужное место, остановились несколько в сторонке, добавили ещё один пятак угрюмому извозчику за вынужденное ожидание и припустились к старому развесистому дубу, раскинувшему огромную крону рядом с домом номер одиннадцать.

Там забежали за широкую арку кирпичной кладки и, затаившись, решили ожидать, время от времени высовываясь из-за дерева, осматривая окружающую местность и редких прохожих.

— Слышь, Бес, видишь старуху? — тихо спросил Раззява, указывая пальцем на сгорбленную нищенку, сидящую недалеко от их пристанища на обрубке дерева.

Человеческое существо в чёрном платке и накинутой поверх тела бесформенной куче тряпья действительно напоминало женщину. Об этом свидетельствовали вытянутые ноги в чулках и корзинка с каким-то тряпьём, стоящая рядом.

Нищенка беспрестанно кивала головой и шевелила губами. Определить, говорила ли она или, может, пела песню, на расстоянии было невозможно.

Напарник молча кивнул, подтверждая, что заметил старуху.

— Бес, вот скажи, ей чего здесь надобно? В таких местах никто не подаёт. Может, сходить, пнуть её да выгнать? А то сейчас заприметит нас, ещё антихристам 26 сдаст, — уточнил Раззява.

— Чего тебе неймётся? Устала старая, сидит, молитву шепчет, может, побираться идёт в центр. Мы же не на мокрое дело идём, бабёнку убивать не собираемся, насильничать тоже не с руки, угомонись. Нищеблудка небось, вся вонючая, как куча навозная, вон сколь тряпья на себя напялила. К ней подойдёшь и пропахнешь больше, чем от собак на живодёрне, — съязвил Бес, не видя никакой угрозы от обездоленного человека.

Может быть, разговор имел бы продолжение, но тут появился ожидаемый фаэтон, и босякам стало не до нищенки.

Коляска остановилась. Дама аккуратно спустилась из салона с помощью всё того же кучера, оплатила поездку и, подняв вуаль, проводила задумчивым взглядом удаляющуюся коляску. Направилась к особняку и, как только вошла в арку, ведущую во внутренний двор, неожиданно оказалась в окружении поджидавших её босяков.

Бес перегородил путь к отступлению, а Раззява, помахивая перед носом дамы остро заточенным ножом, пропел вполголоса на уличный манер:

— Ты скажи-скажи, дивчина, правду-истину: как казну украла, с кем разбой держала! Ну что, утка безродная, на пёрышко сесть не желаешь ли? Вразик жик — и кровь бежит!