Унесённые ветром

– Мистер Гамильтон, я в полной мере сознаю ту честь, которую вы мне оказываете, предлагая стать вашей женой, но всё это столь внезапно, что я право не знаю, что и ответить.

То был искусный прием, позволявший одновременно польстить мужскому тщеславию и в то же время держать человека на коротком поводке. Чарльз заглотил наживку так жадно, будто прежде не слыхивал ничего подобного и был первым в мире, кому посчастливилось на неё попасться.

– Я готов дожидаться ответа вечно! Я бы и сам не желал вашей руки, не будь вы совершенно уверены в своем решении. Молю вас, мисс О’Хара, скажите, что у меня есть хоть тень надежды!

– Хм, – неопределенно отозвалась Скарлетт, не сводя прищуренных глаз с Эшли. Тот и не думал ввязываться в спор о войне, продолжая сидеть у ног Мелани и улыбаться ей. Если бы этот болван, вцепившийся в её ладонь, хоть на мгновение замолчал, она, быть может, сумела бы разобрать их беседу. А ей было жизненно необходимо это слышать! Что такого могла изречь Мелани, раз на лице Эшли появилось столь живое, заинтересованное выражение?

Пылкие речи Чарльза заглушали те голоса, к которым она так тщетно прислушивалась.

– Ах, тише вы! – прошипела она, чувствительно ущипнув его за руку и даже не удостоив взглядом.

Пораженный и сперва смущенный, Чарльз вспыхнул от такого отпора, но вскоре, заметив, как жадно её взор прикован к его сестре, понимающе улыбнулся. Скарлетт явно страшилась, что их разговор может быть подслушан; разумеется, ей, как всякой благонравной барышне, было неловко и мучительно страшно, что их тайну узнает кто-то посторонний. В душе Чарльза от этой мысли поднялась такая волна мужского самодовольства, какой он еще никогда не знал: ведь это был первый случай в его жизни, когда он по-настоящему привел девушку в смущение. Это было упоительно! Он поспешно придал своему лицу выражение непринужденного равнодушия, коим, по его разумению, обязаны обладать светские львы, и осторожно ущипнул её в ответ, давая понять, что он достаточно проницателен, чтобы принять её укор.

Скарлетт даже не почувствовала его прикосновения, ибо наконец-то отчетливо услышала голос Мелани – тот самый голос, что составлял её главное очарование:

– Боюсь, я не нахожу в себе сил согласиться с вами касательно творений мистера Теккерея. Он несносный циник. Опасаюсь, в нем нет той стати джентльмена, коей наделен мистер Диккенс.

«Какая же нелепость – толковать с мужчиной о подобных вещах!» – подумала Скарлетт, едва не прыснув от облегчения. Ведь Мелани – настоящая ученая зануда, а всякий знает, какого мнения мужчины о «синих чулках». Чтобы по-настоящему увлечь мужчину и не давать его интересу угаснуть, надобно вести речь о нем самом, а после исподволь перевести разговор на себя – и более не выпускать инициативу. Скарлетт было бы куда тревожнее, услышь она от соперницы нечто вроде: «Ах, до чего же вы удивительный человек!» или: «Как вам только удается постичь такие глубины? Мой бедный разум бы не выдержал, попытайся я хоть раз задуматься о подобном!» Но вместо этого Мелани сидела подле человека, который буквально лежал у её ног, и рассуждала с таким серьезным видом, будто пребывала на церковной скамье.

Перспектива мгновенно представилась Скарлетт в куда более радужном свете – настолько, что она с сияющими глазами обернулась к Чарльзу и улыбнулась ему просто от полноты чувств. Тот, окрыленный этим знаком расположения, схватил её веер и принялся обмахивать её столь усердно, что локоны на её висках затрепетали.

– Эшли, вы так и не открыли нам своего мнения, – проговорил Джим Тарлтон, обращаясь к нему от группы спорящих, и Эшли с виноватой улыбкой поднялся на ноги. «Нет в мире человека прекраснее», – подумала Скарлетт, любуясь его грациозной осанкой и тем, как лучи солнца играют на его золотистых волосах. Даже почтенные старцы притихли, желая услышать его слово.

– Что ж, господа, если Джорджии суждено вступить в войну, я пойду за своим штатом. Иначе к чему бы я числился в нашем Отряде? – произнес он.

Серые глаза его распахнулись, сонная истома бесследно исчезла, уступив место той решимости, какой Скарлетт прежде у него не замечала.

– Однако, как и отец, я всё же надеюсь, что янки дозволят нам уйти с миром и до сражений дело не дойдет… – Он примиряюще поднял руку, гася возмущенный гул, уже готовый сорваться с уст Фонтейнов и Тарлтонов. – Да-да, я знаю: нас презирали, нам лгали. Но представьте на миг, что мы сами оказались бы на месте северян, а они вознамерились бы выйти из Союза – как бы мы поступили? Полагаю, точно так же. Нам бы это вряд ли пришлось по вкусу.

«Вот опять! – мелькнуло в голове у Скарлетт. – Вечно он силится встать на место другого». Для неё же правда всегда была лишь на одной стороне. Порой понять Эшли было выше её сил.

– Давайте не будем распалять страсти. И не станем призывать войну. Большинство людских горестей рождается именно в пламени сражений. А когда пушки смолкают, никто уже и не помнит, ради чего всё это затевалось.

Скарлетт презрительно фыркнула. Повезло Эшли, что он слыл человеком безупречно храбрым, – в противном случае подобных речей ему бы не простили. Едва эта мысль коснулась её сознания, как вокруг него поднялся гневный ропот возражений.

В тени беседки глухой старец из Фейетвилла нетерпеливо дернул Индию за рукав.

– О чем это они там шумят? Что за речи?

– Война! – выкрикнула Индия, приложив ладонь к его уху. – Они жаждут войны с северянами!

– Война, говоришь? – вскричал мистер Макрэй, нащупывая трость и поднимаясь с такой прытью, какой не выказывал уже много лет. – Ну, я им поведаю о войне. Я-то её на своем веку повидал.

Старику нечасто выпадал случай поговорить о ратных подвигах – женщины в его доме тотчас заставляли его умолкнуть. Теперь же он, грозно размахивая тростью, заковылял к мужчинам, и так как сам решительно не слышал ответных слов, вскоре полностью завладел вниманием толпы.

– Вы, молодые задиры, послушайте-ка меня! Не знаете вы, чего просите. Я воевал и знаю правду. Прошел войну с семинолами, да еще хватило глупости податься в мексиканскую. Вы и понятия не имеете, что такое война на самом деле. Вам грезится, будто это скачки на добром коне, цветы от девиц да возвращение домой в ореоле героя. Как бы не так, сэр! Война – это чертов голод, корь и воспаление легких от вечной сырости. А если не лихорадка, так кишки подведут. Да, сэр, кишки! Знали бы вы, что война творит с человеческим нутром – дизентерия и прочая скверна…

Дамы вспыхнули до корней волос. Мистер Макрэй был живым осколком иной, куда более грубой эпохи – точь-в-точь как бабушка Фонтейн с её громогласной отрыжкой, – поры, о которой все предпочли бы поскорее забыть.

– Живо беги за дедушкой, – прошипела одна из дочерей старика стоявшей рядом девушке. – Честное слово, – зашептала она обмахивающимся веерами матронам, – с каждым днем он становится всё несноснее. Поверите ли, нынче утром он заявил Мэри – а ей ведь всего шестнадцать: «Ну, мисс…» – и тут её шепот сошел на нет, пока внучка торопливо уводила мистера Макрэя обратно в тень.

Из всей пестрой толпы, собравшейся под дубами – среди сияющих улыбками девиц и разгоряченных спором мужчин – лишь один человек сохранял ледяное спокойствие. Взор Скарлетт обратился к Ретту Батлеру: он замер, прислонившись к стволу дерева и глубоко засунув руки в карманы. Он стоял особняком, ибо Джон Уилкс уже оставил его, и за всё время перепалки не проронил ни слова. Алые губы под черными усами чуть кривились, а в темных глазах горело насмешливое презрение – такое презрение, с каким слушают бахвальство малых детей. «Улыбка у него на редкость отвратительная», – подумала Скарлетт.

Он безмолвствовал до той поры, пока Стюарт Тарлтон, взлохмаченный и с горящим взором, не повторил вновь:

– Да мы их в один месяц на колени поставим! Джентльмены всегда бьются лучше всякого отребья. Да что там месяц! Одного сражения хватит…

– Джентльмены, – подал голос Ретт Батлер своим ровным, тягучим выговором, в котором безошибочно угадывался уроженец Чарлстона. Он не шелохнулся и даже не соизволил вынуть руки из карманов. – Позвольте мне вставить лишь слово?

В его тоне, как и в самом взгляде, сквозило неприкрытое пренебрежение, задрапированное в такую подчеркнутую вежливость, которая казалась откровенной издевкой над их собственным благородным обхождением.

Все присутствующие обернулись к нему и, как того требовал долг гостеприимства по отношению к чужаку, замерли в ожидании.

– Приходило ли кому-либо из вас в голову, джентльмены, что к югу от линии Мейсона – Диксона не сыскать ни единого пушечного завода? – осведомился он. – Задумывались ли вы, как ничтожно мало на Юге литейных цехов? Или ткацких мануфактур, хлопчатобумажных фабрик, кожевенных мастерских? Взвесили ли вы тот факт, что у нас нет ни единого военного корабля, и флот северян в считанные дни заблокирует наши порты, отрезав нас от заграничных рынков сбыта хлопка? Впрочем, я ничуть не сомневаюсь, джентльмены, что вы всё это самым тщательным образом продумали.

«Да он же в открытую называет их набитыми дураками!» – возмутилась про себя Скарлетт, чувствуя, как к её лицу приливает жар негодования.

Судя по всему, не она одна пришла к подобному выводу: несколько юношей воинственно вскинули головы, готовые к отпору. Джон Уилкс поспешил вернуться к своему гостю, стараясь самим своим присутствием напомнить разгоряченной молодежи, что этот человек находится под защитой его крова и что здесь, помимо прочего, присутствуют дамы.

– Беда большинства из нас, южан, – неумолимо продолжал Ретт Батлер, – заключается в том, что мы либо слишком мало странствуем по миру, либо не умеем извлекать из своих поездок должной пользы. Разумеется, все вы, джентльмены, превосходно изучили свет. Но что именно вы там видели? Столичные отели Нью-Йорка и Филадельфии, музеи Европы, бальные залы и игорные притоны, а дамы, само собой, еще и прелести Саратоги, – при этих словах он отвесил едва заметный поклон в сторону беседки. – Вы вернулись в родные края с непоколебимым убеждением, что краше Юга нет места на земле. Что же до меня, то я, хоть и рожден в Чарлстоне, последние годы провел на Севере.

Он усмехнулся, обнажив зубы, – в этой гримасе читалось полное осознание того, что всем присутствующим известна причина его изгнания из Чарлстона, и ему до этого не было ровным счетом никакого дела.

– Я видел то, чего не довелось видеть вам. Легионы иммигрантов, которые с радостью пойдут в бой за северян ради корки хлеба и пары долларов. Я видел заводы, верфи, железные рудники и угольные шахты – всё то, чего мы напрочь лишены. У нас же за душой нет ничего, кроме хлопка, невольников да неуемной спеси. Они сокрушат нас меньше чем за месяц.

На миг повисла тяжелая, гнетущая тишина. Ретт Батлер невозмутимо извлек из кармана тонкий льняной платок и лениво смахнул невидимую пылинку с рукава. Затем в толпе мужчин послышался глухой, угрожающий ропот, а из беседки донесся встревоженный шум, точно кто-то разворошил осиное гнездо. И хотя щеки Скарлетт еще пылали от обиды за своих кавалеров, её природная практичность внезапно подсказала ей: в словах этого человека кроется горькая правда, слишком уж они отдают здравым смыслом. Ведь если вдуматься, она и сама никогда не видела ни одной фабрики и не знала никого, кто мог бы похвастаться подобным зрелищем. И всё же, будь он трижды прав, он не джентльмен, раз позволяет себе подобные речи на празднике, когда люди собрались ради веселья.

Стюарт Тарлтон, нахмурив брови, выступил вперед, и Брент тотчас встал с ним плечом к плечу. Близнецы славились безупречным воспитанием и ни за что не затеяли бы безобразной сцены на пикнике, сколь бы глубоко ни были уязвлены. И всё же сердца дам сладко затрепетали в предвкушении: им редко выпадала удача стать свидетельницами настоящей размолвки – обычно о подобных происшествиях до них доходили лишь туманные слухи.

– Сэр, – глухо произнес Стюарт, – что вы изволите этим сказать?

Ретт окинул его учтивым, но полным насмешки взглядом.

– Я лишь повторяю слова, сказанные некогда Наполеоном – полагаю, вы слыхали об этом достойном муже? – «Бог всегда на стороне больших батальонов». – И, повернувшись к Джону Уилксу, он добавил уже без тени притворной любезности: – Вы обещали показать мне свою библиотеку, сэр. Не сочтете ли вы за чрезмерную милость, если я попрошу вас об этом прямо сейчас? Опасаюсь, мне придется покинуть вас еще до захода солнца: в Джонсборо меня дожидается неотложное дело.

Он резко обернулся к гостям, щелкнул каблуками и отвесил поклон, достойный учителя танцев; в этом движении было столько грации и одновременно столько дерзости, что оно походило на пощечину. После этого он неспешно пошел через лужайку вслед за хозяином дома, высоко неся свою черноволосую голову, и до слуха спорящих у столов еще долетел звук его неприятного, сухого смеха.

Воцарилось оцепенение, которое вскоре сменилось бурным гомоном. Индия с усталым видом поднялась со своего места и подошла к разгневанному Стюарту Тарлтону. Скарлетт не расслышала её слов, но тот взгляд, которым Индия смотрела снизу вверх на его насупленное лицо, отозвался в её душе чем-то похожим на укол совести. То был взгляд безраздельной преданности – точно так же Мелани глядела на Эшли, – но Стюарт остался к нему совершенно слеп. Стало быть, Индия и впрямь была в него влюблена. На мгновение Скарлетт подумала: не флиртуй она столь открыто со Стюартом на прошлогоднем митинге, он, верно, давно бы уже обвенчался с Индией. Но эта мысль мгновенно улетучилась, вытесненная привычным убеждением, что она вовсе не виновата в неспособности других девиц удерживать своих кавалеров.

В конце концов, Стюарт неохотно выдавил улыбку и кивнул Индии. Должно быть, она уговорила его оставить мистера Батлера в покое и не искать повода для дуэли. Под сенью дубов началось оживление: гости поднимались, отряхивая крошки с нарядов. Матроны созывали нянек и детей, готовя свое потомство к отъезду, а стайки девушек, обмениваясь шутками, потянулись к дому, дабы в прохладе спален предать свои тела отдыху, а языки – сладостным сплетням.

Вскоре на заднем дворе остались лишь мужчины, не считая миссис Тарлтон. Её задержали Джеральд, мистер Калверт и прочие плантаторы, по-прежнему жаждавшие получить окончательный ответ насчет её прославленных скакунов.

Эшли неспешной походкой подошел к Скарлетт и Чарльзу; его губы кривила задумчивая и едва заметная ироничная улыбка.

– Заносчивый дьявол, не нахожу иного слова, – заметил он, провожая взглядом Батлера. – Настоящий отпрыск семейства Борджиа.

Скарлетт лихорадочно перебрала в памяти все знакомые фамилии округа, Атланты и Саванны, но так и не смогла припомнить никого с подобным именем.

– Я никогда о них не слышала. Он что, их родственник? Кто они такие, эти люди?

На лице Чарльза промелькнуло странное выражение – в нем боролись недоумение, легкий стыд за её невежество и пылкая любовь. Последняя взяла верх: он рассудил, что барышне довольно быть прелестной, кроткой и милой, а излишняя ученость лишь вредит женскому очарованию. И потому он поспешно пояснил:

– Борджиа были итальянцами.

– А-а, – протянула Скарлетт, мгновенно утратив интерес к предмету. – Иностранцы.

Она одарила Эшли своей самой ослепительной улыбкой, но тот почему-то упорно избегал её взгляда. Он смотрел на Чарльза, и в этом взгляде читалось глубокое понимание, смешанное с едва уловимой тенью сострадания.

Скарлетт замерла на лестничной площадке, осторожно вглядываясь через резные перила в пустой холл внизу. С верхнего этажа доносился приглушенный гомон девичьих голосов – то затихающий, то вспыхивающий короткими взрывами смеха и восторженными восклицаниями. В шести просторных спальнях девушки предавались послеобеденному отдыху: платья были сняты, корсеты ослаблены, а волосы рассыпаны по плечам.

Этот обычай дневного сна был незыблем в здешних краях, становясь спасением во время долгих празднеств, начинавшихся на рассвете и венчавшихся балом. Прошло еще с полчаса, прежде чем слуги закрыли ставни, и в теплом полумраке шепот окончательно уступил место мерному, ровному дыханию спящих.

Лишь удостоверившись, что Мелани уснула рядом с Хани и Хетти Тарлтон, Скарлетт бесшумно выскользнула в коридор и начала спускаться. Сквозь окно на площадке она приметила компанию мужчин, расположившихся в беседке с высокими стаканами; она знала, что они просидят там до самых сумерек. Эшли среди них не было. Напрягая слух, она, наконец, уловила его голос – он по-прежнему стоял у парадного крыльца, прощаясь с уезжающими матронами.

Сердце Скарлетт бешено заколотилось где-то в горле. Она поспешила вниз, гадая, какой предлог придумать, если ей вдруг повстречается старый мистер Уилкс. Но риск был неизбежен.

Едва коснувшись последней ступени, она услышала шум в столовой: слуги по приказу дворецкого выносили мебель, освобождая место для танцев. Скарлетт юркнула в открытую дверь библиотеки, стоявшей напротив. Там, в тишине и тени, она намеревалась дождаться, когда Эшли вернется в дом.

В библиотеке царил глубокий сумрак – ставни были плотно прикрыты. Эта комната с её бесконечными рядами темных книг всегда подавляла Скарлетт. Она представляла себе их встречу совсем в ином месте. Обилие книг наводило на неё уныние, как и люди, питавшие к ним страсть – все, кроме Эшли. Массивные кресла, созданные для рослых мужчин, возвышались в полумраке грозными тенями, а в дальнем углу у камина затаился огромный семифутовый диван – любимое место Эшли, напоминавшее сейчас спящего зверя.

Притворив дверь и оставив лишь узкую щелку, она попыталась унять дрожь. Скарлетт тщетно силилась вспомнить те слова, что готовила ночью, но в голове была пустота. Неужели она всё забыла? Или надеялась, что Эшли заговорит первым? Холодный страх сковал её мысли, а гулкий стук сердца в ушах стал невыносимым, когда она услышала последние слова прощания Эшли за дверью.

Она любила в нем всё: от гордого разворота головы до изящных сапог; любила его смех, ставивший её в тупик, и его загадочное молчание. Если бы он только вошел сейчас и просто обнял её… «Если бы я только помолилась…» – мелькнуло в сознании, и она, зажмурившись, принялась лихорадочно шептать слова молитвы.

– Скарлетт, это ты? – голос Эшли прорезал тишину, заставив её вздрогнуть.

Он стоял в дверях, глядя на неё с недоуменной улыбкой.

– От кого ты здесь прячешься – от Чарльза или от близнецов Тарлтонов?

Она судорожно сглотнула, радуясь, что он заметил успех, которым она пользовалась у мужчин. Как дорог он был ей в это мгновение, стоя здесь, в неведении о её чувствах. Не в силах вымолвить ни слова, она протянула к нему руку и втянула в комнату. Эшли вошел, заинтригованный этой странной напряженностью в её облике и лихорадочным блеском глаз.

Он машинально закрыл дверь и взял её за руку.

– Что произошло? – почти шепотом осведомился он.

От этого прикосновения по её телу пробежала дрожь. Настал тот самый миг. Тысячи мыслей вихрем пронеслись в её голове, но ни одна не желала облекаться в слова. Она лишь смотрела ему в лицо. Почему же он молчит?

– В чем дело? – повторил он. – У тебя есть от меня секрет?

И тут плотина рухнула. Годы материнских наставлений и светских уловок мгновенно развеялись, и на губах Скарлетт заговорила прямая, необузданная ирландская кровь её отца.

– Да, секрет. Я люблю тебя.

На миг между ними воцарилась такая пронзительная тишина, что казалось, само время остановилось. Дрожь внезапно сменилась волной триумфа и гордости. Как же это было просто! Куда проще всех тех маневров, которым её обучали. Она смело подняла глаза.

Во взгляде Эшли читалось смятение, неверие и еще что-то странное… Так смотрел Джеральд в тот день, когда его любимый конь сломал ногу и его пришлось пристрелить. Откуда взялось это нелепое сравнение? Почему Эшли медлит? Внезапно его лицо превратилось в непроницаемую маску, и он любезно улыбнулся.

– Неужели тебе мало тех сердец, что ты уже разбила сегодня? – произнес он своим привычным ласково-дразнящим тоном. – Ты хочешь добавить к ним и мое? Но оно и так всегда принадлежало тебе. Ты на нем, можно сказать, когти точила.

Всё шло не так. Совсем не так. Сквозь хаос мыслей проступила одна, самая горькая: Эшли пытается превратить её признание в невинную шутку. Но он ведь знает правду.

– Эшли… Эшли… не смейся надо мной! У меня есть твое сердце? О, любимый, я лю…

Его ладонь мгновенно легла ей на губы. Притворная маска исчезла.

– Не говори этого, Скарлетт! Не смей. Ты ведь не это имеешь в виду. Ты возненавидишь себя за эти слова, а меня – за то, что я их слышал.

Она резко отпрянула.

– Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Я люблю тебя и знаю, что это взаимно, потому что… – она осеклась, пораженная тем страданием, что проступило на его лице. – Эшли, ты ведь любишь меня… ведь так?

– Да, – глухо отозвался он. – Люблю.

Если бы он признался ей в презрении, это испугало бы её меньше. Она беспомощно ухватилась за его рукав.

– Скарлетт, – проговорил он, – не лучше ли нам уйти отсюда и забыть, что эти слова когда-либо звучали?

– Нет, – прошептала она. – Не можем. Что ты хочешь этим сказать? Разве ты не намерен… не хочешь на мне жениться?

Он ответил прямо:

– Я женюсь на Мелани.

Всё дальнейшее Скарлетт помнила смутно: вот она уже сидит в бархатном кресле, а Эшли у её ног крепко сжимает её ладони. Он говорил что-то, лишенное всякого смысла. Её голова была пуста, слова падали, точно капли дождя на холодное стекло, не проникая внутрь. Он утешал её так нежно и жалостливо, будто ребенка, расшибившего коленку.

Но имя Мелани всё же заставило её очнуться. В прозрачных серых глазах Эшли она увидела ту самую отстраненность и… ненависть к самому себе.

– Отец объявит о помолвке сегодня вечером. Скоро свадьба. Мне следовало сказать тебе раньше, но я был уверен, что ты знаешь. Я и помыслить не мог, что ты… У тебя столько поклонников. Я полагал, что Стюарт…

Чувства вновь начали пробуждаться в её душе.

– Но ты ведь только что признался, что любишь меня.

Его руки сжали её ладони до боли.

– Милая, неужели ты хочешь, чтобы я произнес вещи, которые ранят тебя еще сильнее?

Она молчала, вынуждая его продолжать.

– Как мне объяснить тебе, дорогая? Ты так молода и так мало задумываешься о будущем… Ты совсем не понимаешь, что такое брак.

– Я знаю лишь одно: я люблю тебя.

– Одной любви мало для счастливого брака, когда люди столь бесконечно разные, как мы с тобой. Тебе бы хотелось владеть человеком целиком, Скарлетт, – его телом, сердцем, душой и каждой мыслью. И если бы ты не получила всего этого, ты была бы глубоко несчастна. А я не смог бы отдать тебе всего себя. Да и никому бы не смог. И сам я не пожелал бы безраздельно владеть твоим умом и твоей душой. Ты бы страдала, а после возненавидела бы меня – горько и страшно! Ты бы возненавидела книги, которые я читаю, музыку, которую я люблю, ведь они хотя бы на краткий миг похищали бы меня у тебя. А я… быть может, я…

– Ты любишь её?

– Она такая же, как я. Она моей крови. Мы понимаем друг друга без слов. Скарлетт! Неужели я не могу заставить тебя понять, что в браке невозможен мир, если люди не похожи друг на друга?

Кто-то уже твердил ей это: «Подобное должно сочетаться с подобным, иначе счастья не видать». Кто же это был? Казалось, это случилось целую вечность назад – и всё равно слова эти не становились яснее.

– Но ты ведь признался, что я тебе не безразлична.

– Мне не следовало этого говорить.

Где-то в глубине её сознания медленно разгоралась и крепла ярость, постепенно затмевая собой всё остальное.

– Что ж, сказав такое, ты поступил как подлец…

Лицо его сделалось мертвенно-бледным.

– Да, я поступил как подлец, раз намерен жениться на Мелани. Я был несправедлив к тебе – и еще более к ней. Мне не стоило открываться тебе: я знал, что ты не поймешь. Но как мог я не чувствовать того, что чувствую? К тебе, в ком кипит такая жажда жизни – та страсть, которой я лишен? К тебе, умеющей любить и ненавидеть с такой силой, какая мне недоступна? Ты сама – точно пламя, точно ветер, точно некая дикая, первозданная стихия, а я…

Скарлетт подумала о Мелани и вдруг отчетливо увидела перед собой её безмятежные карие глаза с их отрешенным взглядом, её тонкие руки в черных кружевных митенках, её кроткое молчание. И тут ярость вырвалась на волю. То был тот самый гнев, что когда-то толкнул Джеральда на убийство и стоил жизни иным её ирландским предкам. В ней не осталось и следа от благовоспитанных Робийяров, умеющих безмолвно сносить любые удары судьбы.

– Отчего же ты не скажешь правду, трус! Ты просто боишься на мне жениться! Тебе милее жизнь с этой бесцветной дурочкой, которая и слова-то не вымолвит, кроме «да» и «нет»! Ты наплодишь с ней кучу сопливых детишек, таких же никчемных, как она! Да как ты…

– Не смей говорить такие вещи о Мелани!