Унесённые ветром

– «Не смей» – к черту тебя! Кто ты такой, чтобы указывать, что мне сметь, а что нет? Трус, подлец, жалкий… ничтожный… – Она не находила слов, чтобы выразить всё свое презрение. – Ты заставил меня поверить, что возьмешь меня в жены…

– Будь же справедлива, – взмолился он. – Разве я хоть раз…

Ей вовсе не хотелось быть справедливой, хотя в глубине души она знала его правоту. Он ни разу не преступил границ простой дружбы; и едва она это осознала, в ней вновь вспыхнул гнев уязвленной гордости и женского тщеславия. Она сама бегала за ним, а он её отверг. Он предпочел ей эту пресную, невзрачную Мелани. О, во сто крат лучше было бы внять наставлениям Эллен и Мамушки и никогда, ни единым жестом не показать своей симпатии – что угодно было бы легче, чем сносить теперь это обжигающее унижение!

Она вскочила, сжимая кулаки, и он тоже поднялся, возвышаясь над ней; на его лице читалась немая мука человека, вынужденного столкнуться с невыносимой реальностью.

– Я буду ненавидеть тебя до самой могилы, подлец, низкий… – Какое же слово ей было нужно? Она не могла отыскать ничего достаточно скверного. – Эшли… молю…

Он протянул к ней руку, и в то же мгновение она наотмашь, со всей силы ударила его по лицу. Звук пощечины хлестнул в тишине комнаты, точно кнут, и ярость мгновенно оставила её – в сердце воцарилась выжженная пустыня.

След её ладони багровел на его белом, изможденном лице. Эшли не проронил ни слова, он лишь взял её безжизненную руку, поднес к губам и поцеловал. А после, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, вышел, тихо притворив за собой дверь.

Скарлетт вновь опустилась в кресло – ноги её внезапно ослабли. Он ушел – и память о его искаженном болью лице теперь будет преследовать её вечно. Она слышала, как затихают его шаги в длинном холле, и только сейчас осознала всю чудовищность своего поступка. Она потеряла его безвозвратно. Отныне он будет презирать её, и при каждой встрече перед его взором будет вставать картина того, как она сама бросилась ему на шею, не имея на то ни малейшего повода.

«Я ничуть не лучше Хани Уилкс», – мелькнуло у неё в голове, и она тут же вспомнила, как все – и она первая – издевались над навязчивостью Хани. Перед глазами встали её нелепые ужимки, в ушах зазвучало глупое хихиканье, с которым та вешалась на мужчин, и эта мысль лишь сильнее распалила ярость Скарлетт – ярость на саму себя, на Эшли, на весь белый свет. Ненавидя себя, она с тем неистовством униженной любви, что бывает лишь в шестнадцать лет, возненавидела и всех окружающих. В её чувстве было слишком мало истинной нежности; оно по большей части состояло из тщеславия и слепой уверенности в своей власти над мужчинами. Она проиграла, и страх перед тем, что она стала посмешищем для всех, был сильнее горечи утраты. Неужели её поведение было столь же вызывающим, как у Хани? Неужели над ней теперь будут смеяться? От этой мысли её забила крупная дрожь.

Рука её упала на столик, пальцы наткнулись на изящную фарфоровую вазочку в виде розы, украшенную фигурками двух смеющихся ангелов. В библиотеке стояла такая тишина, что Скарлетт захотелось закричать – лишь бы не слышать этого безмолвия. Нужно было выплеснуть это напряжение, иначе она бы лишилась рассудка. Она схватила вещицу и в исступлении швырнула её через всю комнату в сторону камина. Вазочка перелетела через высокую спинку дивана и с сухим треском разлетелась вдребезги о мраморную полку.

– Это уже чересчур, – раздался голос из глубины дивана.

Никогда прежде Скарлетт не испытывала подобного потрясения; во рту у неё мгновенно пересохло, и она не смогла издать ни звука. Схватившись за спинку кресла, она чувствовала, как подгибаются колени, пока Ретт Батлер неспешно поднимался с дивана, на котором, как оказалось, он всё это время лежал. Он отвесил ей поклон, исполненный нарочитой учтивости.

– Мало того что мой дневной сон был прерван сценой, свидетелем которой мне волей-неволей пришлось стать, – проговорил он, – но отчего, позвольте узнать, еще и моя жизнь должна подвергаться такой опасности?

Он был вполне реален. Не призрак. Но – Боже милостивый! – он слышал всё. Каждое слово! Собрав остатки воли, Скарлетт выпрямилась.

– Сэр, вы обязаны были обнаружить свое присутствие.

– В самом деле? – Его зубы блеснули в улыбке, а дерзкие темные глаза смеялись над ней. – Но ведь это именно вы вторглись в мое убежище. Я был вынужден дожидаться мистера Кеннеди и, сознавая, что на заднем дворе я, вероятно, лишний, предусмотрительно удалился сюда, надеясь на покой. Но, увы! – он пожал плечами и негромко рассмеялся.

Осознание того, что этот наглый, грубый человек слышал всё – слышал то, за что она сейчас готова была провалиться сквозь землю от стыда, – вновь пробудило в ней ярость.

– Подслушивать…

– Знаете ли, подслушивая, порой узнаешь весьма любопытные и поучительные вещи, – ухмыльнулся он. – Мой богатый опыт в этом деле подсказывает, что…

– Сэр, – отрезала она, – вы не джентльмен!

– Весьма точное замечание, – беззаботно отозвался он. – Как и вы, мисс, – не леди. – Казалось, ситуация забавляет его до крайности, и он снова тихо рассмеялся. – Никто не сможет остаться леди после того, что я только что имел честь слышать и видеть. Впрочем, истинные леди редко способны меня пленить. Я отлично знаю их мысли, но им вечно не хватает либо отваги, либо простого отсутствия воспитания, дабы высказать их вслух. Со временем это становится невыносимо скучным. Но вы, дорогая мисс О’Хара, – натура редкого темперамента, и я готов преклонить перед вами колено. Совершенно не постигаю, что утонченный мистер Уилкс мог бы найти привлекательного в такой бурной натуре, как ваша. Ему следовало бы истово благодарить судьбу за встречу с девушкой, наделенной такой – как он изволил выразиться? – «страстью к жизни», но, будучи существом жалким и малодушным…

– Вы не достойны даже пыль с его сапог стирать! – в исступлении крикнула она.

– А ведь вы только что клялись ненавидеть его до конца дней! – Он вновь опустился на диван, и до неё долетел его смех.

Если бы в её власти было лишить его жизни, она сделала бы это не задумываясь. Но вместо этого Скарлетт покинула библиотеку, стараясь сохранить хотя бы тень достоинства, и с грохотом захлопнула за собой тяжелую дверь.

Она взлетела по лестнице так стремительно, что, оказавшись на площадке, всерьез испугалась обморока. Скарлетт замерла, мертвой хваткой вцепившись в перила; сердце колотилось в груди с неистовой силой – от ярости, перенесенного унижения и физического усилия, – казалось, оно вот-вот разорвет тесный шелк лифа. Она отчаянно пыталась вдохнуть глубже, но Мамушкина шнуровка сковала её грудную клетку, точно железным обручем. Если бы она сейчас лишилась чувств и её нашли здесь, на виду у всех, – что бы они подумали? О, в их воображении родились бы самые ужасные догадки – и у Эшли, и у этого мерзкого Батлера, и у этих гадких, ревнивых девиц! Впервые в жизни Скарлетт пожалела, что не носит с собой флакончик с нюхательной солью, как это делали остальные. У неё никогда не было даже изящной коробочки для подобных средств. Она всегда гордилась своим отменным здоровьем и тем, что у неё никогда не кружится голова. Нет, она просто не имела права упасть сейчас в обморок!

Постепенно дурнота начала отступать. Она решила, что через минуту ей станет легче, и тогда она незаметно проскользнет в маленькую гардеробную рядом с комнатой Индии, ослабит корсет, а затем юркнет в спальню и приляжет на свободную кровать рядом с другими девушками. Скарлетт изо всех сил старалась успокоить дыхание и придать лицу безмятежное выражение, понимая, что сейчас выглядит как безумная. Если кто-то из барышень не спит, они вмиг поймут по её виду, что произошло нечто из ряда вон выходящее. А ведь никто, ни одна живая душа не должна была даже заподозрить о её позоре.

Сквозь широкое окно на площадке ей были видны мужчины, всё так же сидевшие в креслах под кронами деревьев и в прохладной тени беседки. С какой завистью она на них смотрела! Как заманчиво быть мужчиной и никогда не испытывать тех мучительных терзаний, что выпали на её долю. Пока она стояла так, чувствуя, как лицо пылает от слез и головокружения, до неё донесся частый стук копыт со стороны парадной аллеи, шорох гравия и чей-то возбужденный крик, окликающий слугу. Гравий вновь брызнул из-под копыт, и прямо перед её взором всадник промчался по ухоженной лужайке к группе отдыхающих под деревьями людей.

Вероятно, это был какой-то запоздавший гость. Но отчего он скачет напрямик по газону, которым так дорожит Индия? Скарлетт не узнала всадника, но, когда он соскочил с седла и схватил Джона Уилкса за руку, стало ясно, что он охвачен сильным волнением. Гости мгновенно обступили его; высокие стаканы и веера из пальмовых листьев так и остались лежать забытыми на столах и на траве. Даже на таком расстоянии Скарлетт ощутила ту лихорадочную напряженность, что охватила мужчин; до неё долетал нестройный гул голосов, отрывистые вопросы и возгласы. И вдруг над этим шумом взлетел торжествующий, звонкий крик Стюарта Тарлтона:

– Йи-и-ай-ей!

Так он обычно кричал на охоте. В этот миг Скарлетт впервые, сама того не сознавая, услышала боевой клич конфедератов.

На её глазах четверо братьев Тарлтонов, а за ними и Фонтейны, вырвались из толпы и со всех ног помчались к конюшне, на бегу выкрикивая распоряжения:

– Джимс! Эй, Джимс! Седлай лошадей!

«Должно быть, у кого-то случился пожар», – мелькнуло в голове у Скарлетт. Но что бы там ни произошло, её долг – как можно скорее вернуться в спальню, пока её отсутствие не бросилось в глаза.

Сердце немного успокоилось, и она на цыпочках пошла по тихому холлу. Тяжелая, теплая дремота окутала дом – она лежала на нем так же спокойно, как и на спящих девушках, – до самого вечера, когда залы должны были вспыхнуть огнями свеч и звуками музыки. Осторожно приоткрыв дверь гардеробной, она скользнула внутрь. Её рука еще не отпустила ручку, когда из щели противоположной двери, ведущей в спальню, до неё донесся шепот Хани Уилкс:

– По-моему, Скарлетт сегодня вела себя так вольно, как ни одна порядочная девушка себе не позволит.

Сердце Скарлетт вновь зашлось в бешеном ритме, и она машинально прижала ладонь к груди, словно надеялась унять его силой воли.

«Подслушивая, нередко узнаешь весьма поучительные вещи», – издевательски отозвался в её памяти голос Ретта Батлера. Стоит ли ей уйти сейчас же? Или, напротив, обнаружить свое присутствие и смутить Хани так, как та того заслуживала? Однако следующий голос заставил её замереть на месте. Никакая сила не смогла бы увести её отсюда, когда она услышала слова Мелани.

– Ах, Хани, нет! Не будь так сурова к ней. Она просто очень живая и полна огня. Мне она показалась совершенно прелестной.

«О!» – в негодовании подумала Скарлетт, впиваясь ногтями в ткань лифа. – «Этого еще не хватало – чтобы эта пресная замарашка вздумала меня защищать!»

Это было переносить едва ли не труднее, чем открытую злобу Хани. Скарлетт никогда не питала доверия к женщинам и, за исключением матери, не приписывала ни одной из них иных побуждений, кроме корыстных. Мелани знала, что Эшли теперь принадлежит ей, и потому могла позволить себе подобное «христианское» великодушие. Скарлетт была убеждена: это лишь её способ подчеркнуть свою победу и одновременно стяжать славу самого доброго создания в округе. Сама Скарлетт не раз прибегала к такой уловке, обсуждая соперниц с мужчинами, и та всегда безошибочно убеждала глупцов в её кротости и отсутствии зависти.

– Ну и слепа же ты, Мелли, – колко бросила Хани, невольно повысив голос.

– Тише ты, Хани, – зашипела в ответ Салли Манро. – Тебя же слышно на весь дом!

Хани понизила голос, но продолжала гнуть свое:

– Да ты же сама видела, как она висла на каждом мужчине, которого только могла залучить, даже на мистере Кеннеди, а ведь он – поклонник её родной сестры! Я в жизни не видела ничего подобного! И Чарльза она совершенно открыто пыталась прибрать к рукам. – Хани жеманно хихикнула. – А ведь ты знаешь, что мы с Чарльзом…

– Неужели? Правда? – возбужденно зашептали другие девушки.

– Только ни в коем случае не говорите никому, девочки, еще слишком рано!

Снова послышалось хихиканье, кроватные пружины отозвались скрипом – кто-то, верно, обнял Хани в знак поздравления. Мелани пробормотала нечто о том, как она будет счастлива породниться с Хани.

– А вот я не буду в восторге, если Скарлетт станет моей сестрой, потому что она – самая бесстыдная особа из всех, кого я встречала, – донесся обиженный голос Хетти Тарлтон. – Она ведь почти обручена со Стьюартом. Брент утверждает, что ей на него наплевать, но и он сам от неё совершенно потерял голову.

– Если вы хотите знать мое мнение, – таинственно и важно произнесла Хани, – то есть лишь один человек, к которому она по-настоящему неравнодушна. Это Эшли!

Шепот мгновенно слился в единый возбужденный гул, а Скарлетт внезапно похолодела от страха и унижения. Хани была дурочкой, сущим ребенком в том, что касалось мужчин, но её женский инстинкт в отношении соперниц оказался острее, чем Скарлетт могла предположить. Всё то унижение и растоптанная гордость, которые она испытала в библиотеке с Эшли и Реттом Батлером, казались ничем в сравнении с этим. Мужчины умеют хранить молчание, даже такие, как мистер Батлер, но если Хани Уилкс уже взяла след, точно гончая, то к шести часам вечера весь округ будет знать её тайну. А ведь Джеральд лишь вчера уверял, что не позволит соседям смеяться над его дочерью. О, как же они теперь будут над ней потешаться! Под мышками выступил липкий пот и холодной струйкой пополз по ребрам.

Над всеми прочими голосами вновь поднялся спокойный, чуть укоризненный голос Мелани:

– Хани, ты ведь прекрасно знаешь, что это не так. И говорить подобные вещи – очень нехорошо.

– Это чистейшая правда, Мелли, и если бы ты не была так занята поисками добродетели в людях, в которых её нет и в помине, ты бы давно это заметила. И я рада, что всё выходит именно так. Ей это будет уроком. Всё, чем когда-либо занималась Скарлетт О’Хара, – это сеяла раздоры и пыталась уводить поклонников у других девушек. Ты же знаешь: она отбила Стьюарта у Индии, хотя он ей был совершенно не нужен. А сегодня она посягнула на мистера Кеннеди, Эшли и Чарльза…

«Мне нужно домой! Скорее домой!» – билось в голове у Скарлетт.

Если бы только чудо могло перенести её сейчас в Тару, в безопасность. Если бы только оказаться подле Эллен, просто увидеть её, вцепиться в подол её платья, разрыдаться и выложить всю правду, спрятав лицо у неё на коленях. Еще одно слово – и она ворвется в комнату, вырвет у Хани её жидкие бледные волосы целыми клочьями и плюнет в лицо Мелани Гамильтон, чтобы та раз и навсегда поняла, что Скарлетт думает о её притворном милосердии. Но она и так уже вела себя сегодня слишком грубо, как эта белая рвань – в этом и крылись все её беды.

Она крепко прижала ладони к юбкам, стараясь не выдать себя ни единым шорохом, и, пятясь, точно загнанный зверек, тихо вышла в холл. «Домой», – думала она, почти бегом направляясь по коридору мимо закрытых дверей и притихших комнат. «Скорее домой».

Она была уже на парадной веранде, когда внезапно замерла: нет, домой нельзя! Она не имела права на бегство. Ей придется выстоять до конца, снести и злорадство девчонок, и собственное унижение, и горечь разбитого сердца. Побег лишь даст им новый повод для насмешек.

Скарлетт ударила сжатым кулаком по высокой белой колонне, мечтая о силе Самсона, чтобы обрушить все «Двенадцать Дубов» и уничтожить каждого, кто находился внутри. Она еще заставит их пожалеть. Она покажет им всем. Пока она не знала, как именно это сделает, но она обязательно найдет способ. Она причинит им боль куда более невыносимую, чем та, что сейчас разрывала её собственную душу.

На какой-то миг Эшли – Эшли, предмет ее грез, – для нее исчез. Он перестал быть тем стройным, задумчивым юношей, которого она любила, и превратился лишь в частицу клана Уилксов, «Двенадцати Дубов» и всего округа – и она возненавидела их всех за их насмешки. В шестнадцать лет тщеславие куда сильнее любви, и в ее пылающем сердце сейчас не осталось места ничему, кроме ненависти.

«Я не уеду домой, – твердо решила она. – Я останусь и заставлю их пожалеть. И маме ничего не скажу. Вообще никому ни слова».

Она собралась с духом и уже готова была вернуться в дом, чтобы подняться наверх и скрыться в какой-нибудь другой спальне. Однако, обернувшись, она заметила Чарльза, выходившего в холл с другого конца дома. Завидев ее, он поспешил навстречу. Волосы его были в беспорядке, лицо пылало от возбуждения.

– Вы слышали, что произошло? – закричал он еще издали. – Пол Уилсон только что примчался из Джонсборо с вестями!

Он подбежал к ней, тяжело дыша. Скарлетт молчала, лишь пристально смотрела на него.

– Мистер Линкольн призвал добровольцев – семьдесят пять тысяч солдат!

Опять этот мистер Линкольн! Неужели мужчины никогда не думают о чем-то по-настоящему важном? Этот юнец, похоже, ждал от нее бурного волнения из-за затей Линкольна, в то время как ее сердце было разбито, а репутация висела на волоске.

Чарльз замер, глядя на нее. Лицо Скарлетт было белым как полотно, а суженные глаза сверкали, точно изумруды. Никогда прежде он не видел в женском лице такого пламени, такой лихорадочной страсти во взгляде.

– Какой же я неловкий, – пробормотал он. – Нужно было подготовить вас. Я совсем позабыл, как нежны и ранимы дамы. Простите, что так вас напугал. Вам не дурно? Принести воды?

– Нет, – ответила она, с трудом выдавив подобие улыбки.

– Быть может, присядем? – спросил он, бережно беря ее под локоть.

Она кивнула. Чарльз помог ей сойти со ступенек и проводил по лужайке к чугунной скамье в тени самого старого дуба. «До чего же женщины хрупкие создания, – думал он. – Стоит помянуть войну, и они уже готовы лишиться чувств». Эта мысль наполнила его гордостью за свою мужественность, и он с утроенной нежностью усадил ее на скамью. Скарлетт выглядела странно, но в бледности ее лица была некая дикая, притягательная красота, от которой его сердце зашлось в восторге. Неужели весть о его возможном уходе на фронт так ее потрясла? Нет, это было бы слишком смело… Но почему она так смотрит? Почему ее пальцы, теребящие кружевной платок, так дрожат? А эти густые черные ресницы… они трепетали точь-в-точь как у героинь его любимых романов – от робости и скрытого чувства.

Он трижды пытался заговорить, но слова застревали в горле. Чарльз потупил взор, не выдержав пронзительного блеска ее зеленых глаз – ему казалось, она смотрит сквозь него.

«У него полно денег, – молнией пронеслось в ее мозгу, и следом родился дерзкий план. – И родителей нет, мешать никто не станет, а живет он в Атланте. Если я выйду за него сию же минуту, Эшли поймет, что мне до него и дела нет, что я просто играла с ним. И это просто убьет Хани. Ей уже вовек не сыскать другого кавалера, и все станут над ней потешаться. И Мелани будет больно, так как она слишком привязана к брату. И Стью, и Бренту тоже достанется…» Скарлетт и сама не понимала, чем они ей насолили – разве что у них были злые сестры. «Все они пожалеют, когда я вернусь сюда с визитом в роскошном экипаже, в нарядах от парижских портных и с собственным домом. И тогда они уже никогда, никогда не посмеют надо мной смеяться».

– Конечно, это означает настоящую войну, – наконец выдавил Чарльз после череды смущенных попыток. – Но не тревожьтесь, мисс Скарлетт, мы покончим с ними за месяц и заставим их завыть от страха. Истинно так! Я ни за что не останусь в стороне. Боюсь только, нынче вечером бала не будет – наш Отряд собирается в Джонсборо. Тарлтоны уже поскакали разносить весть. Дамы будут безутешны.

– Ах, – отозвалась она. Этого короткого вздоха оказалось вполне достаточно.

Холод постепенно сковывал ее душу, мысли возвращались в привычное русло, обретая ледяную четкость. Ей казалось, что она больше никогда в жизни не ощутит тепла. Отчего бы и не принять предложение этого миловидного, пылкого мальчика? Он ничем не хуже прочих, а ей теперь всё равно. Ей уже никогда не будет ни до чего дела, проживи она хоть до ста лет.

– Я еще не решил, – продолжал он, – вступить ли мне в легион Уэйда Хэмптона в Южной Каролине или в ряды атлантских гвардейцев Гейт-Сити.

– Ах… – снова вздохнула она, и их взгляды встретились. Трепет ее ресниц окончательно лишил его рассудка.

– Вы станете ждать меня, мисс Скарлетт? Это… это был бы истинный рай – знать, что вы ждете моего возвращения с победой!

Он замер, боясь пошевелиться, вглядываясь в изгиб ее губ. Впервые он заметил тонкие тени в уголках ее рта и подумал о том, каково было бы коснуться их поцелуем. Ее ладонь, влажная от волнения, скользнула в его руку.

– Я бы не хотела ждать, – проговорила она, прикрыв глаза.

Чарльз так и остался сидеть, сжимая ее руку и не находя слов. Наблюдая за ним сквозь ресницы, Скарлетт безучастно подумала, что он напоминает насаженную на острогу лягушку. Он начал заикаться, открывал и закрывал рот, становясь пунцовым.

– Неужели… неужели вы смогли полюбить меня?

Она промолчала, лишь опустила взор на колени, и Чарльз, окончательно потеряв голову от восторга и смущения, совсем растерялся. Быть может, джентльмену не подобает задавать такие вопросы? Быть может, леди не пристало на них отвечать? Прежде он никогда не оказывался в подобной ситуации и не знал, как себя вести. Ему хотелось кричать, петь, осыпать ее поцелуями, мчаться по траве и возвещать всему миру – и белым, и черным, – что она его любит. Вместо этого он лишь стиснул ее руку так крепко, что кольца больно врезались ей в пальцы.

– Вы выйдете за меня, мисс Скарлетт? И скоро?

– М-м… – она принялась перебирать складки платья.

– Может быть, устроим двойную свадьбу – вместе с Мел…

– Нет! – резко оборвала она, и в ее глазах вспыхнул гнев.

Чарльз тут же понял свою оплошность. Разумеется, любая девушка мечтает о собственном торжестве, а не о празднике, разделенном с кем-то еще. Какая же она милосердная, что прощает его глупость. Будь сейчас вечер, сумерки придали бы ему смелости поцеловать ее руку и высказать всё, что томилось в его душе.

– Когда я могу просить аудиенции у вашего отца?

– Чем скорее, тем лучше, – ответила она, надеясь, что он, наконец, ослабит хватку и перестанет калечить ей пальцы.

Он вскочил так стремительно, что на миг Скарлетт показалось – он сейчас пустится в пляс. Он сияющим взором смотрел на нее сверху вниз, и всё его чистое, бесхитростное сердце отражалось в его глазах. Никогда прежде никто не смотрел на нее с таким обожанием – и ни один мужчина более не взглянет на нее так. Но в своем странном оцепенении она лишь вновь подумала, что он напоминает теленка.

– Я сию же минуту отправляюсь на поиски вашего отца, – проговорил он, расплываясь в улыбке. – Я не в силах ждать. Вы простите меня, дорогая? – Ласковое обращение далось ему с трудом, но, произнеся его однажды, он с наслаждением повторил: – Дорогая?

– Да, – ответила она. – Я подожду здесь. Тут так прохладно.

Он зашагал по лужайке и скрылся за домом, а Скарлетт осталась одна под шелестом дубовой листвы. Из конюшен уже выезжали всадники, за ними во весь опор мчались слуги. Братья Манро пронеслись мимо, приветственно размахивая шляпами, за ними с криками устремились Фонтейны и Калверты. Четверо Тарлтонов промчались галопом прямо перед ней, и Брент ликующе выкрикнул:

– Мама отдает нам коней! Йи-и-ай-ей!

Комья земли летели из-под копыт, и вскоре они скрылись из виду, оставив ее в одиночестве.

Белый дом с величественными колоннами возвышался перед ней, и ей чудилось, будто он с холодным достоинством отступает прочь. Отныне он никогда не станет ее родным кровом. Эшли никогда не перенесет ее через этот порог как свою законную супругу. О, Эшли, Эшли! Что же я натворила?

Глубоко внутри нее, под пластами уязвленной гордости и ледяного расчета, мучительно шевельнулось нечто новое. Рождалось зрелое чувство, более властное, чем ее тщеславие и своенравный эгоизм. Она любила Эшли – любила по-настоящему, и никогда не чувствовала этого так остро, как в то мгновение, когда провожала взглядом Чарльза, исчезающего за поворотом аллеи.

Глава седьмая

Не минуло и двух недель, как Скарлетт обвенчалась с Чарлзом, а еще два месяца спустя она уже стала вдовой. Узы, принятые ею со столь опрометчивой поспешностью и почти без раздумий, пали быстро, однако беззаботной свободы девичества ей уже не суждено было вкусить вновь. Вдовство настигло ее едва ли не сразу после венчания, а следом – к величайшему ее содроганию – пришло и бремя материнства.

Впоследствии, пытаясь воскресить в памяти последние дни апреля 1861 года, Скарлетт не могла восстановить их во всех подробностях. Время и события сжались, перепутались, сливаясь в некий кошмарный сон, в котором явь и бред лишены были всякого смысла. До конца дней в ее памяти будут зиять пустоты, оставленные тем временем. Особенно туманно виделся ей промежуток между тем мигом, когда она приняла предложение Чарльза, и самим днем свадьбы. Две недели! В мирные годы о столь поспешном союзе не могло быть и речи. Тогда потребовался бы приличный срок – год или, по меньшей мере, полгода. Но Юг уже пылал войной, события неслись вперед, подхваченные мощным вихрем, и неспешный ритм прежнего бытия исчез без следа. Эллен в отчаянии заламывала руки, умоляя дочь не торопиться и обдумать всё как следует. Но на все мольбы Скарлетт отвечала лишь угрюмым молчанием и глухим упрямством. Она выйдет замуж. И немедля. Через две недели.