Унесённые ветром

– Вот это компания, мэм! – галантно воскликнул Джеральд, направляя коня к карете. – Но как ни старайся, им далеко до того, чтобы затмить собственную мать.

Миссис Тарлтон кокетливо закатила карие глаза и прикусила губу, изображая признательность, а девушки наперебой закричали:

– Мама, перестань строить глазки, не то мы всё папе выложим!

– Честное слово, мистер О’Хара, она нам и шанса не оставляет, когда рядом такой импозантный мужчина, как вы!

Скарлетт смеялась вместе со всеми, но, как и прежде, непринужденность, с какой дочери Тарлтон обращались с матерью, слегка её шокировала. Они вели себя так, словно миссис Тарлтон была их сверстницей. Для Скарлетт сама мысль сказать подобное собственной матери казалась почти кощунственной. И всё же… и всё же в отношениях этих девушек с матерью крылось нечто притягательное, они обожали её, несмотря на то, что поучали и дразнили на каждом шагу. Разумеется, – поспешно одернула себя Скарлетт, – она ни за что не променяла бы свою Эллен на такую мать, как миссис Тарлтон. Но всё же как было бы заманчиво озорничать вместе с матерью! Она сознавала, что и эта мысль – верх непочтительности к Эллен, и ей стало стыдно. Она понимала: подобные беспокойные думы никогда не тревожат головы под четырьмя огненными шевелюрами в коляске, и, как всегда, когда она чувствовала свою непохожесть на соседей, в ней пробуждалось раздраженное недоумение.

Её живой ум был быстрым, но не склонным к раздумьям; и всё же она смутно угадывала, что, хотя дочери Тарлтон были строптивы, точно молодые кобылицы, и безудержны, как мартовские зайцы, в них жила некая безмятежная цельность, унаследованная от предков. И по отцу, и по матери они были коренными жительницами Джорджии, рожденными всего в одном поколении от первопроходцев. Они были непоколебимо уверены в себе и в своем мире. Они инстинктивно чувствовали, кто они и каков их долг – точь-в-точь как Уилксы, пусть и на свой лад; в них не было той внутренней борьбы, что то и дело терзала душу Скарлетт, где кровь утонченной аристократки побережья смешалась с лукавой, земной кровью ирландского крестьянина. Скарлетт жаждала поклоняться матери как святыне – и в то же время ей хотелось дразнить её. Она понимала: ей надлежит быть либо такой, либо иной. То же двойственное чувство заставляло её желать казаться в глазах юношей хрупкой, благородной леди – и одновременно оставаться сорвиголовой, которая не прочь позволить поцеловать себя разок-другой.

– А где же сегодня Эллен? – поинтересовалась миссис Тарлтон.

– Осталась давать расчет нашему надсмотрщику и разбирать счета. А сам-то где и мальчики?

– О, они еще на рассвете укатили в «Двенадцать Дубов» – пробовать пунш и проверять, достаточно ли он крепок, точно им не хватило бы времени до завтрашнего утра! Я намерена просить Джона Уилкса оставить их там на ночь, пусть даже ему придется уложить их в конюшне. Пятеро подвыпивших мужчин для меня – это чересчур. До троих я еще как-то справляюсь, но…

Джеральд поспешно перебил её, стараясь сменить тему. Он чувствовал, как дочери хихикают у него за спиной, поминая, в каком виде он сам явился домой после прошлого пикника у Уилксов.

– А отчего вы сегодня не верхом, мэм? Право, без Нелли вы – не вы. Истинный стентор.

– Кентавр, а не стентор, неуч ты ирландский! – воскликнула миссис Тарлтон, забавно передразнивая его выговор. – Стентор – это тот, у кого голос, точно медный гонг.

– Стентор ли, кентавр – невелика разница, – невозмутимо отозвался Джеральд, ничуть не смутившись. – А голос у вас и впрямь медный, мэм, когда вы гоните свору.

– Получай, мама! – засмеялась Хетти. – Я же говорила, ты кричишь, точно предводитель команчей, стоит тебе только завидеть лису.

– Но не громче, чем ты, когда няня тебе уши моет, – немедленно парировала миссис Тарлтон. – Шестнадцать лет миновало, а всё туда же. А отчего я не в седле – так Нелли ожеребилась на рассвете.

– Ах, вот оно что! – воскликнул Джеральд с неподдельным интересом; в его глазах вспыхнула истинно ирландская страсть к лошадям.

Скарлетт вновь ощутила то внутреннее смятение, которое всегда охватывало её при сравнении матери с миссис Тарлтон. В мире Эллен кобылы не жеребились и коровы не телились – в сущности, даже куры у неё почти не несли яиц. Эллен просто-напросто не замечала подобных вещей, тогда как миссис Тарлтон не испытывала и тени подобной деликатности.

– Жеребеночек-кобылка?

– Нет, чудесный жеребчик, ноги – в два ярда длиной. Непременно загляните посмотреть, мистер О’Хара. Истинный Тарлтон – рыжий, точно кудри у нашей Хетти.

– И в целом он вылитая Хетти, – вставила Камилла и тут же с визгом скрылась в море юбок, панталон и качающихся шляп, поскольку Хетти, чье лицо и впрямь было несколько удлиненным, принялась её щипать.

– А мои кобылки нынче с норовом, – заметила миссис Тарлтон. – С самого утра брыкаются, едва прознали новость об Эшли и его маленькой кузине из Атланты. Как её величают? Мелани? Боже мой, девочка прелестная, но я никак не могу запомнить ни её имени, ни лица. Наша кухарка – жена дворецкого Уилксов, так он приносил вчера новость, что о помолвке объявят сегодня. Девочки в совершенном восторге, хотя я не возьму в толк, отчего. Все ведь годами знали, что Эшли возьмет её в жены, если только не выберет кого-то из кузин Берр из Мейкона. Точно так же Хани Уилкс выйдет за брата Мелани, Чарльза. Скажите на милость, мистер О’Хара, у Уилксов это по закону положено – венчаться исключительно с родней? Потому как если…

Скарлетт уже не слышала конца этой со смехом произнесенной фразы. На краткий, мучительный миг ей почудилось, будто солнце скрылось за тяжелым облаком, погрузив мир в серую тень и лишив его красок. Яркая весенняя листва поблекла, кизил стал призрачно-бледным, а цветущие яблони, еще секунду назад столь дивные в своем розовом наряде, выцвели и стали унылыми. Скарлетт до боли впилась пальцами в обивку коляски, зонтик задрожал в её руке. Одно дело – знать о помолвке Эшли, и совсем иное – слышать, как об этом рассуждают столь легко и буднично. Однако отвага вскоре вернулась к ней, солнце вновь озарило пейзаж, и всё вокруг засияло прежним блеском. Она твердо знала: Эшли любит её. В этом не могло быть сомнений. Она едва заметно улыбнулась, представив, как изумится миссис Тарлтон, когда вечером никакой помолвки не объявят. А уж каково будет их удивление, если случится тайный побег! После она станет рассказывать соседям, какая хитрюга эта Скарлетт – сидела себе, слушала толки о Мелани, когда в это самое время они с Эшли… При этой мысли ямочки вновь заиграли на её щеках, и Хетти, зорко следившая за тем, какое впечатление произведут слова матери, откинулась на спинку сиденья с легким недоумением.

– Что бы вы ни говорили, мистер О’Хара, – убежденно продолжала миссис Тарлтон, – это в корне неверно – жениться на кузинах. Мало того что Эшли берет эту девчонку Гамильтон, так еще и Хани идет за этого бледного Чарльза…

– Хани за кого угодно пойдет, лишь бы взяли, – безжалостно бросила Ранда, уверенная в собственной неотразимости. – У неё и поклонников-то никогда не водилось. Да и Чарли к ней не больно-то стремился, хоть они и обручены сто лет. Скарлетт, помнишь, как он за тобой увивался на прошлое Рождество?

– Не болтайте, мисс, – одернула её мать. – Кузинам вступать в брак нельзя, даже троюродным. Порода от этого слабеет. С лошадьми оно еще куда ни шло: если знаешь кровь, можно пустить кобылу под родного брата или жеребца под дочь и получить отменный результат. Но с людьми это правило не действует. Линии, может, и благородные, да выносливости никакой. Вот…

– Тут мы с вами, можем поспорить, мэм. Много ли можете вы назвать в нашей округе людей лучше Уилксов? А они заключают браки внутри семьи с тех пор, как Брайан Бору был еще ребенком.

– Вот и пора с этим завязывать: это поведение начинает сказываться. На Эшли это еще не так заметно – он, конечно, очень хорош собой, хотя, впрочем, и он… Но вы поглядите на этих двух бедных девочек Уилкс – что за бесцветные, малокровные создания! Они славные девушки, спору нет, но какие же безжизненные! А эта малютка мисс Мелани! Тоненькая, как былиночка, – ветер дунет, и сломается. И никакого темперамента. И ни малейшего проявления личности. «Да, мэм! Нет, мэм!» Ни слова от нее больше не добьешься. Вы понимаете, что я хочу сказать? В эту семью нужно влить новую кровь – хорошую, сильную кровь для потомства. Такую, как у моих рыжеволосых сорванцов или у вашей Скарлетт. Только не поймите меня неправильно. Уилксы по-своему очень славные люди, и я их всех люблю, но будем откровенны! Слишком уж они утонченные, они вырождаются. Разве не так? На добром ипподроме в солнечный день они могут показать неплохую резвость, но на трудной дороге я на Уилксов не поставлю. Вырождение обескровило их, лишило стойкости, и случись какая-нибудь катастрофа, им не выстоять в неравной борьбе. Это изнеженное племя. А мне подавай такую лошадь, которая вынесет меня в любую погоду! И смотрите, как они не похожи на весь здешний народ, – это все результат их родственных союзов. Вечно сидят, уткнувшись в книгу, или бренчат на рояле. Ручаюсь, Эшли всегда предпочтет книгу охоте! Честное слово! Хотите, поспорим, мистер О’Хара? И поглядите, какие они все узкоплечие, узкобедрые. Им нужны хорошие производители и женщины с горячей кровью.

– Гм-кхм, – поспешно и виновато откашлялся Джеральд.

Он внезапно осознал, что беседа, с его точки зрения крайне занимательная и вполне пристойная, в глазах Эллен выглядела бы совершенно иначе. Он понимал: жена будет глубоко уязвлена, узнав, что её дочери внимали столь откровенным рассуждениям. Но миссис Тарлтон, по своему обыкновению, становилась глуха ко всему на свете, едва речь заходила о её излюбленной теме – разведении, будь то кони или люди.

– Я знаю, о чем толкую, потому как у меня были кузены, что поженились, и, честное слово, все их дети уродились с глазами навыкате, точь-в-точь как у лягушек, бедняжки. А когда моя семья решила выдать меня за троюродного брата, я взбрыкнула, точно молодая кобылица. Я прямо так и сказала: «Нет, мама, это не по мне. У моих детей тогда непременно откроется костный шпат и вздуются животы». Ну, мама лишилась чувств, стоило мне помянуть шпат, но я стояла на своем, а бабушка меня поддержала. Она тоже знала толк в лошадях и рассудила, что я права. Она и помогла мне бежать с мистером Тарлтоном. А теперь взгляните на моих детей! Крупные, здоровые, ни одного замухрышки, хоть Бойд и ростом всего пять футов десять дюймов. А вот Уилксы…

– Да бог с ними, мэм, – торопливо перебил её Джеральд, заметив растерянность на лице Карин и живое любопытство в глазах Сьюлин. Он всерьез опасался, как бы они после не стали донимать Эллен неловкими вопросами, из чего станет ясно, какой из него никудышный сопровождающий. Слава Богу, котенок, заметил он про себя, погружена в свои мысли, как и подобает истинной леди.

Хетти Тарлтон избавила его от затруднения.

– Господи, мама, да поедем же мы, наконец! – нетерпеливо воскликнула она. – На этом солнце я просто поджариваюсь, я прямо чувствую, как на шее проступают веснушки!

– Одну минуту, мэм, прежде чем вы тронетесь, – взмолился Джеральд. – Что вы всё-таки решили насчет лошадей для Отряда? Война на пороге, и мальчики жаждут определенности. Это ведь кавалерия округа Клейтон, и нам потребны кони округа Клейтон. А вы, упрямица этакая, всё еще не желаете продать нам своих красавцев.

– А может, никакой войны и вовсе не случится, – уклончиво отозвалась миссис Тарлтон, и мысли её мгновенно переключились с уилксовских браков.

– Да как же так, мэм, вы не можете…

– Мама, неужели нельзя обсудить лошадей уже в «Двенадцати Дубах»? – вновь вмешалась Хетти.

– В том-то и дело, мисс Хетти, – возразил Джеральд, – что я задержу вас не более чем на минуту. Сейчас прибудем на место, и там каждый мужчина – от мала до велика – станет донимать вас расспросами. Ах, мэм, сердце кровью обливается при виде столь дивной женщины, как ваша матушка, когда она проявляет такую скупость! Где же ваш патриотизм, миссис Тарлтон? Неужто Конфедерация для вас пустой звук?

– Мама, Ранда уселась на мое платье, оно теперь будет все мятое! – захныкала маленькая Бетси.

– Столкни её с себя, Бетси, и помалкивай. А вы послушайте меня, Джеральд О’Хара, – ответила миссис Тарлтон, и глаза её гневно сверкнули. – Не смейте попрекать меня Конфедерацией! Полагаю, она значит для меня не меньше, чем для вас: в Отряде у меня четверо сыновей, а у вас – ни одного. Но мои сыновья в силах постоять за себя, а кони – нет. Я бы с радостью отдала их даром, если бы знала, что в седлах будут сидеть знакомые мне мальчики, джентльмены, привыкшие к благородной крови. Да, тогда бы я не колебалась ни секунды. Но отдать моих красавцев на милость этих лесорубов и фермеров, что всю жизнь спину гнули на мулах? Нет уж, увольте! Мне станут кошмары сниться при одной мысли, что им собьют спины селом и не станут чистить как следует. Неужто вы думаете, я позволю невеждам ездить на моих нежных любимцах, рвать им губы удилами и забивать до тех пор, пока дух не будет сломлен? У меня от подобных мыслей мороз по коже! Нет, мистер О’Хара, вы, конечно, крайне любезны в своем желании, но лучше ступайте в Атланту и купите своим воякам каких-нибудь старых кляч. Они всё равно разницы не почувствуют.

– Мама, да едем же! – присоединилась к хору Камилла. – Ты и сама прекрасно понимаешь, что в итоге всё равно отдашь им своих любимцев. Как только папа и мальчики вволю наговорят о нуждах Конфедерации и прочем, ты расплачешься и сдашься.

Миссис Тарлтон усмехнулась и натянула вожжи.

– Ничего подобного я не сделаю, – бросила она, слегка коснувшись лошадей хлыстом.

Коляска резво покатилась вперед.

– Вот это женщина, – проговорил Джеральд, поправляя шляпу и возвращаясь к своему экипажу. – Езжай, Тоби. Мы её всё равно уломаем и коней получим. Конечно, в чем-то она права. Истинно так. Коли человек не джентльмен, незачем ему в седле красоваться. Пусть идет в пехоту. Да беда в том, что в нашем округе не наберется сыновей плантаторов на целый эскадрон. Что ты там сказала, котенок?

– Папа, будьте добры, поезжайте либо впереди, либо позади нас. Вы поднимаете такие тучи пыли, что нам нечем дышать, – попросила Скарлетт. Она чувствовала, что более не в силах выносить пустые разговоры. Они мешали ей сосредоточиться, а ей было жизненно необходимо привести в порядок и мысли, и лицо прежде, чем они достигнут ворот «Двенадцати Дубов».

Джеральд послушно пустил коня в галоп и скрылся в багровом облаке пыли вслед за каретой Тарлтонов, где можно было и дальше без помех рассуждать о лошадях.

Глава шестая

Едва миновав реку, коляска начала подъем на холм. Еще до того, как взору открылись «Двенадцать Дубов», Скарлетт заметила сизую дымку, лениво повисшую в кронах вековых деревьев, и уловила дразнящий аромат дымящихся поленьев, жареной свинины и баранины.

Ямы для барбекю, подернутые пеплом еще с прошлой ночи, к этому часу превратились в длинные желоба, полные розовых углей; над ними на вертелах медленно вращалось мясо, а сок, шипя, капал в самый жар. Скарлетт знала, что этот запах, принесенный легким ветерком, доносится из рощи могучих дубов позади усадьбы. Джон Уилкс неизменно устраивал свои пиршества именно там, на пологом склоне, сбегающем к розарию, – в благодатной тени, куда более приятной, нежели, к примеру, у Калвертов. Миссис Калверт терпеть не могла жареного на углях мяса и твердила, будто кухонный чад потом неделями не выветривается из комнат, отчего её гости вечно томились на открытом припеке в четверти мили от дома. Джон Уилкс же, чье гостеприимство славилось на всю Джорджию, по-настоящему знал толк в подобных увеселениях.

Длинные столы из досок, застеленные лучшим уилксовским полотном, расставляли в самой густой тени, а по обе стороны от них тянулись скамьи без спинок; кроме того, по всей поляне были живописно разбросаны стулья, низкие подушки и табуреты, вынесенные из дома для тех, кто не желал тесниться на лавках. Достаточно далеко, дабы дым не досаждал обществу, чернели рвы, где томилось мясо, а рядом высились огромные чугунные котлы, источавшие густой дух пряного соуса и брюнсвикского рагу. У мистера Уилкса под рукой всегда было не меньше дюжины негров, сновавших с подносами и предупреждавших каждое желание гостей. Позади конюшен непременно обустраивали еще одну яму для жарки: там дворовые слуги, кучера и горничные приехавших господ справляли собственный пир с лепешками, ямсом и читтерлингом – тем самым блюдом из свиных потрохов, что было столь любо черному сердцу, – и, если позволял сезон, с арбузами в таком изобилии, чтобы хватило до полного пресыщения.

Уловив запах подрумяненной свинины, Скарлетт с удовольствием принюхалась, надеясь, что к моменту, когда мясо будет подано, у неё пробудится хоть какой-то аппетит. Пока же она была столь сыта и так туго затянута в корсет, что ежеминутно опасалась нескромного звука отрыжки. Это было бы истинным крахом: без страха перед общественным судом позволить себе подобное могли лишь глубокие старики да совсем уж древние леди.

Они взобрались на гребень холма, и белый дом предстал перед ними во всей своей безупречной симметрии – величественные колонны, просторные веранды, плоская кровля; он был прекрасен, как женщина, столь уверенная в собственном очаровании, что может позволить себе быть щедрой и любезной со всеми. Скарлетт любила «Двенадцать Дубов» даже больше родной Тары, ибо в этом доме жило величие и благородное достоинство, коих недоставало жилищу Джеральда.

Широкая, изогнутая подъездная аллея была запружена верховыми лошадьми и экипажами; гости выходили, обмениваясь радостными возгласами. Улыбающиеся слуги, охваченные праздничным возбуждением, уводили животных к конюшням, где тех распрягали на весь день. Толпы детей – и белых, и черных – с криками носились по свежей зелени лужайки, играя в салки и хвастаясь друг перед другом тем, сколько сладостей намерены съесть. Просторный холл, прорезавший дом насквозь, кишел народом; когда карета О’Хара подкатила к крыльцу, Скарлетт увидела барышень в кринолинах, ярких, точно бабочки: они порхали вверх и вниз по лестнице, обнимались, перегибались через изящные перила, смеялись и перекликались с юношами внизу.

Сквозь распахнутые французские окна виднелись старшие дамы, чинно восседавшие в гостиной в своих темных шелках; они обмахивались веерами и вели неспешные беседы о младенцах, недугах и о том, кто на ком женился и по какой причине. Дворецкий Том поспешно пересекал холл с серебряным подносом, кланяясь и предлагая высокие стаканы молодым людям в палевых панталонах и тонких сорочках с рюшами.

Залитая солнцем веранда была полна гостей. Кажется, весь округ собрался здесь, отметила про себя Скарлетт. Четверо братьев Тарлтонов вместе с отцом прислонились к высоким колоннам: близнецы Стюарт и Брент, как всегда неразлучные, рядом Бойд и Том с главой семейства, Джеймсом Тарлтоном. Мистер Калверт стоял подле своей жены-северянки, которая даже спустя пятнадцать лет жизни в Джорджии всё равно казалась существом из иного мира. Все выказывали ей подчеркнутую вежливость и доброту, ибо искренне её жалели, но никто не мог забыть, что она усугубила свое сомнительное происхождение тем, что прежде служила гувернанткой у детей мистера Калверта. Оба его сына, Рейфорд и Кейд, были тут же, подле своей ослепительной белокурой сестры Кэтлин; они подтрунивали над смуглым Джо Фонтейном и Салли Манро, его хорошенькой невестой. Алекс и Тони Фонтейны нашептывали что-то на ухо Димити Манро, вызывая у той приступы звонкого смеха. Прибыли семьи даже из Лавджоя, что в десяти милях отсюда, из Фейетвилла и Джонсборо, а иные пожаловали из самой Атланты и Мейкона. Дом, казалось, готов был лопнуть от небывалого наплыва людей, и неумолкающий гул голосов, смеха и женских вскриков то нарастал, то затихал волнами.

На ступенях стоял сам Джон Уилкс – статный, седовласый, излучающий то спокойное обаяние и радушие, что было столь же неизменно, как летнее солнце. Рядом с ним суетливо хихикала Хани Уилкс, прозванная так за привычку обращаться с ласковым словом ко всем без разбору – от родного отца до последнего раба, – и окликала вновь прибывших. Её явное, граничащее с нервозностью стремление понравиться каждому встречному мужчине разительно контрастировало с невозмутимостью отца; у Скарлетт мелькнула мысль, что в суждениях миссис Тарлтон была доля истины. Мужчины рода Уилксов и впрямь унаследовали фамильную красоту. Густые темно-золотые ресницы, столь выгодно оттенявшие серые глаза Джона и Эшли, на лицах Хани и её сестры Индии казались редкими и бесцветными. Хани со своим кротким взглядом напоминала испуганного кролика, Индию же и вовсе нельзя было назвать иначе как дурнушкой.

Индии нигде не было видно, но Скарлетт догадалась, что та, вероятнее всего, хлопочет на кухне, отдавая последние распоряжения. «Бедная Индия, – подумалось ей, – она столько тянула на себе хозяйство после смерти матери, что у неё попросту не оставалось времени обзавестись поклонниками, кроме Стюарта Тарлтона; и уж моей вины точно нет в том, что он нашел меня привлекательнее».

Джон Уилкс спустился навстречу, чтобы подать Скарлетт руку. Выходя из экипажа, она поймала самодовольную ухмылку Сьюлин и поняла: сестра уже заприметила в толпе Фрэнка Кеннеди. «Неужто я не нашла бы себе кавалера получше, чем эта старая дева в штанах!» – с презрением подумала Скарлетт, ступая на землю и одаривая хозяина благодарной улыбкой.

Фрэнк Кеннеди уже спешил к коляске на помощь Сьюлин, а та жеманничала так, что Скарлетт нестерпимо захотелось отвесить ей пощечину. Пусть Фрэнк владел обширными землями и обладал добрейшей душой, всё это меркло перед тем фактом, что ему перевалило за сорок, он был худосочен, нервозен, носил куцую рыжеватую бородку и отличался чисто женской суетливостью. Впрочем, памятуя о своем замысле, Скарлетт подавила неприязнь и ослепительно улыбнулась ему, отчего бедняга замер с протянутой к Сьюлин рукой, уставившись на Скарлетт в радостном изумлении.

Обмениваясь любезностями с Джоном Уилксом, она уже вовсю искала глазами Эшли, но того на веранде не оказалось. Со всех сторон посыпались приветствия, к ней устремились Стюарт и Брент, девицы Манро принялись наперебой восхищаться её нарядом, и вскоре она оказалась в самом центре шумящего круга. Но где же Эшли? Где Мелани и Чарльз? Она старалась не выдавать своего нетерпения, украдкой озираясь по сторонам и заглядывая в холл, где гремело веселье.

Болтая и смеясь, она внезапно приметила незнакомца, стоявшего в глубине холла в одиночестве. Он глядел на неё с такой холодной дерзостью, что Скарлетт ощутила странный укол: с одной стороны, женскому тщеславию льстило внимание, с другой – ей стало не по себе от мысли, что вырез платья, быть может, чересчур смел. Мужчина казался зрелым, лет тридцати пяти на вид. Он был высок и на редкость крепко сложен. Скарлетт подумала, что никогда не видела столь широких плеч и столь мощной мускулатуры, едва не переходившей границы изящества. Поймав её взгляд, он улыбнулся, обнажив белоснежные зубы под коротко подстриженными черными усами. Лицо его было смуглым, почти пиратским, а глаза – такими же дерзкими и черными, какими и подобает быть глазам флибустьера, прикидывающего, не пустить ли ко дну встречный галеон или не похитить ли девицу. В его облике читалась ледяная бесшабашность, а в изгибе губ угадывался циничный юмор. Скарлетт даже перевела дух. По всем правилам подобный взгляд должен был её оскорбить, и она раздосадовалась на саму себя за то, что не чувствует гнева. Она не знала, кто он такой, но в его облике несомненно угадывалась порода. Это сквозило и в тонком ястребином носе, и в полных алых губах, и в высоком челе над широко посаженными глазами.

Она отвела взор, оставив его улыбку без ответа, а он тем временем обернулся на чей-то зов:

– Ретт! Ретт Батлер! Иди-ка сюда! Хочу представить тебя самой жестокосердной красавице во всей Джорджии.

Ретт Батлер? Имя показалось ей смутно знакомым, связанным с каким-то пикантным скандалом, но мысли её вновь вернулись к Эшли, и она тотчас выбросила незнакомца из головы.

– Мне надобно отлучиться наверх, поправить прическу, – бросила она Стюарту и Бренту, которые уже пытались завладеть её вниманием. – Вы же, мальчики, ждите меня здесь и не вздумайте увиваться за другими девицами, не то я не на шутку рассержусь.

Она заметила, что Стюарт сегодня может стать помехой, начни она кокетничать с кем-то иным. Он был уже заметно навеселе и носил тот заносчивый, ищущий ссоры вид, который был ей отлично знаком. Задержавшись в холле, она поздоровалась с друзьями и поприветствовала Индию, выходившую из комнат: волосы той растрепались, а на лбу выступили бисеринки пота. Бедная Индия! Мало того, что природа обделила её красотой, наделив бесцветными волосами и упрямым подбородком, так ей уже минуло двадцать лет, а она всё еще прозябает в старых девах. Скарлетт на миг задумалась: неужто Индия втайне затаила обиду за то, что у неё увели Стюарта? Многие в округе божились, что она до сих пор его любит, но разве поймешь, что творится на уме у Уилксов? Если она и сердилась, то ничем того не выказывала, встречая Скарлетт с той же сдержанной, но неизменной учтивостью.