Сувар. Повесть о том, откуда пошел народ чувашский

Атнер не ответил. Он мог сказать: я был на том берегу, на лугу у брода, и тащил ваш заслон по мокрой траве две версты, пока посад шёл через воду, а дым шёл на меня, и отец мой лежал на том же берегу с рубленым бедром. Слова были все, по-русски он их знал, кроме «заслон». Он стоял и не говорил ни одного.

Гордята посмотрел на свои руки. Серое вошло в кожу вокруг ногтей и в трещины на пальцах.

— Зола не смывается сразу, — сказал он. — Три раза мыть.

И пошёл к реке мыть.

Атнер постоял ещё. Потом поднялся по краю оврага, опять левее, опять на ветер, хотя ветра уже никакого не было, и у ворот сел к огню, и Салих молча подал ему миску. Атнер отложил первую ложку на край камня у огня. Салих это видел и ничего не сказал. Он давно это видел.

От реки Гордята вернулся затемно, и руки у него были красные от песка.

* * *

На третий день после Хулаша, на тропе к Таяпе, в сужении между оврагом и лесом, навстречу вышли половцы.

Их было десятка три, может, больше, считая тех, кто шёл пешком за телегами. Верховых — человек пятнадцать, на худых конях, и у каждого лук, и все луки были в руках, а не в налучьях. За верховыми шли две кибитки, у одной не было полога, и в ней сидели женщины и дети, и сидели так тесно, что не шевелились. Позади гнали штук двадцать овец, и овцы были худые, как кони.

Обе стороны остановились. Между ними было шагов шестьдесят, и тропа была одна.

Атнер поднял руку, и за ним встали. Он слышал, как за спиной, у телег, кто-то из русских сказал одно слово, короткое, и как Нежата сплюнул. Гордята стоял у второй телеги и держался за её борт. Держался так, что у него побелели пальцы.

Русские знали эти шапки. На Калке эти шапки бежали первыми. Бежали через русский строй, и кони шли по людям.

Половцы тоже увидели русских. Передний, седой, в рваном кафтане, долго смотрел на телеги, на рубахи с косым воротом, на женщин, потом на золото у Атнера на лбу. Потом что-то сказал своим, и луки не опустились, но наконечники ушли вниз, к земле.

— Спроси, — сказал Атнер молодому кыпчаку, — куда идут.

Кыпчак выехал вперёд на десять шагов, не больше. Он говорил с седым долго, и седой отвечал ему коротко и зло, и один раз показал рукой назад, на юг, и один раз на русских.

— Идут на полночь, — сказал кыпчак, вернувшись. — От Дона. У них хан убит, стан разбит. Идут к кому-нибудь, кто возьмёт. — Он помолчал. — Спрашивает: вы полон гоните? Русских продавать?

— Скажи: нет.

— Он не поверит.

— Скажи.

Кыпчак сказал. Седой посмотрел на русских ещё раз. Русские стояли у телег и смотрели на него, и никто из них не выглядел полоном: у Нежаты в руке был топор, которым он колол дрова, у Путяты — вилы.

— Салих, — сказал Атнер. — Коней в поводу. Налево, на склон. Всем.

Салих посмотрел на него. Потом слез с коня. За ним стали слезать всадники, и это было слышно — скрип сёдел, звяканье, чей-то вздох, — и половцы слышали это тоже. Отряд сошёл с тропы на левый склон, к лесу, и встал там, в траве, держа коней под уздцы, и тропа между оврагом и лесом стала пустая.

Хасан-бек сошёл со своей кобылы последним и встал рядом с Атнером.

— Если они сейчас стрелять начнут, — сказал он тихо, — у нас все в поводу.

— Не начнут.

— Откуда знаешь?

— У них дети в кибитке.

Хасан-бек подумал и больше ничего не сказал.

Седой стоял долго. Потом тронул коня. Половцы пошли по тропе, мимо, шагом, в двадцати шагах от отряда, и никто не опускал лука, и никто не поднимал. Шли верховые, смотрели на булгар. Прошла первая кибитка. Прошла вторая, та, без полога, и Атнер увидел в ней мальчишку лет пяти, который спал, привалившись к матери, открыв рот.

С кибитки на русских смотрела женщина. Немолодая, с обветренным лицом. Она смотрела на Любаву, которая стояла у телеги с обрезком ремня в руке, и Любава смотрела на неё. Когда кибитка поравнялась с телегами, женщина сказала что-то, негромко, по-своему.

— Что она? — спросил Гордята.

Молодой кыпчак замялся.

— Говорит: и вас гнали.

Гордята ничего не ответил. Любава тоже. Кибитка проехала. Позади прошли пешие, и овцы, и последний верховой, совсем мальчишка, который всё время оборачивался.

Когда хвост скрылся за поворотом, Атнер сел в седло. За ним стали садиться остальные.

— Полмешка проса, — сказал Хасан-бек, ни к кому не обращаясь. — Я думал, ты им дашь полмешка проса.

— Не просили.

— Попросили бы.

— Тогда бы дал.

Хасан-бек открыл книгу, посмотрел в неё и закрыл. Записывать было нечего. Он, кажется, был этим недоволен.

Гордята отпустил борт телеги и разогнул пальцы по одному.

* * *

Вечером, когда ставили лагерь на опушке, из леса вышел человек и сел к огню.

Он вышел не таясь, со стороны, где стоял дозор, и дозорный, Мансур, пропустил его, потому что человек шёл и улыбался, и в руках у него ничего не было, а лук висел за спиной. Молодой, лет двадцати пяти, светлый, в лаптях и в холщовой рубахе, подпоясанной ремнём, и на ремне висело столько всего — нож, кресало, мешочек, рог, какая-то косточка на шнурке, — что он звякал на ходу, как коробейник.

Он сел к огню, протянул руки и сказал по-суварски, с ошибками, весело:

— Долго вы. Я с полудня тут сижу.

— Ты кто? — спросил Салих.

— Виряс. Эрзя. — Он показал рукой в лес, на восток. — Оттуда.

— Зачем сидишь?

— Смотрю. Вы шумите, как свадьба. За полдня слышно. — Он повернулся к Атнеру и поглядел на личину на лбу. — Я думал сначала — это они. Потом посмотрел: нет. Эти по лесу ходят, как по ярмарке. Те бы тихо шли.

— Видел их? — спросил Атнер.

— Их — нет. — Виряс перестал улыбаться, но только на миг. — Видел, кто от них бежит. Половцы ваши, что утром проходили, — это ещё не они. Это те, кто бежит от них. За неделю третьи. — Он опять улыбнулся. — А вы куда? От них или к ним?

— Навстречу.

— Навстречу, — сказал Виряс и почесал за ухом. — Ну, тогда я с вами. Дорогу к Таяпе знаю. И дальше знаю. Кормить будете?

Хасан-бек, сидевший у соседнего огня, поднял голову от книги.

— Он кто по счёту? — спросил он у Атнера по-булгарски.

— Проводник.

— Статья проводников есть, — сказал Хасан-бек с облегчением и написал.

* * *

Ночь была тёплая, без росы. Лагерь спал. У крайнего огня сидели трое, которым не спалось.

Хасан-бек в тот вечер молился поздно. Он отошёл от огня, расстелил на траве свой коврик, узкий, вытертый на месте колен, встал, постоял и повернулся. Потом повернулся ещё чуть-чуть, на ладонь. Атнер видел, что он делает это не наугад: он весь день помнил, где садилось солнце.

Гордята смотрел на него от огня, пока он не кончил. Когда Хасан-бек вернулся и сел, свернув коврик, Гордята спросил:

— Ты в какую сторону кланяешься, бек?

— На юг и немного к закату, — сказал Хасан-бек. — Кыбла«сторона Мекки».

— Точно туда?

— Точно. Я считал.

Ахтупай, который лежал у огня на спине и, как думали, спал, сказал, не открывая глаз:

— А мы, выходит, в какую сторону?

Хасан-бек посмотрел на сувар, спящих под телегами.

— Вы кланяетесь вверх и во все стороны сразу, — сказал он.

— Мы не кланяемся, — сказал Ахтупай. — Мы подаём. Первую ложку — в огонь. Вот он знает. — И опять показал подбородком, теперь на Атнера.

— У нас на Пасху тоже кладут на могилу, — сказал Гордята. — Яйцо. Хлеба.

— У нас за это порицают, — сказал Хасан-бек.

— А делают?

Хасан-бек помолчал. Он смотрел в огонь, и Атнер видел, что он сейчас, как всегда, сперва считает, сколько можно сказать.

— Делают, — сказал он. — Мать делала. На могилу отцу. Хлеб клала и воду ставила. Ля хауля ва ля куввата илля би-Ллях«Нет силы и мощи, кроме как у Аллаха». Я ей говорил: мама, это обычай, а не вера. Это записано, что нельзя.

— И что она? — спросил Гордята.

— Сказала: сынок, ты считаешь меры, — сказал Хасан-бек. — А я считаю, сколько его нет.

Глава 7. Столб без имени

Эрнепи, мать

Атнер. Мӑн Таяпа — Хурӑнвар, 2–4 июля 1223 года

У ворот Таяпы стоял мальчишка с ведром воды.

Ведро было полное, до края, и тяжёлое, и мальчишка держал его двумя руками перед собой, отставив зад, чтобы не облиться, и так стоял, похоже, давно: руки у него дрожали. Ворота были открыты. Стража на валу смотрела на отряд сверху, лениво, а мальчишка стоял внизу, посреди дороги, так, что объехать его можно было только по канаве.

Атнер остановил Кӑвака.

— Пить, — сказал мальчишка и поднял ведро. — Коням. И вам.

Никто не просил. Кони учуяли воду и потянулись, и Кӑвак потянулся первым. Атнер отпустил повод. Конь пил из ведра, а мальчишка держал ведро и смотрел не на коня, а на Атнера, на личину, и глаза у него были круглые.

— Ты Золотое лицо, — сказал он.

— Нет.

— А кто?

— Атнер.

Мальчишка повторил: «Атнер», шевельнув губами без звука, как повторяют, чтобы запомнить, и сразу, без передышки:

— Возьми меня.

— Нет.

— Мне шестнадцать.

Ему было лет тринадцать. Худой, в отцовской, видно, рубахе, подвёрнутой в рукавах, босой, и на верёвке вместо пояса висел нож в деревянных ножнах, длиной с его руку от локтя до пальцев. Нож был взрослый, старый, с рукоятью, обмотанной берестой.

— Я быстро бегаю, — сказал мальчишка. — Я вам воду носить буду.

— У нас есть кому.

Кӑвак допил и поднял голову. Мальчишка переставил ведро к следующему коню, к Салихову, и тот тоже стал пить.

— Я тропы знаю, — сказал мальчишка. — Все. До Тикаша знаю, до Суры знаю.

— У нас проводник, — сказал Атнер и показал на Виряса.

Виряс помахал мальчишке рукой. Мальчишка на Виряса не посмотрел.

— Как звать? — спросил Атнер.

— Тукташ. — Мальчишка поставил ведро, потому что оно опустело, и выпрямился. — У меня отца нет. Степняки два года назад. Меня тут никто не держит. Я никому не нужен. Возьми.

Он сказал это без жалобы, как третий довод после первых двух, и Атнер понял, что доводы он придумал заранее, стоя тут с ведром, и расставил по порядку, и последний оставил самым сильным.

— Нет, — сказал Атнер. — Ведро отнеси. Мать заругает.

— Матери тоже нет.

— Тогда тот, чьё ведро.

Тукташ посмотрел на ведро, как будто только сейчас понял, что оно чьё-то, взял его за дужку и пошёл в ворота, не оглядываясь. У самых ворот обернулся.

— А этого как звать? — Он показал на Салиха.

— Салих.

Мальчишка шевельнул губами и ушёл.

* * *

Сотник Таяпы, Албар, пустил отряд за вал и дал сена, и сказал, что три года не получал смены, и спросил, не везут ли ему письма из столицы. Писем не везли. Албар кивнул, будто так и думал, и пошёл спать: он спал днём, потому что ночью ходил по валу.

У колодца, пока поили коней, к Вирясу подошёл местный старик, старейшина суварского конца, и спросил его по обычаю, чей он и откуда. Спросил не строго, но спросил, как положено, стоя, и Виряс встал тоже и снял шапку, и все, кто был у колодца, повернулись слушать.

Отвечал Виряс долго.

Он назвал свой род, и род матери, и где стоит их село, и какая там речка, и что речка мелкая, а раков в ней много. Потом сказал, чей он по деду и что дед его был охотник и однажды ушёл за лосем на Суру и вернулся через три года, женатый на буртаске, отчего у Виряса глаза светлые, а нос кривой. Потом сказал, что князя у него нет: Пургас его не звал, а Пуреш его звал, да он не пошёл, потому что у Пуреша кормят плохо. Потом сказал, что зовут его Виряс, а откуда он теперь — он и сам не знает, потому что со вчерашнего вечера он отсюда, из-под этого колодца.

Старик слушал, опираясь на палку, и на кривом носе стал смеяться, а на Пургасе перестал.

— Ну, — сказал старик, когда Виряс кончил. — Чей ты, я понял. Проходи.

Салих, который понял из всего этого одно слово «Пургас», спросил Атнера по-булгарски, что это было.

— Он сказал, чей он.

— Так долго?

— Ему было что сказать, — сказал Атнер.

* * *

Могилы Таяпы лежали за валом, на пологом бугре, и лежали двумя кустами.

Ближе к воротам, где земля была ровнее, стоял гарнизонный масар«кладбище»: невысокие холмики, обложенные дёрном, без знаков, в рядах. Дальше, за старой берёзой, начиналось суварское кладбище, и там стояли столбы. Столбы были старые, серые, иные покосились, иные упали и лежали в траве, и на каждом, кто подходил ближе, видел метку, вырезанную ножом.

Хасан-бек пошёл к гарнизонным. Шёл он медленно, по тропе между рядами, и у края остановился и стал читать.

Читал он негромко, по-арабски, не заглядывая ни в какую книгу. Атнер разобрал только начало, потому что его читали и над отцом, в Болгаре, у ворот, когда выносили: Ас-саляму алейкум, ахль ад-дияр«Мир вам, жители этих жилищ». Дальше Атнер не разобрал. Юсуф стоял за беком в двух шагах и шевелил губами вслед, отставая на слово.

Курак ходил между столбами на суварской стороне и что-то бормотал, трогая столбы рукой. Уйӑп и Хурҫӑ встали у первого столба и сняли шапки. Ахтупай сел на поваленный столб, как на лавку, и снял шляпу и положил на колени.

Гордята подошёл к Кураку и спросил, показывая на оба куста по очереди:

— А эти почему так, а эти так?

Курак понял без Атнера, по руке. Он показал на гарнизонных: голову — на юг, чуть вбок. Показал на своих: голову — на закат. Потом пожал плечами и сказал по-суварски длинно, а Атнер перевёл коротко:

— Говорит: одних головой к их городу, других к закату. Какая разница, в какую сторону лежать, если лежишь смирно.

— А копать кто копал?

Курак выслушал и ткнул себя пальцем в грудь, потом развёл руками — и тех, мол, и этих.

— Говорит: в молодости тут два года копал, при гарнизоне, за хлеб. Тем одна яма, узкая, с нишей, этим — другая. Земля одна.

Гордята посмотрел на бугор, на два куста могил и на Хасан-бека, который всё ещё стоял и читал, и потом — на Ахтупая на поваленном столбе.

— Ваш старик на мертвеце сидит, — сказал он.

Атнер перевёл Ахтупаю. Ахтупай посмотрел под себя.

— Это Ишмен, — сказал Ахтупай. — Мы с ним сорок лет спорили, чей мёд лучше. Пусть теперь потерпит.

* * *

Из Таяпы вышли на рассвете.

Тукташ шёл за отрядом. Атнер увидел его, когда оглянулся на первом подъёме: мальчишка шёл по дороге шагов за двести позади хвоста, босой, с ножом на верёвке, и не прятался и не догонял. Когда отряд остановился напоить коней у ручья, мальчишка остановился тоже, сел у дороги и стал смотреть.

— Прогнать? — спросил Салих.

— Сам отстанет.

Мальчишка не отстал до полудня. Он шёл и шёл, и один раз, на броде, подобрался ближе, к самым телегам, и Путята, русский, его ровесник, что-то ему крикнул и помахал рукой, и мальчишка помахал в ответ, хотя ни слова не понял. Потом дорога вошла в лес.

У опушки Атнер оглянулся ещё раз. Мальчишка стоял на краю поля, там, где кончалась трава и начиналась тень, и дальше не шёл. Стоял и смотрел.

Атнер поднял руку. Не помахал — просто поднял.

Мальчишка постоял и повернулся к Таяпе.

* * *

Хурӑнвар не было видно с дороги. Он лежал в овраге, за берёзовым мыском, и дорога проходила мимо него, и кто не знал, тот проезжал. Атнер знал. Он свернул на тропу, не глядя, и Кӑвак свернул раньше него.

Сначала был запах. Дым из четырнадцати труб, навоз, липовый цвет. Потом овраг, и ключ в овраге, и мостки через ключ, и Кӑвак прошёл по мосткам, хотя настила боялся, потому что эти мостки он знал ногами с жеребёнка. Потом крайний двор, и плетень, и за плетнём залаяла собака.

Атнер остановил коня.

Собака была большая, серая, на верёвке, и верёвка была длинная. Атнер смотрел на собаку и ждал. Шрам на левом запястье зачесался. Он потёр его о луку седла.

— Боишься? — спросил Виряс весело.

— Жду.

Из-за плетня вышел мужик, свистнул, и собака ушла под крыльцо. Атнер тронул Кӑвака.

У воротного столба посреди курмыша«деревенского конца» стоял старик. Стоял он там, видно, с самого первого лая, потому что был уже одет в чистое и держал палку прямо перед собой, двумя руками, как держат, когда встречают. Старик был высокий, костистый, с бородой, подстриженной ровно, и Атнер знал его: это был Сехвер, материн двоюродный, который косил ей за долю.

Атнер ехал к нему в личине. Он не опустил её на лицо — она лежала на лбу, — но снять не снял, потому что ехал с дороги и не подумал. Сехвер смотрел на золото над его глазами.

— Стой, батюшка, — сказал Сехвер. — По обычаю. Чей ты и откуда?

— Авангард эмира, — сказал Атнер. — По слову наместника.

Он сказал это раньше, чем подумал, теми словами, какими говорил у каждых ворот правобережья семь лет. Слова вышли сами, как выходит нога из стремени.

— Это должность, — сказал Сехвер. — Я спросил, чей ты.

Сзади стало тихо. Даже Виряс не звякнул.

Атнер снял личину со лба и повесил её на луку седла, за ремешок. Слез с коня.

Сехвер смотрел на его лицо долго. Потом опустил палку.

— Эрнепи сын, — сказал Сехвер. — Так бы и сказал. — И добавил, отступая в сторону, уже по-другому, по-соседски: — Там у тебя сборщик сидит. С утра сидит. Ты приезжай не в юпа«месяц столбов», а в жатву, толку больше.

* * *

Сборщик сидел на бревне у общего амбара. Немолодой, в чистом, с безменом у ног и с медной чернильницей на поясе. Двое стражников стояли у его коней и отгоняли мух. Амбар был открыт, и у двери толпились мужики, и никто не разговаривал.

Сабира Атнер знал в лицо: тот собирал подати по правобережью, сколько Атнер себя помнил на службе, и ни разу ни на чём не попался.

— Командир, — сказал Сабир и встал. — Вовремя.

Он показал грамоту. Грамота была от наместника, с печатью: военный сбор с куста Хурӑнвар — сорок мер зерна, срок — по прибытии сборщика.

— В амбаре тридцать одна, — сказал Сабир. — Я мерил дважды. — Он показал на безмен, будто безменом мерил зерно. — Девяти мер нет. Девять мер я возьму железом. Сошники у них хорошие.

Мужики у амбара слушали, и Атнер видел по их лицам, что это они слышат уже третий раз с утра, и что про сошники они поняли всё, что надо было понять.

— Сошники возьмёшь, — сказал Атнер, — зябь пахать нечем.

— Знаю. — Сабир говорил спокойно и устало. — Грамота не спрашивает, чем пахать. Командир, я не вор. Это на гарнизон. Гарнизон стоит между ними и степью.

— Знаю, что не вор.

Хасан-бек подъехал и сошёл с кобылы, и Сабир, увидев его, поклонился ниже, чем Атнеру. Хасан-бек взял грамоту, прочёл, посмотрел на печать, посмотрел на амбар.

— Тридцать одна, — сказал он.

— Тридцать одна, бек. Дважды мерил.

Атнер сказал, глядя не на Сабира, а на мужиков у амбара:

— До жатвы. Свезут снопы — привезут сами.

Сабир посмотрел на него, как смотрят на человека, который сказал что-то не на том языке.

— До жатвы — это когда, командир? Мне в грамоте писать.

— Как свезут снопы.

— Это не срок.

Хасан-бек открыл книгу.

— Первого дня месяца Авӑн«овинного месяца», — сказал он Сабиру. — Сорок мер, куст Хурӑнвар, отсрочено до первого дня Авӑн по слову командира авангарда. Под мою руку. — Он поднял глаза. — Хасан-бек, десятина пристани. Бывшая.

— Я знаю, бек, — сказал Сабир и опять поклонился.

— Тогда пиши.

Сабир отвинтил крышку на чернильнице, сел обратно на бревно и стал писать на колене. Писал он хорошо, быстро. Мужики у амбара не расходились. Потом один из них, молодой, закрыл амбар и заложил засов, и остальные пошли по дворам, всё так же не разговаривая, и только один, уходя, сказал вполголоса другому: «Как свезут снопы, так и привезём», — и тот ответил: «Ну».

Хасан-бек закрыл книгу и сказал Атнеру по-булгарски, тихо:

— Ты сейчас дал слово за четырнадцать дворов.

— Дал.

— Они его не давали.

— Слышали, — сказал Атнер.

Хасан-бек подумал и больше ничего не сказал.

Сабир остался ночевать в поле, за околицей, со своими стражниками: в дома его не звали. Под вечер Атнер видел, как к их огню вышла из ближнего двора женщина и поставила на траву миску, накрытую лопухом, и ушла, не заговорив.

* * *

Материн двор был третий от ключа.

Атнер вёл Кӑвака в поводу. Ворота были открыты. Во дворе никого не было, только куры, и у стены сарая стоял стан с натянутой основой, и основа была белая.

Мать вышла из сеней, вытирая руки о передник.

Она подошла, не посмотрев на него, взяла у него из руки повод и повела Кӑвака к столбу у сарая. Там она привязала коня, распустила подпругу, сунула ладонь под потник и подержала.

— Потный, — сказала она. — Ты его гнал по жаре.

— Гнал.

— Ну вот.

Она сняла потник, перевернула и повесила на жердь сохнуть. Провела рукой коню по шее, по груди, по передним ногам, до бабок. Потом выпрямилась и только тогда обернулась к нему.

— Здоров?

— Здоров.

— Руки мой. Вон кадка. — Она посмотрела на Виряса, который стоял в воротах. — Ты, эрзя, не стой в воротах, стой в тени. Солнце.

Виряс шагнул в тень и сказал тихо, ни к кому:

— У нас так же. Сперва конь, потом человек. Правильный дом.

Мать была ниже Атнера на голову. Лицо у неё было узкое, загорелое по всей коже, без полосы, как у тех, кто не носит железа, и сухое, и на скулах мелкие трещинки. Атнер мыл руки в кадке и смотрел на неё сбоку. Виряс смотрел на них обоих.

— Командир, — сказал Виряс по-суварски, со своими ошибками. — А рот-то у тебя её.

Мать на Виряса не посмотрела. Атнер тоже.

— Солома в сенях, — сказала мать. — Ляжешь там. В избе душно.

— Мама. — Атнер отряхнул руки. — Вдова отца велела сказать. Вяз у ворот она не срубила. Ты просила.

Мать стояла у кадки и смотрела на воду.

— Вяз, — сказала она. — Ну пусть стоит.

Больше она про вяз не сказала. Она потрогала его пояс, там, где на внутреннем ремешке, под рубахой, висел холщовый свёрток величиной с орех.

— Уточку носишь?

— Ношу.

— Молчит?

— Молчит.

Она кивнула, как кивают, когда всё на месте.

* * *

Столб Ятмана стоял за околицей, на бугре, где стояли столбы всего Хурӑнвар.

Он был новее других. Дубовый, в рост, обтёсанный на четыре грани, с плоским верхом, как ставят мужику. Дуб за год потемнел, но не посерел. На гранях не было ничего. Ни метки, ни зарубки. Вокруг столба трава была выкошена, аккуратно, кругом в две сажени, и у подножия лежала плоская плошка, пустая, с дождевой водой на дне.

Мать остановилась у столба и положила на него руку.

— Он в юпа прошлого года лёг, — сказала она буднично. — Скосил, сел у стены и лёг.

— Мне сказали. Весной.

— Весной. — Она помолчала. — Соседи ставили. Курак копал. Столб стоит пустой, сынок. Имя резать некому. Я не мужик, а мужик у меня один, и тот в железе.

Атнер достал из-за пояса нож. Нож был Ятманов — короткий, с роговой рукоятью, со сточенным на треть лезвием. Ятман отдал его, когда Атнеру было двенадцать и отец забирал его в город, и сказал: «Этим хлеб не режут».

— Как он хотел?

— Как все. Род сверху. Его под родом. — Мать отвела руку. — Он тебя учил. Ты в двенадцать лет чужим резал за лепёшку.

— Учил.

Он приложил нож к грани и надавил.

Дуб был твёрдый, а нож короткий, и первая зарубка ушла косо, вниз, туда, куда её не надо было. Атнер остановился и посмотрел.

— Рука привыкла к другому, — сказал он.

— К чему привыкла, тем и режь. Ему не в приданое.

Он резал долго. Сначала знак рода, тот, что стоял и на соседних столбах, — Атнер сверял с ними, оборачиваясь, — потом Ятманову метку под ним, ту, которой дядя метил свои ульи и своих овец. Щепа падала в траву, светлая, и пахла свежим дубом. Пальцы скоро заболели. Мать стояла рядом и не уходила и не говорила.

С бугра был виден курмыш — дворы гроздью вокруг большого старого двора, амбар, кузня у оврага. Из-за околицы, с дороги, доносился голос. Хасан-бек стоял у крайнего плетня и считал дворы. Считал он, как всегда, вслух, негромко и ровно, по-булгарски, и по ветру было слышно:

— …девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать с кузней.

Мать повернула голову.

— Это кто считает?

— Посланник. Он не по злу. Он всегда считает.

— Я и не говорю, что по злу. — Она смотрела в сторону плетня. — Я спрашиваю: он нас в какую бумагу пишет?

Атнер не поднял головы от работы.

— В податную.

— Ну так скажи ему, что двенадцатый двор нежилой, — сказала мать. — Кузнец помер, вдова одна. С неё брать нечего. — Она помолчала. — Ирпике её звать. Третий год одна.

Атнер вспомнил женщину у кузни. Когда он вёл Кӑвака мимо оврага, у холодного горна стояла женщина в тёмном сурпане«женском головном покрывале» и мазала салом клещи, и, не поднимая головы, сказала ему вслед: «Левая задняя у него хлябает». Он проверил потом. Хлябала.