Свет Лунного нефрита

Как будто очнувшись ото сна, мужчина качнул головой и сделал несколько шагов, подойдя к самому его краю. Он вгляделся сквозь туман в темную воду, но не смог ничего рассмотреть. Ему было необходимо убедиться, что главная ценность школы все еще на месте. Умом он понимал, что мастер его уровня непременно ощутил бы, если бы кто-то попробовал вскрыть тайник и нарушить охранное заклинание, но дух его пребывал сейчас в смятении.

Юй Шань протянул обе ладони вперед и закрыл глаза, сосредотачиваясь. Вскоре с кончиков его пальцев сбежали тонкие светящиеся струйки энергии ци, и туман поднялся к ним навстречу, окутав руки даочжаня. Когда туман поднялся над водой, изнутри на ее поверхность всплыл небольшой ларец черного дерева, украшенный перламутром.

Мастер открыл глаза, свел ладони вместе и поклонился ларцу. Затем он снова развел руки и сделал приглашающий жест. Ларец качнулся, как будто секунду раздумывал, откликаться ли на зов мастера, и немного придвинулся в его сторону. Мастер прошептал что-то, и крышка ларца распахнулась.

Внутри на красном бархате лежал белый камень совершенной круглой формы. Его жемчужно-матовая белизна, изливающая мягкий свет истинной ци, могла вызвать благоговейный трепет не только у непосвященных, но и у бессмертных мастеров. Однако Юй Шань при виде сокровища лишь нахмурился.

Мастер снова поманил ларец рукой и, когда тот приблизился еще на полшага, внимательно вгляделся в камень. Вдруг глаза его расширились, а сам он в ужасе подался назад: в самом центре прекрасного нефрита мужчина заметил небольшое пульсирующее багровое пятнышко. На несколько секунд он застыл, сосредоточенно размышляя, затем протянул ладонь над камнем, не касаясь его, и едва заметная темная дымка пронеслась легкой струйкой от поврежденного нефрита сквозь его пальцы. Он попытался было взять камень в руку, но тут же отдернул ее, словно обжегся о невидимый барьер. Тогда Юй Шань взмахнул рукой, как будто отсылая артефакт обратно. Крышка ларца тут же захлопнулась с глухим щелчком, а сам он снова погрузился в темную воду.

Мужчина протянул руки к воде, сложил пальцы в мудру сокрытия, собрал на их кончиках ци и послал ее вниз. Поверхность бассейна затянуло белой дымкой тумана, который стал еще плотнее и полностью укутал собой его гладь.

Юй Шань постоял еще несколько минут, а на лице его легкими тенями промелькнули вина, печаль и сомнения. Затем оно снова стало спокойно, а во взгляде отразилась сдержанная решимость. Мужчина развернулся и пошел обратно, к выходу из школы. Здесь ему пока было больше нечего делать.

__________

[1] Шисюн и шиди — «старший брат в учении», «младший брат в учении», то есть, старший и младший соученики. Юй Шань, выходит, был вторым учеником учителя Юэ Юя.

[2] В этом месте хочется напомнить, что одно из значений перевода фамилии императора Ли Вэйлуна — «плодоносящее дерево, слива».

[3] Даодзунь — «уважаемый наставник пути». «Дао» (道) — «путь», «учение» или «дао» в философском смысле, «Цзунь» (尊) — «уважаемый», «почитаемый», «высокочтимый».

6.

Восточная дорога, ведущая в Юнъань[1], столицу Цзин-го, изобиловала радующими глаз картинами осенней природы. Предгорье быстро уступило место равнине, на которой все еще царили всевозможные оттенки зеленого и желтого: на рисовых полях и травяных лугах, в рощах и в придорожных садах. Иногда эти краски разбавлялись холодными серо-голубыми мазками извилистых рек.

Казалось, вокруг все дышало миром и спокойствием. Однако чуткое духовное ядро[2] мастера то и дело ловило, пока еле заметные, предвестники наступающего разлада: на поля вдруг налетал порыв яростного ветра, или птицы умолкали, не допев свою трель, или дерево сбрасывало все листья лишь с одной из ветвей.

Смерть императора — значительное событие для страны, и стоило ожидать, что устои ее пошатнутся, а волки и шакалы высунут свои морды. Но знаки появились слишком быстро. Неужели уход Ли Вэйлуна спровоцировал более глубокие нарушения силовых линий в мире?

Обеспокоенный этими мыслями, Юй Шань решил поторопиться с прибытием в столицу и прибегнул к цингуну[3]. Легко оттолкнувшись ногой от земли, мужчина воспарил над небольшим лесом. Пролетев около пол-ли[4], он снова оттолкнулся, на этот раз избрав опорой макушку невысокой сосны. Путники, проезжавшие по восточной дороге, даже если и замечали тень, проскользнувшую на миг над ними, и поднимали головы, то разглядеть ничего не успевали — настолько быстра была техника мастера. Таким способом он мог добраться до столицы всего за несколько дней.

На ночь Юй Шань останавливался на постоялых дворах в городах, встречавшихся по дороге. И, хотя в этой местности, в отличие от Гуаньцзяо, закрытие духовных школ не оказало столь сильного влияния на общее благополучие, он заметил, что жизнь людей повсюду стала скуднее: сказывались дополнительные поборы в связи с продлившейся несколько лет войной и несколько лет засухи и неурожая.

В Линнане[5], расположенном в нескольких пеших днях пути от Юнъани, до жителей уже донеслась весть о смерти Сына Неба. Весь город был погружен в скорбное молчание, красные фонари и украшения с улиц были убраны, а в людных местах, на воротах поместий местной знати и публичных заведений были вывешены белые флаги. Страна погружалась в стодневный траур[6].

Почти добравшись до Юнъани, Юй Шань решил заночевать в известном ему маленьком даосском храме, стоявшем в стороне от основного пути в середине рощи из золотистых кленов. Он хотел помедитировать и подумать в священном месте прежде, чем прибудет в Запретный город.

Храм встретил его умиротворенной тишиной. Пройдя по пыльному полу, мужчина снова удивился, как в этом, заброшенном теперь, месте может сохраняться такая чистая аура, ведь даже алтарь его много лет пустовал. Если здесь и стояла когда-то статуя божества, неизвестно, что с ней случилось и кому принадлежал храм. Сам Юй Шань наткнулся на него случайно в тот день, когда покинул Запретный город после своей последней беседы с Ли Вэйлуном, опустошенный и разочарованный. Медитация в святом месте помогла ему тогда восполнить силы, привести в порядок мысли и восстановить нарушенную гармонию души. Он надеялся, что и сегодня сможет здесь обрести равновесие перед тем, как вступить в уже начавшуюся игру.

Юй Шань отвязал метелку от пояса, смахнул ею пыль с алтаря и положил на него отломанную у входа ветку с кленовыми листьями. Затем взял в углу старую плетеную подстилку, смахнул пыль на полу вокруг себя и уселся в позу для медитации. Спина мастера выпрямилась и замерла неподвижно, голова немного опустилась, а веки сомкнулись.

__________

[1] Юнъань (永安 Yǒng'ān) — «Вечный Мир», 永 (Yǒng) — вечный, навсегда; 安 (Ān) — мир, спокойствие, безопасность.

[2] Духовное ядро в даосизме — это процесс самосовершенствования и трансформации на физическом, энергетическом и духовном уровнях, ведущий к просветлению и долголетию. В жанре «сянься» обозначает глубокое, внутреннее состояние сознания и сущности культиватора, где происходит трансформация, развитие его духовных сил и понимания Пути. Это не физический орган, а скорее сверхъестественное место внутри культиватора, источник его энергии и силы, который можно развивать и совершенствовать для достижения бессмертия (Википедия).

[3] Цингун, цзингун (轻功, qīnggōng) — это совокупность традиционных китайских техник, направленных на развитие ловкости, равновесия и координации. В рамках ушу он тренирует способность передвигаться быстро, бесшумно и эффективно, включая прыжки, приземления и перемещения по сложным поверхностям. В литературном жанре «уся» (武侠) и массовой культуре его возможности гиперболизируются, допуская фэнтезийные элементы, такие как бег по воде или взбегание по вертикальным стенам (Википедия).

[4] Пол-ли — мера длины, один «ли» равен примерно 500 метрам (Википедия).

[5] Линнань (岭南 lǐng nán) — “Южнее от горного хребта”, то есть этот город находится южнее гор, откуда держал путь Юй Шань, двигаясь к столице.

[6] «Стодневный траур» — отсылка к самому строгому трауру в течение первых трех месяцев, по истечении которого проводился “обряд ста дней”, когда впервые разрешалось обрезать волосы, тем самым, отмечая послабления в последующем трауре, который мог длиться до трех лет (Киберленинка).

7.

На этот раз даочжаню понадобилось больше времени, чтобы преодолеть барьер и подняться в духовный слой мира. Он услышал, как голос его учителя негромко произносит: «Юй Шань, ощути единение с миром, отпусти свою форму. Дао неисчислимо, не имеет ни начала, ни конца, оно повсюду. Растворись в нем, и познаешь гармонию», и ощутил, как по его щеке пробежала одинокая слезинка.

— Учитель, я предал Вас. Лунный нефрит поврежден. Я должен сделать все для восстановления равновесия и сохранения гармонии. Прошу, помогите мне обрести истинный путь!

Напоминание о своей задаче и долге помогло ему вернуть утраченное спокойствие и погрузиться в медитацию. Какое-то время мужчина не видел, не ощущал и не осознавал ничего, кроме теплого неяркого света, проникающего к его внутреннему ядру и растекающегося тонкими мягкими лучами по телу.

Тут самую сердцевину света пронзила тонкая рябь, он распался на осколки, сквозь которые проявились неясные очертания. Юй Шань услышал мужские голоса: громкий, сотканный из металла, и тихий и жгучий, как змеиное жало. Затем его внутреннему взору предстала неожиданная картина.

Юй Шань замер, поняв, что оказался невидимым и тайным наблюдателем непонятной ему сцены. Двое мужчин сидели в богато убранной комнате на подушках возле низкого резного столика. Кажется, они были заняты какой-то игрой, но эта игра была ему незнакома. Игровое поле походило на макет природного ландшафта, выполненного в технике цзячжи[1] и окрашенного в зеленые, серые и синие цвета, на котором располагались маленькие здания — «города». На столике возле игрового поля были в беспорядке раскиданы несколько костяных фигурок в разноцветных одеждах — будто ребенок разбросал солдатиков или мастер готовил игрушки на продажу, да забыл их на столе. В руках мужчины вертели по одной такой фигурке.

Вид игроков был не менее примечательным. Один — могучий и рослый мужчина средних лет с закаленным в войнах загорелым лицом и волосами, убранными в тугой узел на макушке и перехваченными заколкой из красной яшмы, был облачен в богатые и украшенные золотом, но истертые в битвах доспехи, из-под которых развевались полы алого ханьфу[2]. Он крепко стиснул в руке фигурку светлого цвета.

Второй — худощавый мужчина неопределенного возраста с бледным, будто сотканным из теней лицом. На нем были черные одежды, грудь и плечи украшали серебряные накладки с агатами и аметистами. Волосы его свободно спускались на плечи черными же волнами. Его тонкие, будто лишенные плоти, пальцы нервно вертели фигурку из темной кости.

Могущество, исходившее от обоих игроков, наполнило воздух почти ощутимой тяжестью, от которой у Юй Шаня заломило виски. Он тут же понял, что видит перед собой не людей, а существ, живущих в высших слоях мироздания. Но что связывало его с этими двумя, почему он здесь оказался?..

— Что же, Синь Мо[3]), жребий брошен, число ходов определено. Но, кажется, ты нервничаешь? — в голосе первого игрока послышалась насмешка. — Еще есть время отказаться от игры и признать поражение. Я справедлив к сдавшимся и слабым.

— Разумеется, недаром ты стал богом войны. — Ответ второго, несмотря на вежливые слова, прозвучал холодно. — Однако я не вижу ни одной причины, почему должен сдаться и уступить тебе камень. То, что ты пробудился от своего тысячелетнего сна — не повод дарить такой мощный артефакт. Да и на что тебе Лунный нефрит? Вделаешь его в рукоять меча?

Говоривший презрительно усмехнулся и кивнул на лежащий рядом со столиком для игры меч, конец которого был криво отломан. Тот, кого назвали богом войны, подскочил, а глаза его полыхнули красным огнем.

— Ты зря насмехаешься! Игра только началась, посмотрю, как ты будешь веселиться в ее конце! Лунный нефрит вернет мне былую мощь! А вот для тебя он бесполезен: ваша с ним сила противоположна, так зачем ты его так жаждешь?

— Именно поэтому, — никак не отреагировав на эту вспышку гнева, пояснил Синь Мо. — Потому, что наши силы противоположны, он мне и нужен. Ты ведь должен понимать, как никто, что в уничтожении врага, кого-то, чуждого тебе, кроется истинное наслаждение! Я гедонист, только и всего.

— Тебе нужен Лунный нефрит только чтобы… уничтожить его?! — Его собеседник задохнулся от возмущения.

— Не трать силу на крики, — поморщился мужчина. — Ты настолько ослаб за время сна, что твое истинное имя, дорогой мой Чжань Шэнь[4], наверное, помню теперь только я. Мог бы быть и повежливее со старым братом!

— Старым братом! — фыркнул тот. — Как я могу называть хитрого и беспринципного демона братом?!

Вдруг внимание обоих ссорящихся было отвлечено тихим звуком, как будто кто-то пытался вздохнуть, но у него не выходило. Бог Войны резко обернулся, а его полный красной ярости взгляд прожег тонкую занавеску.

— Кто смеет подслушивать?! — взревел он и в один прыжок оказался у входа в комнату.

Демон даже не повернул головы, лишь сложил пальцы в мудру, стремительно выпуская тонкий острый кинжал, сотканный из его духовной силы и теней. Клинок бесшумно вонзился в занавеску ровно в том месте, где за секунду до этого находился Юй Шань. Но дух мастера даоса оказался быстрее и выдернул сознание мужчины из видения и возвратил в свое тело. В распоряжении высших сущностей остался лишь исчезающий след ауры нарушителя.

Юй Шань открыл глаза. Он по-прежнему находился в даосском храме, в одиночестве, однако дыхание его сбилось, а сердце, стиснутое ужасом, никак не могло успокоиться. Что за загадочное видение испытал он только что? Кто эти игроки? И почему они собрались разыгрывать Лунный нефрит, святыню его школы, порученную ему учителем?!.

Возможно ли, что это был всего лишь сон, вызванный усталостью и тревогами? Даочжань так не думал. Он был уверен, что замеченные им странности в природных явлениях свидетельствовали о нарушении равновесия в мире, и что багровое пятно внутри священного камня было с ним связано. А увидев игроков, понял, что виной тому вмешательство высших сил. Значит, игра началась сразу на всех слоях мироздания.

Юй Шань глубоко задумался. Он не знал, каких людей представляли собой костяные игровые фигурки. Должна ли измениться его цель в связи с увиденным сегодня? И сможет ли он противостоять могущественной силе этих двоих?

Одно он знал точно: равновесие мироздания надо восстановить во что бы то ни стало, цена не имела значения! Еще он осознал, что Лунный нефрит стал и приманкой, и признаком, отражающим состояние мира, втянутого в игру. Мужчина решил, что, в любом случае, следует пока придерживаться первоначального плана.

Мастер открыл глаза и помахал перед собой в воздухе метелкой, отгоняя дурные мысли и остаточные вибрации сновидения. Затем встал, привычным жестом отряхнул одежду, подхватил сумку и вышел наружу. Небо над золотистой рощей было окрашено в багровые краски заката, и они снова напомнили о поврежденном нефрите. Юй Шань плотно сжал губы.

Оказалось, что он провел в храме всю ночь и весь день. Надо было поспешить в столицу, пока ворота в Запретный город не заперли до следующего утра.

__________

[1] Цзячжи (夹纻, jiāzhù) — искусство, используемое для создания священных и ценных объектов. Очень упрощенно можно сравнить с техникой «папье-маше» (Википедия).

[2] Ханьфу (漢服, hànfú) — «одежда ханьцев», традиционная одежда народа Хань в Китае. Мужской ханьфу представляет собой комплекс одежды, состоящий из различных элементов, включая длинную верхнюю одежду с перекрестным воротником и нижнюю, часто в виде юбки или брюк. Женское ханьфу состоит из верхней части и юбки, а ключевыми элементами являются перекрестный воротник, правый отворот и широкие рукава (Википедия).

[3] Синь Мо (心魔 Xīn-mó) — «Демон Сердца».

[4] Чжань Шэнь (战神 Zhàn Shén) — «Бог Войны».

https://shedevrum.ai/post/2ded06f5341d11f19c293e29f1292e42/

8.

Как только храм опустел, над каменным пьедесталом заклубился жемчужный туман, будто раскрывая завесу между мирами. Воздух заискрился, и в темноте проявились очертания женской фигуры с искусно уложенными и украшенными драгоценностями волосами и укутанной в струящиеся, будто сотканные из солнечного света шелковые одежды.

Она казалась одновременно и юной, и непостижимо древней: легкой стрекозой, только рожденной в колыбели миров, и черепахой, несущей на спине груз тысячелетий. Наблюдай кто-нибудь со стороны, не смог бы назвать возраст женщины, ибо у нее не было возраста. Как не было и предопределенной линии судьбы — она сама была ее Ткачихой. Богиня Юнь Хэн[1] стерлась из людской памяти настолько, что даже статуи в ее древних храмах уже обратились в прах. Людские стремления и чаяния, империи и их войны, слава побед и горечь поражений — ничто из суетных забот этого мира не могло ее взволновать. И мало что в мире богов могло бы заставить ее вечное сердце ускориться хотя бы на миг.

На безупречном луноликом лице богини сверкнули золотым, как расплавленный металл, светом раскосые глаза, а губы тронула тонкая безразличная улыбка. Она наклонилась, и в тишине храма мелодично звякнули браслеты на ее запястьях. Кончиками пальцев женщина ухватила поднесенную даосом ветку клена, плавным жестом подобрала светлые юбки своего ханьфу и мягко опустилась на пол храма, едва касаясь земли.

Она проплыла несколько шагов вперед и замерла точно на том месте, которое только что покинул даос. Одной рукой, сложенной в сложную мудру, она провела по воздуху, словно собирая ци, оставленную после его медитации. Другой — повертела ветку с резными золотистыми листочками, поднесла ее к лицу и принюхалась, будто вдыхая не аромат, а самую суть случившегося этой ночью в храме.

— Как быстро все меняется в этом мире, вот и листья снова пожелтели. — Ее голос был и сам похож на легкий шелест. — Как быстро летит время на земле! Юэ Юй, твой ученик вступил в игру! Интересно, как он справится.

Повернувшись к выходу, женщина прищурилась, словно стараясь разглядеть давно исчезнувшего в дали человека в летящих белых одеждах. Но легкая поступь цингуна уже унесла мужчину далеко вперед, и ничто не нарушало больше покой этого безымянного храма: даже ветер не шевелил ярко-желтые макушки деревьев.

— Даочжань, ты почти столь же силен, как и твой учитель! — Она покачала головой и холодно добавила: — Но Юэ Юй видел суть вещей, а ты от них спрятался. Твой учитель познал и отпустил чувства, чтобы обрести истинное равновесие. А ты… ты заковал свое сердце в лед и решил, что это и есть гармония и так ты сможешь достичь просветления. Наивный мальчишка. Разве отказаться от того, чего не постиг — жертва? О, да, тебе предстоит нелегкий путь.

Богиня помолчала, затем отбросила ветку на пол и, как будто подводя итог своим мыслям, негромко добавила:

— Что ж, раз судьба привела тебя в этот храм и позволила увидеть начало игры моих неугомонных сыновей, — губы ее снова скривились в тонкой усмешке, — посмотрим, как тебе удастся разобраться во всем. Сумеешь ли ты проникнуть в истинную суть того, что увидел сегодня? Сможешь ли уберечь мир от разрушения и хаоса? Удастся ли тебе приручить Лунный нефрит? Будет любопытно понаблюдать.

Ее губы в последний раз тронула легкая усмешка, затем богиня сложила руки вместе и спустя миг исчезла, оставив после себя лишь сверкающее золотистой пыльцой облачко. Пыльца осела на листьях лежащей на полу ветки и погасла. Храм погрузился в привычную тьму.

__________

[1] Юнь Хэн 衡 (Yún Héng) — «Вечно Уравновешивающая».

https://shedevrum.ai/post/e98da1a7a47911f08c287e72a190c2a8/

Глава 2. Наследница империи

1.

Наследная принцесса Ли Шуан сидела на коленях на шелковой подушке в поминальном зале и невидяще смотрела на высокую памятную табличку. Золотистые иероглифы на ней освещались мерцающими огоньками сотни свечей, надпись гласила «Сын Неба, император Хуайди[1] империи Цзин». За дни траурного дежурства, проведенные в этом зале, пропитанном тяжелым запахом благовоний, девушка выучила каждую черточку надписи наизусть, но присвоенный ее отцу посмертный титул все еще казался чужим и холодным.

Плечи Ли Шуан вздрогнули, она зябко поежилась и плотнее запахнула белое траурное одеяние из грубой ткани. Служанка, дремавшая неподалеку, услышав шорох, тут же встрепенулась:

— Госпоже нужна помощь?

— Все в порядке, Жу Сян[2]. Немного прохладно, вот и все.

— Что поделаешь, осень. Принесу вам покрывало! — Девушка легко вскочила на ноги и быстро вышла из зала в темноту двора.

Принцесса откинула назад длинные распущенные волосы цвета воронова крыла и снова повернула голову к памятной табличке. Захватила горсть лежащих перед ней бумажных денег[3] и кинула в небольшую жаровню, стоявшую тут же. Посмотрела на взметнувшиеся язычки красного пламени. Взгляд ее затуманился. Девушка погрузилась в воспоминания.

Они с отцом всегда были близки, насколько это было возможно при скованной этикетом жизни в Запретном городе. Разумеется, Сын Неба никогда не целовал свою дочь в детские щечки с ямочками, не катал малышку на загривке и не рассказывал историй перед сном. Иногда Шуан-эр[4] завидовала детям, чьим родителям было позволено проявлять любовь к своим отпрыскам открыто. Но девочка быстро выросла и хорошо усвоила уроки дворцового этикета. Само собой, наследная принцесса не могла вести себя так же, как обычные дети. Ее отец — император великой Цзин, она — дочь императрицы и наследница трона. И все же Шуан точно знала, что отцу она дорога: это проявлялась в тоне голоса, когда он к ней обращался, в подарках, которые он отбирал для нее собственноручно. И девушка щедро платила отцу ответной привязанностью и любовью.

Мать Ли Шуан скончалась, когда девочке было всего три года. Отец горевал по ней и сожалел, что императрица подарила ему всего лишь одного ребенка. Шуан знала, что он любил ее всем сердцем, но советники убедили его взять новую жену, чтобы та родила ему сына.

Однако Ван Янь гуйфэй[5] так и не стала новой императрицей, хоть и родила императору Ли Миня. А когда мальчику исполнилось одиннадцать, Ли Вэйлун объявил о намерении сделать наследницей трона свою старшую дочь. Шуан стала гунчжу[6], наследной принцессой, и приобрела непримиримого врага в лице наложницы Ван, жаждавшей этого титула для своего сына.

Шуан вспомнила, какую массу недовольства и кривотолков вызвало тогда решение отца среди его советников — поборников конфуцианства. Они настаивали, что женщина не может удержать империю в слабых руках, что сильной страной может управлять только крепкая мужская рука. Императору пришлось уступить и внести в «Последнюю волю» дополнение, что его дочь станет полноценной императрицей только когда выйдет замуж. Но сам Ли Вэйлун ни словом не обмолвился, кого хотел бы видеть в качестве мужа для гунчжу.

Девушка вздохнула. Она сама знала, кого бы выбрала в мужья. Ее юное сердце было покорено лишь одним героем, и никого другого на месте своего мужа она не представляла. Но мечты так часто остаются лишь мечтами!..

Уже предчувствуя близкую смерть, отец позвал ее к себе и долго говорил, перемежая слова затяжным кашлем. Перед глазами принцессы вновь предстала печальная картина: низкое предрассветное серое небо вверху, на котором ярким пятном выделялись раскидистые ветви смоковницы со свисающими темными плодами, и закутанное в шелковые одеяла тело отца у земли, на низкой кушетке. Отец сильно исхудал от поглотившей его за несколько месяцев тяжелой болезни. Его пожелтевшее, иссохшее лицо, на котором ярким, лихорадочным блеском горели черные глаза, пугало и заставляло опускать взгляд.

Ли Шуан с детства была прилежной ученицей и хорошо училась, одно время с ней даже занимался буддийский мастер, помогая совершенствовать управление своей ци и развивать духовное ядро. Ум ее был живым и быстрым, решения взвешенными, характер стойким — девушка обладала такими качествами, которые в наследном принце приводили бы советников двора в восторг. Но она была женщиной.

Девушка остро переживала болезнь отца, предчувствуя его скорую кончину. К сожалению, многое из того, что император говорил ей в то последнее утро, прошло мимо сознания. Шуан усвоила только, что отец вызвал какого-то друга детства, ставшего даосским мастером. Тот должен был вскоре прибыть ко двору и помочь ей удержать власть в руках. И еще он сказал, что этот даос выберет для нее достойного мужа. Император просил ее также быть послушной и исполнять просьбы даочжаня. Девушка не могла противиться воле умирающего отца и дала обещание. Однако в сердце ее поселились тоска и тревога. Всю эту неделю она чувствовала себя очень неуверенной и незащищенной.