Свет Лунного нефрита

Пролог

Юэ Юй[1] плыл в бледно-сером мареве, не видя ни начала, ни конца. Его ум был свободен от желаний и стремлений, душа не ведала ни страха, ни страсти. Он был спокоен и безмятежен, не знал ни преград, ни сомнений, подобно воде, вечной и переменчивой.

Впереди разлилось мягкое жемчужное сияние, рассеяв мутный сумрак. Оно было теплым, как луч весеннего солнца, и в то же время льдистым и чистым, как морозный рассвет. Оно влекло к себе, манило приблизиться поскорее, но Юэ Юй не испытал любопытства или жажды обладания, сердце его билось ровно и спокойно. Мастер лишь любовался открывшейся ему прекрасной картиной.

Идеально ровной формы круглый нефрит, прозрачный, чистейший камень, квинтэссенция прекрасного и воплощение стремления к совершенству — вот что сияло перед его взором.

Он не услышал обращенных к нему слов, но почувствовал их сразу и сердцем, и разумом.

Юэ Юй открыл глаза. Он знал, куда направится теперь.

Спустя долгое время мастер даочжань[2] Юэ Юй спустился с горы, носившей название «Пик Небесного света», и основал у ее подножия школу Лунного нефрита. Говорили, что внутри школы, во внутренних покоях мастера, в особой шкатулке хранится бесценный артефакт — крупный камень лунно-белого цвета идеально ровной формы, излучающий внутреннее сияние и обладающий мощной ци[3] и целебными свойствами. Говорили, что владелец нефрита способен будет достичь бессмертия, но лишь тот сможет им завладеть, кто не стремится обрести его для себя. Говорили разное, но сам чудесный камень никто и никогда не видел.

Поток паломников к подножию пика Небесного Света, желающих хоть на секунду узреть прекрасную диковину своими глазами, не иссякал долгие годы. Многие просили мастера взять их в ученики. Но отбор в школу был строгим, а школа малочисленна, и со временем люди перестали досаждать даочжаню пустыми просьбами.

Учитель Юэ Юй был истинным духовным наставником, из тех, кого называли чистыми сердцем. Он не стремился ни к славе, ни к почестям, и никогда не называл себя владельцем чудесного нефрита, хоть и не оспаривал мнение, что камень находится в его школе.

Слухов ходило множество, но не было ни одного человека, готового подтвердить, что его глаза видели уникальный Лунный нефрит воочию.

Когда же Юэ Юй отправился к Желтому источнику[4], по миру духовных искусств прошел слух, что перед смертью мастер унес из школы и спрятал Лунный нефрит, и никто не знал, где его искать. Бесценный артефакт бесследно исчез.

__________

[1] Юэ Юй (月玉 Yuè Yù) — «Лунный Нефрит».

[2] Даочжань (道长 dàozhǎng) в китайском языке означает «даосский священник» или «старший монах в даосизме», состоит из иероглифов: 道 (dào) — «путь», «дао» (философское учение), 长 (zhǎng) — «старший», «начальник», «руководитель» (Википедия).

[3] Ци 氣, (Qì) — одна из основных категорий китайской философии, фундаментальная для китайской культуры, в том числе и для традиционной китайской медицины. Чаще всего определяется как «эфир», «воздух», «дыхание», «энергия», «жизненная сила». Ци выражает идею фундаментальной, континуальной, динамической, пространственно‑временной, духовно‑материальной и витально-энергетической субстанции, которая лежит в основе устроения Вселенной, где все существует благодаря ее видоизменениям и движению (Википедия).

[4] «Отправиться к Желтому источнику» — перейти в загробный мир, умереть (Киберленинка).

https://shedevrum.ai/post/097aad40344b11f18714967b989d26ae/

Друзья! Добро пожаловать в историю о поиске любви, равновесия, силы и мира!

Чтобы погружение в мир азиатского фэнтези прошло легко, буду сопровождать незнакомые слова сносками, опытные пловцы — смело их пропускайте.

Появление в тексте нового персонажа будет сопровождаться его портретом, каким его видим мы с Шедеврумом. Но, возможно, у вас сложатся свои образы, будет здорово, если поделитесь ими.

Если книга вас заинтересовала, буду рада вашим звездочкам и комментариям!

Глава 1. Последняя воля императора

1.

Две фигуры в пурпурных мантиях дворцовых сановников, отмеченных знаками отличия старшего и младшего советников императорского двора, неспешно прогуливались по голым серым камням Запретного города[1].

— Лекарь сказал по секрету, что Его Императорское Величество совсем плох! Несмотря на возраст расцвета, проклятая черная лихорадка поглотила его целиком за каких-то полгода! Что же будет, уважаемый господин Чжан Е[2]?

— Надо готовиться к сложным временам. “Когда дерево сохнет, листья опадают”[3]. Слышал, великий Сын Небес повелел еще до рассвета вынести его на носилках в сад, усадить у старой смоковницы и призвать к нему принцессу Ли Шуан[4]. Та с самого раннего утра находится подле отца, а он и говорить уже почти не может, храни его небо!

— А еще я слышал, что Его Величество хочет сделать свою единственную дочь наследницей трона. То-то разозлится императорская наложница! Она до последнего надеялась, что титул наследного принца получит ее сын!

— Наследная принцесса Ли Шуан — старшая законная дочь, единственное дитя императрицы. Пусть она дева, но ее права на небесный престол непреложны!

— Да-да, полностью разделяю вашу позицию, уважаемый господин Чжан! Но принцессе Шуан тяжело придется, удержать власть в руках в столь юном возрасте нелегко… Да и Империя Цзин[5] ослаблена, ведь война только-только закончилась.

— И все же закончилась справедливой победой небесного императора! Не стоит принижать успехи Цзин-го, наш правитель явно пользуется благосклонностью богов! К тому же я знаю, что его императорское величество уже вызвал во дворец какого-то советника для юной наследной принцессы — бессмертного даоса, известного своей мудростью и твердостью характера.

— А я слышал, что этот северный варвар, князь Ханьци[6] так просто не смирился с поражением. Да и в залог мира отдал самого младшего, слабого и нелюбимого сына. Будто заранее пожертвовал им, как разменной монетой.

— Как удивительно хорошо осведомлен господин помощник главного распорядителя дворцовых ритуалов! Недаром говорят, что к сановнику Гао Цзюню[7] каждый листочек с дерева в руки летит, а ветерок в ухо шепчет! Был бы рад удостоиться чести познакомиться с источником сведений господина Гао.

— Что вы, уважаемый господин Чжан перехваливает этого бесталанного слугу!..

Свернувшую на скользкую тропу беседу прервали три гулких удара колокола.

— О, слышите? Колокол прозвенел!

— Великий Сын Неба скончался! Какое горе, какая утрата для всей Цзин-го!

Оба советника пали на колени тут же, на холодные камни Запретного города и незамедлительно начали ритуал скорби по ушедшему Императору Ли Вэйлуну[8]. Зарядивший с неба мелкий осенний дождик сделал это утро в осиротевшей империи Цзин еще тоскливее.

_____________

[1] Запретный город — в книге: императорский дворцовый комплекс, в который был запрещен вход простым жителям. Имеет несколько исторических прототипов, один из которых — Гугун, расположенный в Пекине, бывший резиденцией китайских императоров и являющийся мемориальным комплексом под охраной ЮНЕСКО (Википедия).

[2] Чжан Е 张晔 (Zhāng Yè) — “Открытый к сиянию”.

[3] Цитата из «Книги изречений» Тое Эйте, из сборника «Афоризмы старого Китая» в переводе и редакции В.В. Малявина. — СПб: Издательская группа «Азбука Классик», 2025.

[4] Ли Шуан 李霜 (Lǐ Shuāng) — «Стойкий Иней/Изморозь», но также иероглиф 李 (Ли) м.б. переведен как «слива».

[5] Цзин 靖 (Jìng) — «умиротворять, усмирять, устанавливать мир». Название империи Цзин можно трактовать как «Государство Спокойствия», что отражает мечту правителя о будущем для своей страны.

[6] Ханьци 寒碛 (Hánqì) — «Холодная пустыня».

[7] Гао Цзюнь 高俊 (Gāo Jùn) — «Выдающийся и талантливый».

[8] Ли Вэйлун 李威龙 (Lǐ Wēilóng) — «Могущественный/благородный дракон».

2.

Юй Шань[1] легко вздохнул и немного поежился, возвращаясь из духовного мира, в котором путешествовало этой ночью его сознание, в сегодняшнее холодное утро. Он открыл глаза и оглядел расцвеченные зелеными и золотыми красками верхушки соседних гор. Красота осеннего пейзажа была приглушена полупрозрачным покрывалом предрассветного тумана. Здесь, на небольшом уступе пика Небесного Света, где стояла уединенная беседка для медитации, казалось, что природа напоена тишиной и спокойствием.

Он медленно достал из рукава и снова развернул свиток с сорванной императорской печатью, перехваченный черной шелковой нитью. Взгляд его быстро скользнул по слабым размашистым иероглифам и задержался на подписи внизу: это был би-хань — личное письмо, написанное рукой самого Императора, ослабевшей от постигшей его болезни.

Письмо для Юй Шаня привез вчера вечером курьер из Запретного города вместе с верительной печатью. В письме Ли Вэйлун просил прибыть в столицу и оказать поддержку его дочери, наследной принцессе Шуан. То, что император написал о своей просьбе собственноручно, могло говорить как о том, что он хотел обратиться к лучшим чувствам старого друга и напомнить ему о далеких годах, когда они были близки, как братья, так и том, что правитель опасался лишних ушей и длинных языков во дворце.

Полученный би-хань заставил Юй Шаня провести эту ночь в медитации, размышлениях о неожиданной просьбе и воспоминаниях.

В последний раз он разговаривал с императором шесть лет назад, когда Ли Вэйлун пригласил Юй Шаня во дворец, чтобы обсудить задуманные им изменения. В то время император только начал объединять земли и решил, что и религия в стране должна быть единой. Поглощенный стремлением взрастить великую империю и поддерживаемый несколькими старыми советниками, оставленными Ли Вэйлуном у трона, правитель выбрал основной духовной опорой конфуцианство, которое во главу учения ставило постулат о единомыслии и сильной основе.

Тогда Юй Шань, один из старейшин даосской школы Лунного нефрита, провел несколько часов наедине с Ли Вэйлуном, убеждая бывшего друга детства не торопиться, приводил примеры из истории и цитировал древних философов. Речи его были пронизаны тревогой о нарушении равновесия в мире, которое воспоследовало бы за столь явным возвышением одного учения в противовес упадку других.

И все же император остался непреклонен. Старая дружба не выдержала испытания властью и долгом. Возможно, глупо было надеяться, что она может что-то значить после стольких лет, ведь Юй Шань покинул столицу, когда ему исполнилось пятнадцать, уехал учиться далеко к горам, возле которых разместились основные духовные школы.

Они с Ли Вэйлуном рассорились. Юй Шань был так расстроен, что, вернувшись в городок Гуаньцзяо[2], не захотел даже наведаться в школу Лунного нефрита, где его ждали братья и ученики, а сразу поднялся на пик и ушел в многодневнее затворничество. Лишь иногда мастер спускался в мир смертных, отказавшись от участия в делах школы.

А вскоре после этого по всему Цзин-го[3] разнеслась весть, что указом императора даосские и буддийские школы должны быть распущены. Скорбь и смятение немногочисленных учеников школы Лунного нефрита, вынужденных распрощаться друг с другом и разойтись по свету, все еще стояли перед его внутренним взором.

Юй Шань задумчиво повертел в руках снова развернутый им би-хань императора. Письмо не содержало ни одного сожаления по поводу их ссоры и действий правителя, которые к ней привели. Оно выражало лишь его последнюю просьбу. Также император уверял, что составил несколько указов, которые наделят Юй Шаня особыми полномочиями, помогут утвердиться у трона и не позволят советникам двора ему помешать. Ли Вэйлун в письме беспокоился, что его многолетние труды по объединению земель империи Цзин будут уничтожены, как только он умрет, и страна вновь погрузится в хаос междоусобиц.

Тон письма подразумевал, что Юй Шань согласится исполнить последнюю волю императора, это было похоже скорее не на просьбу, а на приказ. Должен ли он был забыть обо всем произошедшем в последние годы и смиренно повиноваться словам Ли Вэйлуна? Или стоило предоставить наследницу своей судьбе? И мог ли он пренебречь своей основной задачей ради просьбы бывшего друга и императора? Мастеру было, о чем задуматься.

__________

[1] Юй Шань 玉山 (Yú Shān) — «Нефритовая гора».

[2] Гуаньцзяо (光腳 — Guāngjiǎo) — «Подножие Света».

[3] Цзин-го — то же, что и «империя Цзин», «го» 国 (Guó) — государство.

https://shedevrum.ai/post/4db15762341911f1a08726cac9ce6068/

3.

Даже до Юй Шаня, проводившего почти все время в одиночестве в маленьком домике на пике Небесного Света, долетали слухи о том, что последняя война подкосила благополучие Цзин-го, к тому же, этот год оказался для страны не слишком урожайным. Пусть в только что закончившемся решающем сражении с княжеством Ханьци императорские войска одержали победу, вынудив князя Лин Чэ[1] отдать часть земель за рекой Цзехэ[2] и отправить в столицу одного из сыновей в качестве заложника. Если в империи не окажется сильного правителя на троне, князь Ханьци сможет захотеть вернуть земли обратно. Вряд ли Цзин-го тогда выдержит новый натиск воинов с севера.

Мужчина хорошо понимал, что оставшийся без главы Запретный город окажется лакомым куском для жаждущих богатств и власти, а юная принцесса Ли Шуан станет козырной картой в руках умелых и циничных игроков. И эта игра начнется тут же, с первым похоронным ударом дворцового колокола. Терзаемая борьбой за власть страна превратится в легкую мишень для внешних врагов, которые не преминут воспользоваться ситуацией.

Однако для Юй Шаня оставалось загадкой, почему Ли Вэйлун решил обратиться именно к нему? Они не общались шесть лет — достаточный срок, за который любой человек может измениться. Под небом неизменно лишь дао, и Юй Шань знал про себя, что он уже не тот юный даосский мастер, который старался убедить Сына Неба в мудрости умеренного пути, пересыпая собственную речь изречениями бессмертных. Ум императора, закаленный годами власти, также не мог не понимать этого. Более того, Ли Вэйлун знал, что разочаровал бывшего друга своими решениями и действиями. Неужели этот человек был заранее уверен, что Юй Шань отринет все обиды и разногласия ради старой дружбы и исполнения последней просьбы, высказанной на смертном одре? Вступит в начавшуюся игру как фишка вэйци[3], направленная рукой умирающего правителя?

Этим размышлениям Юй Шань посвятил всю ночь, проведенную на одиноком уступе пика Небесного Света. Рассвет застал мужчину в состоянии полной внутренней тишины. Сомнения, посетившие его душу и разум вслед за словами умирающего императора, умолкли, на смену им пришла решимость, а вместе с ней безмятежность.

Он свернул би-хань и перевязал его шелковым шнурком. В следующую минуту Юй Шань нахмурился. Мужчина не услышал, но ощутил, как будто всей кожей, как воздух содрогнулся от далеких ударов колокола в Запретном городе. Отсюда до Юнъани, столицы Цзин-го, было около двух недель пути и, разумеется, уловить похоронные звуки ухом на далекой горе было невозможно. Чуткое натренированное восприятие мастера распознало эманации нарушения равновесия, которые уже начали собираться над небом империи Цзин со смертью ее правителя. Юй Шань снова вздохнул, негромко произнес:

-- Ли Вэйлун, прощай. Пусть твой путь к берегу Дао будет скорым. Вряд ли мы быстро увидимся. Этот бедный даос еще не выполнил всего, что должен.

Он слабо усмехнулся, встал, отряхнул простые белоснежные одежды, спрятал би-хань в рукав и пошел к дому. Спустя полчаса Юй Шань вышел с небольшой дорожной сумкой, перекинутой на ремешке через плечо, и направился по спускающейся вниз тропинке к маленькому городку Гуаньцзяо. Спина даочжаня была идеально ровной, походка размеренной, а движения плавными, как течение полноводной реки. Казалось, будто сама безличная воля дао вела его, предначертав стать то ли спасителем для юной наследницы, то ли источником перемен для всей империи, то ли фишкой в игре, затеянной судьбой.

__________

[1] Лин Чэ 凌彻 (Líng Chè) – «Ледяная решимость».

[2] Цзехэ — (界河 — Jiè Hé) — «Пограничная Река».

[3] «Вэйци», другое название «го» — настольная игра с глубоким стратегическим содержанием. Представляет собой размеченную линиями доску, на которой два игрока стараются оградить своими камнями (фишками) как можно большую территорию (Википедия).

4.

Гуаньцзяо встретил Юй Шаня обычной полуденной суетой. Несмотря на поэтическое название, “Подножье горы просветления”, это было самое обычное поселение, возникшее, когда в округе у Восточных гор стали селиться бессмертные даосские и буддийские мастера, собиравшие вокруг себя учеников.

Расположенные вокруг Гуаньцзяо школы, хоть и принадлежали к разным конфессиям, жили в мире и ладу друг с другом, а если конфликты между совершенствующимися и случались, то их Главы школ находили решение. Поэтому Гуаньцзяо быстро разросся и обзавелся большим рынком и несколькими постоялыми дворами на разный вкус и кошелек. В одном из них, “Приюте лотоса”, Юй Шань иногда останавливался, когда была в том нужда. Немного подумав, он и сейчас направился туда.

Его фигура, облаченная в аккуратно запахнутые строгие белоснежные одежды с притороченной к поясу даосской метелкой[1], привлекала внимание прохожих на улицах. Казалось, за годы, прошедшие после указа о роспуске духовных школ люди отвыкли видеть мастеров-бессмертных и недоумевали, что забыл здесь этот изящный мужчина, шедший, как будто не касаясь земли, с таким бесстрастным и суровым лицом, словно разумом он находился в далях, недоступных простым обывателям.

Юй Шань не мог не заметить, как изменился город за это время. Половина торговых лавок была заколочена, несколько прежде всегда переполненных постоялых дворов теперь стояли пустыми, сиротливо распахнув ворота. Пропали уличные музыканты и торговцы со своими лотками, да и обычных прохожих сильно поубавилось. Даже краски города будто потускнели. Мастер, хоть и провел эти годы в одиночестве, отлично понимал, что на жизни городка не мог не отразиться указ о роспуске школ.

До города еще не добралась весть о кончине императора, и на улицах не были вывешены траурные флаги. Жизнь в нем текла своим чередом. Однако это был уже не тот веселый шумный город, каким его помнил Юй Шань с юности, с тех лет, когда еще учеником, приходил на городской рынок с поручениями Главы школы.

Хозяин “Приюта лотоса” обрадовался появлению гостя, как родному отцу. Он просиял улыбкой.

— Бессмертный даочжань! Как давно мы не виделись! Счастлив узнать, что вы в добром здравии! Желаете остановиться в нашей гостинице?

— Не сегодня, хозяин Лю. — Юй Шань покачал головой, видя, как расстроился тот, услышав его ответ. — Этот бедный даос вынужден спешить и не сможет насладиться сполна вашим гостеприимством. Однако я бы с радостью отдохнул немного и отведал вашей знаменитой лапши с овощами.

— О, разумеется! — Хозяин лично проводил гостя к столу и налил свежего чая.

— Я заметил, что на улицах Гуаньцзяо теперь не так оживленно, — начал разговор даос. — Я давно не был здесь, расскажи, как шли дела все эти годы?

— Не знаю, как и ответить вам, бессмертный даочжань, — вздохнул господин Лю. — Хоть наш город и далек от столицы и войска императора, но налоги мы ведь вынуждены платить, как и все в империи. После того, как духовные школы закрылись, город опустел, никто больше не приезжает к нам в надежде увидеть бессмертного и поступить в ученики. А лето в этом году выдалось холодным, да еще, помните, град выпал? Почти весь урожай побил! Не иначе, как боги прогневались. На рынке торговля идет тоже не очень-то бойко. Вот и получается, что обрадовать даочжаня этому скромному человеку нечем.

— Скажи, а остался ли кто-то из мастеров в школах или, может быть, в городе?

— Ох, даочжань, по правде, если кто и остался, то этот скромный человек не знает о таком. Давно уже не было видно никого из бессмертных и их учеников. Школы опустели, никто не осмелился нарушить волю Сына Неба.

— И в школе Лунного нефрита никого не осталось? — помрачнел Юй Шань.

Хозяин, видя, что его слова еще сильнее расстроили мастера, лишь скорбно покачал головой. В это время с кухни принесли лапшу, и господин Лю поспешил оставить гостя одного.

Лапша в «Приюте лотоса» была по-прежнему восхитительна, однако мужчина съел от силы половину миски, отложил палочки и задумался, слегка постукивая пальцами по светлой бамбуковой столешнице. Затем он достал из мешочка и оставил на столе небольшой слиток серебра, явно превышающий стоимость обеда, подхватил сумку и встал.

Проводивший его до дверей хозяин Лю заметил, что лицо бессмертного мастера преисполнилось тревоги, но снова решил промолчать и лишь выразил надежду о новой скорой встрече с даоджанем.

Выйдя за порог, Юй Шань слегка вздохнул и решительно направился в сторону городских ворот. Он должен был увидеть все своими глазами прежде, чем отправиться в столицу и начать действовать.

Спустя час он вышел к живописному склону горы, на котором расположились здания духовной школы, обнесенные строгим черным забором. Мужчина перешел по выгнувшему спинку деревянному мостику через быстрый ручей и приблизился к закрытым воротам. На их верхней перекладине красовалась сияющая белым надпись: «Школа Лунного нефрита». Створки ворот были заперты, однако мастер протянул к ним правую руку в мудру[2] ключа, собрав в нее немного ци, негромко произнес заклинание, и те распахнулись сами собой, пропуская даочжаня внутрь.

__________

[1] Даосская метелка — символический предмет, используемый монахами как олицетворение очищения и артефакт для изгнания мирских желаний, дурных мыслей и злых духов (Википедия).

[2] Мудра — символическое, ритуальное расположение кистей рук, ритуальный жест для концентрации духовной энергии (Википедия).

5.

Школа встретила своего старейшину тишиной и запустением. На вымощенной светлыми плитками дорожке перекатывались, шелестя, пучки тонких обломанных веток. Землю покрыли красноватые листья, похожие на пятна засохшей крови. Высокая нескошенная трава жаловалась ветру, кивая сухими стеблями.

Юй Шань свернул на тропинку, ведущую через сад к внутренним зданиям школы, в которых жили мастера и ученики. Сливы в саду разрослись, несколько ветвей иссохли и норовили ухватить внезапного гостя за одежды своими черными узловатыми пальцами.

Мужчина прошел мимо некогда жилых домов, заглядывая в комнаты. Всюду царил унылый, мертвый порядок: ни клочка бумаги, ни забытой ленты для волос — ни единого признака жизни. Сердце Юй Шань сжалось в тоске, в горле встал ком.

Он вспомнил, как, вместе со всеми выслушал, стоя на коленях, указ императора. Это случилось весной, и перед глазами его снова возникла площадь школы, пронизавший воздух аромат цветущей сливы мэйхуа и склоненные головы учеников и двух старейшин — его собственных шисюна и шиди[1]. Как и положено адептам даосской школы, они приняли удар судьбы безропотно. По черноволосым головам, склоненным к усыпанным бело-розовыми лепестками серым камням, нельзя было понять, что чувствуют они на самом деле. Никто из них не произнес ни слова упрека или жалобы. Однако сам он с тех пор часто думал, мог ли найти тогда, в Запретном городе, другие, лучшие слова для Ли Вэйлуна и убедить его выбрать другой путь?

С того дня Юй Ши не любил запах цветов сливы[2].

Мужчина медленно прошел вглубь школы, и шаги его становились все тяжелее. При виде последнего строения, строгого и простого, стоявшего немного в стороне от других, его сердце забилось сильнее. Это были покои даоцзуня[3] Юэ Юя. В последний раз он входил сюда, призванный умирающим учителем, семь лет назад. Даоцзунь захотел увидеться со своим лучшим учеником, чтобы поведать тайну и проститься.

Юй Шань поднял голову и, в который раз, прочел начертанный на фронтоне дома девиз учителя: «Отринь свои чувства, наполни разум и душу светом и познай пустоту», покачал головой и поднялся по двум широким ступеням на крыльцо дома. Он миновал дверь, обогнул здание по узкой террасе, опоясавшей его по кругу. Позади к террасе был пристроен узкий мостик, ведущий к скале, возле которой была сооружена небольшая купальня.

Мастер прошел по нему и вгляделся в воды двух маленьких бассейнов, выбитых в сером камне. Один из них, ближе к входу и шире, был наполнен прозрачной водой и усыпан сухими листьями и опавшими цветами. Тонкая струйка чистой горной воды, стекавшая в бассейн, слабо журчала, тщетно пытаясь вернуть сердцу застывшего перед ним человека успокоение. Юй Шань не смотрел на него, взгляд его был обращен к дальнему бассейну, маленькому и подернутому белесой дымкой, парящей над его поверхностью.