Там, где замирает эхо

«Может занят, а может, намеренно избегает меня»

Зал встретил принцессу привычной пустотой: гладкая сервированная посуда на длинных столах, тишина, которую не нарушают разговоры. Для многих людей пустой зал ассоциировался с одиночеством; для Килианы это было привычкой. Она любила есть одна, слушать эхо своих мыслей. Одиночество не давило — оно было её тихой гаванью.

Её обед был прост: свежий хлеб, мягкий сыр с травами, тёплые груши с мёдом и чашка травяного чая. Она ела не торопясь. Ароматы еды смешивались, отчего она закрывала глаза, наслаждаясь. Солоноватый козий сыр приятно оттенял сладость печеных груш, а терпкий травяной чай согревал. На мгновение Килиана даже улыбнулась.

«Мама всегда сидела справа от отца, напротив меня. Она всегда улыбалась, мягко клала голову на плечо отца, нежно гладила мою руку…»

Сентябрь 1006 г.

Обычный ужин. Такой же, как всегда. Такой же, как вчера. И позавчера.

Марианна положила в тарелку мужа разваристый картофель с маслом и ласково спросила.

— Как прошёл твой день, милый?

— Очень скучал без тебя, дорогая. — Ирид нежно коснулся губами щеки жены. — Как прошли занятия у моей девочки? — Ирид улыбнулся дочери и потрепал её по макушке.

— Всё хорошо, папочка! Мы сегодня изучали сложение и вычитание. Я таааак устала… — Маленькая Килиана смешно всплеснула руками и тяжело, по-взрослому вздохнула.

— Знания — сила, милая. — Улыбнулась Марианна.

Печальная улыбка тронула её губы, она до сих пор помнила аромат маминых духов и её тёплые заботливые руки.

«Однажды всё изменится»

Закончив с обедом, она пошла в северное крыло, к заднему двору. Слуги, которых она встречала по дороге, уже не бегали с бедственной покорностью. Теперь их поклоны были спокойнее, взгляды — прямее; в их улыбках читалось принятие, любопытство. Кто‑то поднимал взгляд и задерживал его на её лице.

«Еще немного,— шептала она себе, — не спеши, но продолжай идти вперёд»

Лес встретил её совсем не так, как во сне. Обычно он был закрытым, полным древних запретов, отталкивал приближающихся; сегодня же кромка деревьев распахнулась, приглашая. Зеленая крона шумела на ветру, застоявшийся запах сырой земли, грибов и прелых листьев смешивался со смолистым духом. Птицы затихли, и в тишине послышался лёгкий шелест — лес вдохнул.

Килиана замялась у линии стволов. Она теребила рукав платья и оглядывалась. Деревья казались доброжелательными: корни мягко утонули в земле, ветви расступились.

Она сделала шаг.

Килиана разглядывала цветы и деревья, прислушивалась к пению птиц, цепляла подолом колючки. Спустя несколько минут блужданий она вышла к озеру. Вода отражала огромное дерево, цветущее так, словно весь лес оделся ради него. Прозрачные лепестки светились бледным светом; корни оплетали берег, а от ствола веяло живым теплом. Оно совсем не походило на то умирающее древо из её ночного видения.

Девушка глубоко вздохнула, сняла верхнее платье, и вошла в воду. Она ожидала холода, но озеро встретило её ласковым теплом. Вода ласкала кожу, смывая пыль и усталость. Дыхание выровнялось, мысли стали прозрачными. Килиана шагнула к самому Древу и прижала ладонь к стволу. Кора оказалась неожиданно тёплой, бархатистой на ощупь, будто вобрала в себя всё полуденное солнце. Древо ответило на её прикосновение: сквозь пальцы прошли волны покоя.

На периферии зрения мелькнуло светлое пятно. Килиана вздрогнула и отдернула руку. Но инстинкт вежливости заставил её склониться в реверансе. Существо говорило голосами, будто сотни шёпотов слились воедино.

— Здравствуй, дочь Луны…

— Здравствуйте… — прошептала Килиана, едва справляясь с удивлением. — Я… я помню вас.

Дух подошел ближе. Его полупрозрачные пальцы едва ощутимо тронули белый бутон в её волосах, не помяв ни единого лепестка.

— То не был сон, дитя. Ты спасла лес. Ты отдала часть себя, и Древо ответило. Отныне, тебе дарован дар: ты сможешь исцелять — залечивать раны, вынимать яд, даровать облегчение. Но знай: у всякого света есть тень. Чужая боль станет твоей. Исцелишь порез — сталь рассечет твою плоть. Изгонишь яд — отрава обожжет твою кровь. Твое тело сильнее, нежели у простых смертных и раны затянутся быстрее. Но этот дар — великая ответственность. Берегись истощения. Берегись самопожертвования. Древо исцелено; теперь лесные духи уходят на покой. Храни себя, дочь Луны.

С этими словами дух растаял в воздухе. В воздухе едва заметно запахло смолой. Килиана стояла с раскрытым ртом, полная трепета. Ладонь, которой она коснулась коры, покалывала, по коже пробежала тёплая волна, словно невидимая плеть оставила знак.

Она сделала шаг назад.

«Спасибо… Теперь я смогу… Смогу помогать людям»

Килиана не стала откладывать — в груди жгла лёгкая надежда.

Первым делом она направилась в лазарет, туда, где запах трав и чистой марли всегда смешивался с запахом железа и спирта.

Лазарет встретил девушку тишиной — послеобеденный сон накрыл комнаты мягким одеялом. Ни Ричарда, ни его помощниц не было видно. Только где‑то из глубины доносилось редкое поскуливание и тихое дыхание больных.

Благодаря ежедневным обходам Килиана знала, в каких палатах кто лежит.

Килиана подошла к койке, где лежал Марек — гвардеец, чьё правое предплечье было пробито мечом. Повязка съехала, на ткани темнела кровь. Его грудь неровно поднималась и опускалась, ресницы отбрасывали тени на щеки. Руки напряженно лежали вдоль тела; на лице читалась усталость и свойственная гвардейцам стойкость. Всё говорило о том, что он прошёл через многое. Сейчас же его тело, наконец, взяло передышку.

Килиана задержалась на мгновение, наблюдая за ним. Её сердце сжалось.

«Беря боль других, ты будешь носить её в себе.» — Голос Древа, шепчущий в памяти, напоминал о цене.

Килиана осторожно приподняла край засохшей повязки. В нос ударил резкий запах свернувшейся крови. Края раны воспалились и сочились сукровицей.

Глубоко вдохнув, она собралась с силами и прикоснулась ладонью к краю раны. Марек застонал. Ничего не произошло.

«Может, я ошиблась?»

С пальцев сорвалась мягкая серебристая искра. Свет растёкся по рваным краям плоти и втянулся глубоко внутрь раны. На предплечье вспыхнул жидкий огонь. Кожа лопнула, рукав платья пропитался кровью. Ткань с треском лопнула, обнажая багровое пятно. Килиана едва удержалась на ногах, прикусив язык, чтобы не закричать на весь лазарет.

Дыхание солдата выровнялось, уголки губ его расслабились, и в этом скромном движении было больше жизни, чем в словах. Но жжение на её предплечье не унималась — оно было живым и острым. В её груди бурлили противоречивые чувства — радость, что дар сработал, и паника от того, как боль отпечаталась на её теле.

«Если это — правда, то сколько я смогу вынести?» — подумала она, глядя на разрастающееся кровавое пятно.

Она осторожно прикрыла рану Марека чистой марлей, и поспешно покинула лазарет. По пути пальцы время от времени касались того места, где пульсировала свежая рана; кровь оставляла на ткани тёмные узоры — клякса на чистом холсте.

Вернувшись в свои покои, она сняла платье и встала перед зеркалом. На предплечье виднелся разрез. Кожа покраснела, по ней текла тонкая струйка крови.

«Сначала промыть, затем промокнуть чистой тканью, наложить повязку, не давать инфекции шанса»

Вода жгла кожу, но очищала. Килиана аккуратно обработала рану настоем трав и завязала чистой хлопковой лентой. Она выдохнула полной грудью только тогда, когда повязка была надёжно закреплена.

«Я могу исцелять. Я могу помочь людям. Но что будет, если я стану брать слишком много?»

Желание поделиться знанием с Ричардом боролось с опасением — раскрыть это сейчас значило поставить под вопрос всё, что она только что обрела.

Килиана направилась в библиотеку — туда, где лежали старые свитки и травники, где можно было попытаться найти знание про Древо Жизни. Узнать о том, проявлялись ли дары у других.

Ступая по знакомым коридорам, она чувствовала, как каждый шаг резью отдаётся в руке. Она напоминала о цене, а лёгкая пульсация — о смысле.

Ночью, когда дворец погружался в тишину и слабые фонари зажигались на улицах, Килиана кралась в лазарет. Она тихо шла по коридорам. Только её тихое дыхание и медленные шаги нарушали покой проходов. Желание помочь было простым и почти детским: увидеть, как с лица уходит мучение, услышать первый тихий вдох выздоровления. Но дар, который проснулся в ней, не слушался. Она ещё не умела управлять им, поэтому работала с теми, кто мог пережить её ошибки — с теми, чьи раны были поверхностны, чьё дыхание было ровным. Могла подойти ссадина на руке, порез, небольшая лихорадка. Она входила в комнату, наклонялась над спящими, касалась лба, касалась их ран и отпускала силу — мягко, осторожно.

Её руки покрылись ссадинами, на предплечьях появлялись темные синяки — отпечатки чужой боли. Её мышцы уставали так, будто силы уходили прямо в тихий свет неспокойной свечи. Взамен в груди распускался цветок — радость, настолько сильная и тихая, что Килиана боялась произнести его название вслух. Она чувствовала себя полезной, нужной — и это, странным образом исцеляло.

В своих покоях она менялась. Мэри теперь стояла у порога с растерянная: Килиана отказывалась пускать её в покои. Некогда лёгкие платья сменились закрытыми. Высокий ворот, длинные рукава. Даже в жаркую погоду она прятала тело под тканью. Волосы она собирала в строгую косу; на шею надевала платок.

По ночам Александр слышал её всхлипывания. Они доносились через тонкие стены — обрывистые вздохи, тихий шёпот, упрямо нарушающие тишину. Эти звуки резали его по живому. Внутри всё вопило от бессильной жалости.

«Я не сумел уберечь свою семью. Себя. Не смогу помочь и ей»

Он слушал и никак не мог решить, постучаться или тихо уйти. Разум разрывался на части от желания знать, от вспыхивающей потребности обнять и поддержать её.

Каждый раз, когда он думал приблизиться, прошлое давило, сжимало. Стоило подойти к двери, как он порывисто разворачивался и уходил. Стоило поднять руку, как она безвольно опускалась.

И всё же однажды сомнение ослабло, Александр подошёл к двери её покоев. Он прижался лбом к прохладному дереву двери, на секунду зажмурившись, чтобы заглушить собственные мысли, и негромко постучал. Он хотел, чтобы время остановилось, и он мог не думать. Голос, когда он позвал, срывался.

— Ваше Высочество? — его слова были скорее выплеском, чем вопросом.

Всхлипы Килианы стихли.

— Ваше Высочество, с вами всё в порядке? — повторил он, и в голосе звенел стыд от собственной наглости.

Она положила ладонь на брус и прислонилась к двери лбом. Ей казалось, что сквозь дерево она чувствует его тепло.

— Да, Александр, — услышал он её тихий голос. — Всё хорошо. Спасибо… Прости, что потревожила тебя.

Его надежда стёрлась, как пыль после дождя. Он всё ещё стоял, не решаясь уйти.

— Всё в порядке, Ваше Высочество. Могу я войти? — слова сорвались с губ тихо, и он сразу пожалел, что произнёс их вслух.

Килиана медлила. Александр ждал. Дверь приоткрылась.

— Входи.

Он переступил порог, и комната встретила его запахом чая и вечерней свежести. Килиана указала ему на кресло и принялась расставлять чашки. Пальцы у неё дрожали так сильно, что несколько капель чая сорвались и оставили влажный след на фарфоре. Александр шагнул ближе и осторожно перехватил её запястья, не давая разлить кипяток. Под плотной тканью длинного рукава он почувствовал валик бинтовой завязки, но промолчал.

— Ваше Высочество, позвольте, я сам… — сказал он, глядя прямо в её глаза.

— Х… хорошо, — произнесла она. В её голосе слышалось удивление — не столько его помощью, сколько самой близостью.

Между ними оставалось слишком много непроизнесённых слов. Александр несколько раз поднимал взгляд, но каждый раз снова смотрел в чашку. Килиана тоже хотела заговорить, однако не решалась.

«Вы выглядите усталой,» — хотел сказать он.

«Почему ты избегаешь меня?»— хотела бы спросить она.

«Смогу ли я не навредить? Сможет ли он доверять?»

Чаепитие было неловким, по-детски застенчивым. Они молча пили. Мысль о том, что он скоро уйдёт и их пути разойдутся, делала его ещё сдержаннее. Он заметил, как сильно она изменилась: похудела, почти не спала, прятала руки в длинных рукавах. В её лице не осталось уверенности. Это вызывало беспокойство — и необъяснимое желание задержаться.

Он вышел, так и не спросив о коме. Уже в своей комнате Александр понял, что именно это мучает его сильнее всего: он снова выбрал молчание.

За ночь до фестиваля Солнца Килиана остановилась перед зеркалом. Она смотрела на своё отражение дольше, чем обычно. Гетерохромия, которая когда-то пугала её до дрожи, теперь казалась родной: прекрасная, необычайная. Она перестала смотреть на себя с отвращением — и это признание было крошечным предательством, которое согревало и резало одновременно.

Зеркало задрожало, и в нём выступили знакомые очертания — тонкие, невесомые, как дым. Морриган улыбнулась, и эта улыбка была до странного теплой и нежной. Взгляд же чёрных глаз был хищным.

— Здравствуй, половина души моей.

Килиана отшатнулась, но не от жути — от ощущения, что эти слова прозвучали по-настоящему, по-домашнему.

— Что тебе нужно, Морриган? — голос её был ровным, усталым.

— Я сказала, что пригляжу за тобой, — промурлыкала Морриган. Её голос был острым. В зеркале она была близко — так близко, что казалось, её пальцы могли пройти сквозь стекло и коснуться кожи.

— Мне это не нужно, — отрезала Килиана и упрямо вздёрнула подбородок.

Морриган наклонила голову, и в её движениях было столько опасной нежности, что Килиана сглотнула.

— Такими темпами ты погубишь себя, милая. Ты истощишь себя. Сотрёшь душу… — слова демоницы шептали прямо в её голове.

— Это не твоё дело, — выдавила Килиана, и в этот момент ей хотелось бросить в зеркало подсвечник, лишь бы стереть демоницу.

— Я не позволю тебе погибнуть — даже ради этих жалких людишек, — сказала Морриган. Мягкая улыбка погасла, и её лицо исказилось бессилием. — Ты ещё нужна мне.

Из глаз демоницы хлынули чёрные слёзы. Отражение подернулось рябью и растаяло. В воздухе остался ледяной сквозняк и терпкий запах озона. Килиана замерла перед тёмным стеклом, вслушиваясь в тяжелый стук собственного сердца.

Этот дом противоречий не давал ей покоя.

«Здесь даже демоны иногда умеют притворяться заботливыми»

Глава 8

Фестиваль

15 июня 1021 г.

Фестиваль Солнца взорвался в городе вспышкой красок и звуков. Скрипки и свирели подняли утро на ноги, барабаны отбивали стук сердца, а маленькие колокольчики звенели им в такт. Голоса девушек — звонкие и свежие — лились над площадью, призывая людей к алтарю и лавкам. Венки из полевых цветов терялись в густых прядях волос; в каждом из них — пшеница, полынь и яркие маки. Они шевелились, когда красавицы поворачивались. Платья горели радугой: тонкие шелка и грубые льняные рубахи, расшитые золотыми нитями и символами богов. Каждый узор обещал урожай и благословение.

Юноши ринулись в пляс: они крутились и шагали. Над головами со свистом взлетали цветные ленты. Мягкие кожаные сапоги танцоров вбивали в пыль площади старый, как мир, ритм. На площади уже жарили мясо и разливали эль. Торговцы созывали народ, предлагали попробовать кружевные блинчики с мёдом или козий сыр. Корица, тмин, свежая мята сыпались в воздух молниями запахов. Рядом старики несли снопы зерна к храмовому порогу, где жрецы в белых одеяниях разложили подношения и воскуривали травы. Сизый дым полыни поднимался к самому небу, смешиваясь с золотым полуденным теплом.

Дети бегали с бумажными фонариками и куклами, путались под ногами у взрослых и приставали к мастерам, прося оставить для них золотую крошку. В уголках кузнецы и ткачихи хвастались умениями и улыбались редкой минуте покоя. Музыканты сбивались, но никто не обращал на это внимания.

Даже дворец, обычно строгий и молчаливый, распахнул окна. Из комнат послышался смех, разговоры, лёгкое постукивание столовых приборов. Стены потянулись к празднику, впуская в себя свет и музыку.

Солнце поднялось над городом. Лучи пробивались сквозь пёстрые гирлянды, заливая площадь медовым теплом. Люди склонялись в поклоне, поднимали глаза к богам с тем же благоговением, с каким земля поднимает колосья — чтобы год был велик и добр.

Дворцовые гости в этот день согрешили против привычной злобы: разговоры о землях и старых обидах притихли, и воздух наполнился молитвой к богам и ожиданием урожая. Но даже в празднике ниточка придворных расчётов не порвалась окончательно — она превратилась в шёпот, спряталась под рукавами.

Ирид Роддс сидел во главе стола. Впервые за долгие месяцы с его лица слезла вечная гримаса подозрительности: король даже улыбался, пусть эта улыбка и казалась натянутой. В зале стало теплее: свечи горели ярче, а смех звучал правдоподобнее.

— Ваше Величество, — начал один из приближённых, почтительно опустив голову, — народ сегодня рад. Праздник благоволит. И ведь принцесса… как трогательно, что она провела утро в лазарете, помогая раненым. Милосердие — добродетель.

Ирид кивнул, улыбка не покинула губ, но в глазах промелькнул тонкий блеск расчёта. Он ответил мягко, подтверждая общее настроение:

— Люди помнят доброту. Благие дела возвращаются сторицей.

Двое придворных склонились друг к другу, их тонкие губы сжались в хищной улыбке.

— Слушай, Элмор, — прошептал первый, — она всю неделю носится с ранеными, роется в старых библиотеках, а утром — лазарет. Это прекрасно для народа, но не слишком ли много «народных» дел для наследницы?

— Именно, — шепнул Элмор, и его взгляд скользнул к королю. — Есть те, кто предпочёл бы для наследницы образ твёрдой руки, рассудительного правителя. Милосердие хорошо — но кто будет держать штурвал, когда придёт буря? Немного влияния, намёк — и можно обсудить её роль.

Ирид замер, поправил бокал на столе. Улыбка его не изменилась, но голос стал чуть ниже, весомее:

— Милосердие не мешает власти, если оно не мешает делу государства. Следить нужно — и за милосердием, и за тем, кто им наслаждается.

Шепот в зале стих, но искра закралась в разговоры: под личиной праздника люди обсуждали не хлеб и вино, а позиции и возможности. Двери храма, запах ладана и смех детей — всё это делало заговоры политики ещё удобнее: лицемерие в улыбках и эгоизм в намерениях. На глазах у народа — благословения; за кулисами — расчёт и тихая охота за властью.

Двое дворцовых стражей скользнули по залу, мягкие шаги, закрытые лица, в глазах формальность. Они подошли к королю, стараясь не привлекать лишнего внимания.

— Ваше Величество, разрешите обратиться? — тихо спросил высокий стражник Кирад. Голос его прозвучал ровно, но в нём проскользнуло напряжение, будто струна, настроенная на дурную мелодию.

Ирид, вальяжно развалившийся в кресле с праздной доброжелательностью, небрежно взмахнул рукой.

— Говори, — сказал он. Слова были простыми, будто бы заказанными для подобных случаев. Его улыбка не дрогнула.

— К вам гость. Герцог Эмбергела — Хьюго Энтони, — Кирад отвесил глубокий поклон, но взгляда на короля не поднял.

— Из самого Эмбергела? — удивление скользнуло по лицу короля, но его тон оставался лёгким. — Пригласи его.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — едва слышно отозвался страж и растворился в толпе.

Музыка скрипок за окнами продолжала звонко литься, но разговоры в зале потихоньку стихали.

Двери распахнулись, впустив высокого, статного мужчину. Чёрные, как смоль, волосы спадали ровной шёлковой массой, а черты лица были точёными и аристократично суровыми. Он шёл спокойно, но в каждом его шаге слышалась усталость от дальнего пути.

— Герцог Эмбергела, Хьюго Энтони, — произнёс страж, и его голос прозвучал как звон маленького колокольчика.

Хьюго отвесил безупречно выверенный поклон и без приглашения шагнул ближе к королевскому креслу. Все взоры в зале устремились на него.

— Прекрасный праздник, Ваше Величество, — произнёс герцог бархатистым, надменным голосом. — Сердцу приятно видеть, как народ славит богов за благодать. — Даже на короля Хьюго смотрел свысока.

— Присаживайтесь, герцог, незачем обивать пороги, — любезно ответил Ирид, указывая на место рядом с собой. — До нас дошли печальные вести о королеве Кассии. Также я слышал, она успела повторно выйти замуж за высокопоставленного лорда и даровала его сыну титул принца.

Хьюго напряг плечи, замер; на краткий миг надменность сменилась скорбью. Гости прислушались.

— Да, Ваше Величество, — произнёс он, возвращая голосу прежнюю отстранённость. — Королева Кассия действительно вступила в брак и даровала титул пасынку… Вести, к сожалению, не лгут.

Улыбки придворных померкли. Шёпот покатился по рядам придворных.

Король замер: его вежливая улыбка растаяла, и глаза на мгновение потускнели.

— Мои соболезнования, герцог, — голос Ирида прозвучал механически, будто он пытался подыскать форму для слова, которой не мог найти. Король коснулся своего бокала, провёл пальцем по стеклянной ножке. — Как… как это произошло?

Хьюго глубоко вздохнул, и в этом вздохе послышалась тяжесть потери.

— В море, Ваше Величество.

В знак уважения к чужому горю люди притихли. Слуги опустили глаза, придворные напряжённо переглянулись — там, где ещё минуту назад витал смех, теперь была тишина.

— Кто теперь будет править Эмбергелом? — голос короля звучал уже иначе: с хрипотцой, в ней слышалось настоящее беспокойство, политическое и человеческое.

— Её сын, — с восхищением сказал Хьюго. — Леонард Лоуэлл. Он наследник. Он будет коронован и поведёт народ. — В его глазах блеснуло уважение и обожание, адресованное наследнику, словно все остальные были кучей навоза по сравнению с ним. — Он будет хорошим королём.

С этого заявления зал, медленно приходя в движение, наполнился шёпотом: «Леонард»— имя разлеталось, будто искра по сухому полю. В уголках комнаты кто-то опустил голову, а кто-то, напротив, зажмурился, просчитывая в уме последствия. На празднике впервые за утро прозвучало не благословение богам и расчёты, а шёпот о юном правителе.

— Передайте будущему королю мои самые искренние соболезнования и пожелания править долго, — произнёс Ирид торжественно. Он поднял бокал и за ним повторили остальные. Слова звучали как должное гостеприимство, но в них уже слышалась гордыня хозяина дома.

Хьюго глубоко кивнул в ответ, его тёмные глаза на мгновение задержались на королевской маске Ирида — и там, за вежливой улыбкой, он, по-видимому, прочитал обещание дворцовой игры.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Надолго вы к нам, герцог? — спросил Ирид, лениво опираясь локтем на подлокотник. В зале раздался лёгкий шелест: придворные приободрились — каждое слово короля могло означать новый ход на шахматной доске дворца.

— Буквально на несколько дней, — ответил Хьюго со спокойной надменностью. — Лошадям нужен отдых после долгого пути.

— Разумеется, — улыбнулся Ирид. — Вы драгоценный гость в моём дворце.

По залу прошёл волнующий шорох: кто-то из придворных приподнялся на цыпочки, кто-то пригубил вино и поперхнулся. На лицах отражались разные оттенки — искра надежды у тех, кто ждал новых выгод; тёмная ревность у тех, кто видел в незваном герцоге угрозу своему положению. Старый советник Элвин криво усмехнулся и погладил кошель на поясе, будто уже пересчитывал чужое золото.

Хьюго наклонил голову и сказал как бы вскользь:

— Я слышал, ваша дочь занялась политикой. Я бы хотел лично познакомиться с ней. Наслышан о её красоте и… интересном характере.

Эти слова — простая вежливость, но в воздухе зажглась искра.

«Союз Хьюго и Килианы… выгодный ход», — Ирид прищурился. В голове короля мгновенно сложился чертёж будущей выгоды: земли Эмбергела, корабли, прикрытый фланг на случай войны. Король, давно привыкший брать в долг у амбиций, улыбнулся и блаженно прикрыл глаза.

— Да… Килиана готовится стать королевой. Она скоро должна прибыть к столу, герцог, —его голос был благосклонен, и до слуха придворных дошёл едва заметный укор.

«Она готовится»— а не «она решила». Внутри же он уже обдумывал формулировки: как мягко предложить герцогу «приблизиться», как вынудить дочь принять этот шаг «ради народа»; каким дипломатическим жестом подать предложение, чтобы оно выглядело как честь, а не приказ.

Придворные не удержались — шёпоты полились то приглушённые, то более громкие:

— Видели? Герцог заинтересовался принцессой…

— Если король благословит — это будет альянс века, — прошептала одна из дам, глаза её сверкнули от жадности.