Полная версия
— Никогда, — произнесла я.
Удар был страшнее предыдущего. Роланд не просто ударил ладонью — он толкнул меня со всей силы, наотмашь. Я отлетела к стене, больно ударившись плечом о край тяжелого шкафа. В глазах полыхнули искры, мир на мгновение перевернулся. Я сползла на пол, чувствуя, как по подбородку течет что-то теплое. Рассекла губу.
Роланд тяжело дышал надо мной, замахнувшись для нового удара. Его лицо было искажено гримасой ненависти.
— Ты сама напросилась, — прошипел он, хватая меня за ворот платья и пытаясь поднять. — Я выбью из тебя эту дурь. Я запру тебя в подвале, пока ты не подпишешь отказ от всех земель.
Он замахнулся снова, но внезапно остановился. Возможно, его протрезвила кровь на моем лице. Или то, что я не издала ни звука. Я не плакала. Я не умоляла. Я смотрела на него снизу вверх с таким ледяным, убийственным безразличием, что его рука дрогнула.
— Бей, Роланд, — прошептала я окровавленными губами. — Бей сильнее. Каждая капля моей крови — это еще один гвоздь в твой гроб. Ты уже банкрот. И ты это знаешь.
Он выругался, отшвырнул меня в сторону, словно сломанную куклу, и выскочил из комнаты, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Я услышала, как в замке повернулся ключ. Он запер меня.
Я лежала на холодном полу, прижавшись щекой к доскам. Боль в плече была пульсирующей, острой, но в голове была странная, кристальная ясность. Он напуган. Он в ловушке. И сейчас он пойдет пить, чтобы забыть этот страх. У меня было время.
Я знала этот дом с детства. Знала, что за тяжелым гобеленом в гардеробной есть узкая дверь для слуг, ведущая на черную лестницу. Роланд об этом забыл — он никогда не опускался до того, чтобы изучать пути прислуги.
Через полчаса, набросив на себя темный плащ и спрятав лицо под глубоким капюшоном, я уже скользила по туманным улицам города. Воздух был сырым, обжигающим легкие, предрассветный туман висел над мостовой грязными клочьями. Город спал, и лишь редкие патрули стражи мелькали вдали.
Собор вырос передо мной как огромный черный утес. Я проскользнула внутрь через боковую дверь для певчих. В храме было пусто и холодно. Одинокие свечи у алтаря едва разгоняли тьму, превращая статуи святых в зловещих наблюдателей.
Я почти бежала к северному приделу. К той самой кабинке. Я упала на колени перед решеткой, тяжело дыша. Мои руки дрожали, когда я откидывала капюшон. Губа распухла, плечо ныло, а накидка была испачкана в пыли.
— Вы здесь? — выдохнула я в темноту. — Пожалуйста… скажите, что вы здесь.
Тишина была долгой. Я уже начала думать, что в такой ранний час там никого нет, как вдруг услышал знакомый шорох сукна. Заслонка отодвинулась.
Запах сандала окутал меня, как теплое одеяло.
— Элинор? — голос Макса (я уже знала, что его зовут не Кассиан, хотя он и не называл имени) прозвучал иначе. В нем не было ироничной отстраненности. В нем была… тревога.
Я прижалась лицом к решетке, чувствуя, как слезы — те самые, которые я сдерживала перед Роландом — наконец прорываются наружу.
— Он нашел бумаги. Он ударил меня… он запер меня, но я сбежала. Он хочет, чтобы я подписала отказ. Он разорил всё, всё, что у меня было…
Я говорила сбивчиво, захлебываясь словами. И вдруг я услышала звук, который заставил меня замолчать.
Это был сухой, резкий треск. В темноте кабинки Макс с такой силой сжал свои четки, что деревянная нить лопнула, и бусины с глухим стуком рассыпались по полу.
— Покажите мне лицо, — приказал он. Его голос больше не был голосом пастыря. Это был низкий, вибрирующий рык зверя, которого удерживают в клетке.
Я послушно подняла голову, ловя скудный свет из окна собора. Я знала, что выгляжу ужасно — разбитая губа, бледность, безумные глаза.
— Черт… — вырвалось у него. Это было странное слово, не похожее на молитву, но в его устах оно прозвучало как самое страшное проклятие. — Элинор, слушайте меня внимательно. Дышите. Просто дышите.
Я заставила себя сделать вдох. Раз, другой. Запах сандала успокаивал, вытесняя запах страха.
— Теперь забудьте о слезах, — его голос стал холодным и твердым, как сталь. — Роланд совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он перевел конфликт из финансового в… личный. Вы просили защиты? Вы её получите. Но не от бога. От системы.
Я видела сквозь решетку блеск его глаз. Он придвинулся так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела.
— Вы вернетесь домой, — продолжал он. — Но не как жертва. Завтра к вам прибудет комиссия из епархии. Мы назовем это «Священным Залогом». Вы объявите мужу, что в порыве благочестия передали управление мануфактурой под протекторат Церкви на время вашего «духовного очищения».
Я ахнула:
— Но разве это возможно?
— В этом мире возможно всё, если у тебя в руках печать Архиепископа, — в его голосе прорезалась хищная усмешка бизнесмена. — Роланд не сможет тронуть ни одного медяка. Если он попытается оспорить это — он пойдет против Церкви. А это обвинение в ереси и конфискация всего имущества. Я загоню его в такую юридическую яму, из которой он не выберется до конца своих дней.
Я смотрела на него, потрясенная. Он не предлагал мне терпеть. Он предлагал мне уничтожить врага его же методами, используя власть, о которой я боялась даже помыслить.
— А теперь — самое важное, — Макс прижался лбом к решетке, отделяющей нас. Его голос упал до мрачного, почти собственнического шепота, от которого у меня по коже побежали мурашки. — Станьте для него каменной стеной. Полный эмоциональный вакуум. Не говорите с ним. Не смотрите на него. Пусть он бьется о ваше молчание, как о скалу. Он должен почувствовать, что потерял власть над вашей душой.
Он замолчал, и в этой тишине я слышала наше общее дыхание. Оно было синхронным, тяжелым.
— Я обещаю вам, Элинор, — прошептал он, и его пальцы коснулись дерева решетки ровно напротив моих губ. — Он заплатит за каждый синяк. По самой высокой ставке. Я лично прослежу за тем, чтобы его падение было долгим и мучительным. Но пока… пока вы должны стать неприкасаемой. Для него — и для всего мира.
Я вздохнула, чувствуя, как страх окончательно покидает меня, сменяясь странным, будоражащим чувством защищенности. Этот человек за решеткой не был святым. Он был опасным, властным и пугающим. Но именно его пугающая сила стала моей единственной опорой.
— Идите, — приказал он. — И ничего не бойтесь. Завтра ваш муж узнает, что такое настоящий аудит.
Я поднялась с колен. Мои движения были четкими, уверенными. Я больше не была загнанным зверем. Я была частью его плана.
Уходя, я обернулась на темную кабинку.
— Спасибо… — прошептала я.
— Не благодарите, Элинор, — донеслось из темноты. — В бизнесе, как и в вере, долги возвращаются с процентами.
Я вышла из Собора, когда первые лучи холодного осеннего солнца прорезали туман. Я шла домой, и в моей голове больше не было молитв о смирении. Там была тишина. Крепкая, как гранит. Моя каменная стена, за которой я была в безопасности.
Берегись, Роланд. Завтра к тебе придут те, кто не прощает долгов. И я буду смотреть на твой крах, не проронив ни единой слезы.
Глава 9
Запах мускуса был настолько густым и дешевым, что он, казалось, оседал на серебряных приборах липкой, невидимой пленкой. Я сидела во главе стола, медленно помешивая чай. Моя спина касалась жесткой резной спинки кресла, и каждое движение отзывалось тупой болью в расшибленном плече. Синяк под бархатом платья пульсировал, напоминая о цене моей новой свободы.
— Элинор, дорогая, ты сегодня удивительно молчалива, — голос Роланда прозвучал нарочито бодро, но в нем проскальзывали те же фальшивые нотки, что и в игре бродячего актера.
Я подняла взгляд. Роланд стоял в дверях столовой, подталкивая перед собой молодую женщину. Она была яркой, как сорняк на ухоженной клумбе: пухлые губы, вызывающе подведенные глаза и чепчик горничной, надетый так криво, что он больше походил на кокетливое украшение. Платье из грубой шерсти едва сходилось на её пышной груди — Роланд явно выбирал наряд по своему вкусу, а не по уставу дома.
— Знакомься, это Марта, — он осклабился, и я увидела, как его пальцы на мгновение задержались на талии девицы. — Нам катастрофически не хватает рук в верхнем крыле. Я решил, что Марта станет твоей личной помощницей. И моей… по части мелких поручений.
Марта не сделала реверанса. Вместо этого она смерила меня наглым, оценивающим взглядом, в котором читалось всё: и её ночи в постели моего мужа, и её уверенность в том, что законная жена — лишь досадное препятствие, которое скоро уберут.
— Доброе утро, — бросила она, даже не пытаясь изобразить почтение. — Лорд Роланд сказал, что вы здесь совсем зачахли в одиночестве.
Раньше я бы вскочила. Мои руки задрожали бы, а по щекам потекли бы слезы унижения. Я бы кричала о чести, о порядочности, о том, что приводить любовницу в дом под видом служанки — это предел низости.
Но сейчас в моей голове звучал другой голос. «Он питается твоей реакцией. Не давай ему ничего».
Я медленно отпила глоток чая. Горькая жидкость омола бескровные губы. Я не смотрела на Роланда. Я смотрела на Марту так, как смотрят на грязное пятно на скатерти — с легким недоумением и брезгливым желанием поскорее позвать прачку.
— Марта, значит, — произнесла я. Мой голос был ровным и холодным, как поверхность замерзшего пруда. — Хорошо. Нам действительно не хватает людей. На кухне как раз засорился сток, а экономка жаловалась, что некому драить котлы после вчерашнего ужина.
Улыбка на лице Марты завяла. Роланд нахмурился, его рука, лежавшая на талии девицы, напряглась.
— Ты не поняла, Элинор, — процедил он, делая шаг к столу. — Марта будет заниматься моими покоями. И твоими… если ты будешь вести себя подобающе. Она не для кухни.
Я подняла глаза и впервые за утро посмотрела на мужа. Прямо. Ледяным, немигающим взглядом.
— В моем доме, Роланд, — я намеренно выделила слово «моем», — обязанности распределяю я. Раз Марта пришла сюда работать, она будет работать там, где это необходимо. А сейчас мне необходимо, чтобы в подвале навели порядок.
Марта фыркнула, сложив руки на груди:
— Я не собираюсь лезть в подвал! Лорд Роланд обещал мне комнату рядом с его кабинетом!
Я проигнорировала её слова, словно это был просто шум ветра за окном. Снова перевела взгляд на Роланда.
— Ты что-то хотел еще обсудить, милорд? — спросила я со скучающим видом. — Если нет, то распорядись, чтобы эту… особу отвели к миссис Грейс. У неё сегодня много дел.
Роланд задохнулся от ярости. Он ждал битвы. Ждал моих криков, чтобы обвинить меня в истерии и запереть снова. Но моя «Стена» оказалась для него непроницаемой. Он выглядел нелепо со своей фавориткой посреди столовой, пока я спокойно завтракала.
— Мы еще вернемся к этому разговору, — прошипел он, хватая Марту за руку и буквально вытаскивая её из комнаты.
Я проводила их взглядом. Рука, сжимавшая чашку, не дрогнула. Но внутри всё дрожало от осознания: первый раунд остался за мной.
Весь день Марта пыталась взять реванш.
Она намеренно пролила вино на мой любимый гобелен, когда я проходила мимо. Она хамила слугам, заявляя, что скоро станет здесь «настоящей хозяйкой». Она входила в мою комнату без стука, принося «поручения от лорда», и оставляла после себя этот удушающий запах мускуса.
Я не реагировала. Я была Каменной Стеной. Каждое её действие натыкалось на моё ледяное спокойствие. Когда она пролила вино, я лишь позвала горничную и велела убрать «грязь», даже не взглянув на Марту. Когда она попыталась заговорить со мной в коридоре, я прошла мимо, словно она была прозрачной.
К полудню я почувствовала, что Роланд близок к взрыву. Он не понимал, что происходит. Его привычный мир, где он был хищником, а я — жертвой, рушился.
Я вызвала миссис Грейс, нашу экономку, в большой холл. Это была суровая женщина, которая тридцать лет верой и правдой служила моей семье. Она терпеть не могла Роланда, но боялась его гнева.
— Миссис Грейс, — сказала я, когда она вошла. Роланд в это время стоял на лестнице, наблюдая за нами, а Марта победоносно ухмылялась у него за спиной. — У нас в штате появилась новая… единица. Марта.
— Да, миледи, — миссис Грейс поджала губы.
— Проверьте её навыки, — я говорила громко, так, чтобы каждое слово разлеталось под сводами холла. — Судя по её манерам и запаху, она привыкла к работе в местах… менее благородных. Начните с чистки каминных решеток в гостевых комнатах. Если через час там останется хоть капля сажи, выдайте ей расчет и выставьте за ворота.
— Элинор! — Роланд буквально слетел с лестницы. — Ты переходишь границы! Марта не будет чистить решетки!
Я медленно повернулась к нему. В моих руках был свернутый пергамент с тяжелой восковой печатью Архиепископства — тот самый документ, который я получила сегодня утром через тайного посланника.
— Границы, Роланд? — я подняла бровь. — Давай поговорим о границах.
Я развернула пергамент перед его лицом. Слуги в холле замерли. Даже Марта притихла, чувствуя, что воздух вокруг наэлектризовался.
— Это акт о «Священном Залоге», — произнесла я, и мой голос зазвенел, как сталь. — Отныне, по воле Его Высокопреосвященства Архиепископа Кассиана, мануфактура и все связанные с ней доходы передаются под протекторат Церкви. На время моего «духовного очищения».
Роланд побледнел. Он протянул руку, чтобы выхватить бумагу, но я отступила.
— Не утруждайся, — холодно добавила я. — Копия уже находится в городском суде. Это означает, милорд, что отныне каждый медяк, который тратится в этом доме, будет проверяться епархиальной комиссией. Личные нужды лорда, его карточные долги и содержание… — я мельком глянула на Марту, — …сомнительных девиц больше не являются статьями расходов мануфактуры.
— Ты… ты не могла… — Роланд задыхался. — Это моё имущество!
— Это моё приданое, — отрезала я. — Которое ты почти уничтожил. Теперь оно защищено Богом. И если ты попытаешься оспорить этот указ, Роланд, ты будешь иметь дело не со мной. А с инквизицией по обвинению в хищении церковных средств.
Тишина, воцарившаяся в холле, была абсолютной. Было слышно, как на кухне где-то далеко звякнула посуда. Роланд смотрел на меня с таким выражением, словно я только что превратилась в дракона прямо у него на глазах. Его лицо пошло красными пятнами, жилка на виске забилась.
— Миссис Грейс, — я снова повернулась к экономке, игнорируя мужа. — Заберите Марту. И выдайте ей самое грубое платье. Пусть приступает к решеткам. Сейчас же.
— Пойдем, девка, — миссис Грейс с явным удовольствием схватила онемевшую Марту за плечо.
Марта посмотрела на Роланда, ища защиты, но он молчал. Он стоял, сжимая кулаки, раздавленный весом пергамента в моих руках. Он понял: финансовая кастрация свершилась. Без моих денег он был никем. Просто обедневшим лордом с кучей долгов.
— Я… я тебя уничтожу, — прохрипел он, когда слуги разошлись.
Я посмотрела на него. Без страха. Без ненависти. С легким, почти научным любопытством.
— Ты уже уничтожен, Роланд, — ответила я. — Ты просто еще не понял, что ты труп, который продолжает ходить.
Я прошла мимо него, задев его плечо краем своего жесткого платья. Он не шелохнулся.
Вечер опустился на поместье тихой, прохладной вуалью. Я сидела в кресле у камина в своей малой гостиной. На столе дымилась чашка свежезаваренного чая.
Из подвального этажа доносились приглушенные звуки — это Марта, под присмотром суровой миссис Грейс, драила медные котлы. Говорят, она рыдала так, что её было слышно на конюшне. Роланд заперся в своем кабинете. Оттуда уже дважды доносился звон разбитого стекла — мой муж пытался утопить свой гнев в вине, но вино теперь тоже было лимитировано.
Я сделала глоток чая. Он был горьким, крепким и удивительно вкусным.
Я смотрела на огонь и думала о человеке в исповедальне. О Максе. О его голосе, который стал моим внутренним компасом. Он дал мне не просто бумагу с печатью. Он дал мне право на собственную жизнь.
Я коснулась своей губы. Ранка почти зажила. Плечо еще ныло, но это была уже другая боль. Боль исцеления.
Я чувствовала, как власть, которую я так долго отдавала Роланду по капле, возвращается ко мне мощным потоком. Я больше не была вещью. Я была игроком.
— Спасибо, святой отец, — прошептала я в пустоту комнаты. — Ты обещал, что он заплатит. И он начал платить.
На губах моих заиграла слабая, холодная улыбка. Первый день моего аудита подошел к концу. И результат мне чертовски нравился.
Я поставила чашку на стол и впервые за многие годы уснула сразу, едва моя голова коснулась подушки. Без страха. Без слез. Под звуки чужого поражения.
Глава 10(Макс / Кассиан)
Парадное облачение архиепископа весило примерно столько же, сколько стоил хороший бронированный «мерседес», и доставляло примерно столько же дискомфорта, сколько тесный гидрокостюм в сорокаградусную жару. Пока Игнатий с благоговейным трепетом затягивал на моих плечах тяжелую парчовую мантию, расшитую золотыми нитями и мелким речным жемчугом, я рассматривал свое отражение в зеркале и думал о том, что корпоративный дресс-код в Москва-Сити был верхом гуманизма.
— Ваше Высокопреосвященство, вы выглядите как само воплощение Света, — выдохнул Игнатий, поправляя мой воротник-стойку, который впивался в подбородок не хуже кандалов.
— Я выгляжу как золотой самовар, Игнатий, — отозвался я, пробуя шею на подвижность. — Или как очень дорогой экспонат в музее прикладного искусства.
Секретарь лишь смиренно потупился. За неделю он привык к моим странным метафорам, хотя всё еще вздрагивал каждый раз, когда я называл Священный Синод «советом директоров», а епархиальные взносы — «дивидендами».
В этой новой жизни я быстро усвоил одну вещь: власть здесь не просто принадлежит тебе — ты должен её транслировать каждым сантиметром своего тела. Каждый шаг, каждый наклон головы, каждый блеск рубина на пальце должен был напоминать окружающим, что я — вершина пищевой цепочки.
Раут у губернатора был тем мероприятием, которое в моем прошлом мире называли «обязательным нетворкингом». Скучно, душно, полно лицемерия и токсичных активов в шелках. Но Кассиан не мог его пропустить. После того как я ввел «Священный Залог» и фактически наложил лапу на финансы нескольких крупных поместий, аристократия гудела, как растревоженный улей. Им нужно было увидеть зверя лично. Им нужно было понять, насколько глубоко я собираюсь вонзить когти в их кошельки.
Дворец губернатора встретил меня ревом труб и оглушительным запахом воска, пота и тяжелых духов. Тысячи свечей в огромных люстрах превращали зал в раскаленную духовку. Зеркала на стенах множили толпу, создавая иллюзию бесконечного моря из перьев, кружев и драгоценностей.
Когда я вошел, музыка смолкла. Толпа расступилась, словно я был ледоколом в арктических льдах. Реверансы были такими глубокими, что я всерьез опасался за сохранность некоторых корсетов.
— Ваше Высокопреосвященство, — губернатор, тучный мужчина с лицом цвета переспелой сливы, склонился в поклоне так низко, что его ордена звякнули. — Ваше присутствие — благословение для этого дома.
— Оставьте лесть для проповедей, губернатор, — ответил я, одаряя его своей самой «архиепископской» улыбкой — той, от которой у людей обычно холодеет в животе. — Лучше скажите, не планируете ли вы снизить пошлины на ввоз сукна? Церковные мануфактуры крайне заинтересованы в… оптимизации издержек.
Губернатор заикнулся, его щеки задрожали. Я прошел мимо, не дожидаясь ответа. Игнатий следовал за мной тенью, нашептывая имена тех, кто кланялся слишком низко, и тех, кто пытался спрятать глаза.
Я чувствовал себя как на минном поле, где каждая мина — это чей-то долг, чья-то интрига или чья-то надежда на протекцию. Я шел сквозь зал, кивая налево и направо, но мой мозг работал в режиме сканера. Я искал.
Сам не зная зачем, я выискивал в этой пестрой толпе один-единственный силуэт.
«Она должна быть здесь», — билась мысль. — «Роланд не упустит шанса вывести её в свет, чтобы доказать всем, что он всё еще хозяин положения».
Я встал у высокого окна, надеясь поймать струю прохладного воздуха. Огромный зал гудел, как неисправный трансформатор. Шепотки, смех, звон бокалов — всё это сливалось в нестройный шум, от которого начинала ныть голова.
И вдруг…
Звук прорезал толпу. Он не был громким. Напротив, он был сухим и холодным, как треск ломающегося льда.
— Милорд, ваше мнение о моих обязанностях меняется так же часто, как ваши фаворитки. Я предпочитаю придерживаться указов Церкви. Они, в отличие от вас, стабильны.
Меня словно ударило током под напряжением в десять тысяч вольт. Этот голос. Этот тембр — низкий, вибрирующий, в котором теперь вместо слез звенел металл.
Я медленно обернулся.
В десяти шагах от меня, в кругу разодетых дам, похожих на экзотических птиц, стояла она.
Элинор.
В моей голове моментально сопоставились все данные: рост, поворот головы, запах лаванды, который я теперь узнал бы из тысячи. Но образ из исповедальни — хрупкий, надломленный, невидимый — не шел ни в какое сравнение с реальностью.
Она была в темно-синем бархате. Глухой ворот, длинные рукава, ни единого украшения, кроме жемчужных серег. На фоне дам в глубоких декольте и сверкающих камнях она выглядела как черная дыра, затягивающая в себя всё внимание. Но это была не пустота. Это была мощь. Королевская осанка, высоко поднятый подбородок и взгляд — Боже, этот взгляд! — в нем была такая ледяная дистанция, что люди вокруг невольно отступали на полшага.
Я смотрел на неё, и мой внутренний кризис-менеджер вопил от восторга. Она усвоила урок. Она не просто «выжила», она провела ребрендинг всей своей сущности.
И тут появился он.
Лорд Роланд.
Я узнал его по досье — светлые волосы, порочное лицо, которое сейчас выглядело помятым и злым. Вчерашний «удар» по мануфактуре явно лишил его сна. Он подошел к Элинор сзади, и я увидел, как его пальцы вцепились в её локоть. Это не было движением заботливого мужа. Это был захват конвоира.
— Ты ведешь себя слишком вызывающе, Элинор, — прошипел он, и хотя я стоял далеко, я видел, как дернулась его челюсть. — Вернись к гостям и улыбайся. Ты позоришь меня своей каменной рожей.
Элинор не шелохнулась. Она даже не посмотрела на него. Её взгляд оставался направленным вперед, на губернатора, но я видел, как побелели её пальцы, сжимавшие маленький веер.
— Я улыбаюсь, Роланд, — ответила она тихо, так, что слышал только он… и я. — Разве ты не видишь? Это улыбка женщины, которая только что видела, как твое влияние тает вместе с твоими счетами.
Роланд дернул её за руку. Сильно. Грубо. Окружающие начали оборачиваться, в зале повисла неловкая пауза. Он наклонился к её уху, и его лицо исказилось в гримасе бессильной ярости.
— Заткнись, — выдохнул он. — Ты пойдешь со мной сейчас же, и мы обсудим твою «покорность» в более подходящем месте.
В этот момент во мне проснулось что-то такое, чего я не испытывал даже во время самых жестких рейдерских захватов. Это не был гнев Архиепископа. Это был древний, хриплый инстинкт собственности, помноженный на современную ярость человека, который не терпит физического абьюза.
В моей голове словно щелкнул тумблер.
«Это моё», — прорычало подсознание. — «Мой проект. Моя женщина. Моя территория».
Я двинулся вперед. Тяжелая мантия зашуршала по паркету, привлекая внимание. Люди расступались еще стремительнее, чувствуя, как от меня во все стороны расходятся волны ледяного бешенства.
— Лорд Роланд, — мой голос прозвучал как удар колокола, заставив всех присутствующих замереть на месте.
Роланд вздрогнул. Его рука, всё еще сжимавшая локоть Элинор, разжалась сама собой. Он обернулся, его лицо моментально приобрело подобострастное выражение, но в глазах плескался страх.
— Ваше… Ваше Высокопреосвященство, — он попытался поклониться, не отпуская Элинор полностью.
Я остановился в двух шагах от них. Я был выше Роланда, а в своей мантии казался огромным, неотвратимым утесом. Я не смотрел на него. Весь мой мир сузился до бледного лица женщины в синем бархате.
Элинор подняла голову.
Это был момент истины. В её глазах — тех самых глазах, которые я представлял в темноте исповедальни, — я увидел узнавание. Она не знала моего лица, но она узнала взгляд. Она узнала ту самую силу, которая дала ей опору.
На секунду между нами натянулась невидимая нить. Я видел тонкую сеточку вен на её висках, видел, как дрожат её ресницы. И я видел её подбородок — он был поднят так, как я ей приказал.
— Кажется, вы забываетесь, милорд, — произнес я, переводя взгляд на Роланда. Мой голос был тихим, но его услышали в самом дальнем углу зала. — Руки, которыми касаются благочестивой супруги, находящейся под особым покровительством Церкви, должны быть чисты. А ваши… ваши по локоть в долгах и неправедных делах.
