Полная версия
— Ау… дит? — это слово было незнакомым, колючим.
— Проверку, Элинор. Ревизию. Вы сказали, что он боится вашего интереса к мануфактуре? Значит, там скрыто то, что дает ему власть. Или то, что он боится потерять. Завтра будет званый ужин у вдовы барона, я знаю, вы там будете. Роланд будет флиртовать, будет пытаться унизить вас взглядом или словом.
Я вздрогнула. Откуда он знал про ужин? Откуда знал про взгляды Роланда?
— И что я должна делать? — спросила я, и сама поразилась тому, как жадно прозвучал мой вопрос.
— Ничего из того, к чему он привык, — в голосе Макса послышалась хищная, одобряющая усмешка. — Не опускайте глаза. Не бледнейте. Не ищите его одобрения. Когда он посмотрит на вас, чтобы увидеть ваш страх — подарите ему холод. Абсолютный, ледяной холод. Будьте королевой, которая смотрит на взбунтовавшегося холопа. Вы — дочь знатного рода, Элинор. В ваших жилах течет кровь людей, которые строили этот город. А в его — только дешевое вино. Напомните ему об этом. Не словами. Взглядом. Осанкой.
Я представила себе это. Представила, как смотрю на Роланда — не снизу вверх, ища прощения, а прямо, видя его насквозь. От этой мысли по спине пробежал электрический разряд.
— И помните про счета, — добавил он, и его голос снова стал жестким. — Найдите ключи от кабинета. Узнайте цифры. Деньги — это кровь этого мира, Элинор. Если вы перекроете ему доступ к ним, он станет ручным псом.
— Он убьет меня, если узнает, — прошептала я, но в моем голосе уже не было прежнего парализующего ужаса.
— Он не успеет. Пока он будет занят своим страхом перед вашей новой силой, мы подготовим следующий ход.
Деревянная заслонка на решетке начала медленно закрываться.
— Отец Кассиан… — позвала я, сама не зная зачем. Мне просто не хотелось, чтобы этот голос исчезал.
— Выше подбородок, Элинор, — донеслось из темноты. Голос стал глухим, но не потерял своей властности. — И сотрите эти чертовы белила. Они вам не идут. Истинная сила не нуждается в маскировке. Ступайте. И помните: вы — не жертва. Вы — угроза, с которой он еще не сталкивался.
Я вышла из кабинки на негнущихся ногах. Свет Собора показался мне ослепляющим, хотя солнце едва пробивалось сквозь серые тучи. Хор начал петь торжественный гимн, и его звуки теперь казались мне не благостными, а победными.
Я шла через толпу прихожан, и каждое движение моего тела ощущалось иначе. Словно я сбросила тяжелые оковы, которые носила годами. Корсет больше не давил на ребра — он стал моим панцирем. Тяжелый бархат платья больше не тянул к земле — он подчеркивал мою осанку.
На выходе, у огромных кованых дверей, меня ждал Роланд. Он стоял, небрежно привалившись к колонне, и вертел в руках дорогую трость с набалдашником в виде волчьей головы. Увидев меня, он привычно скривил губы в насмешке.
— Долго же ты отмывала свои грехи, Элинор, — бросил он громко, чтобы слышали проходящие мимо знакомые. — Надеюсь, Светлейший проявил к тебе милосердие, которого ты не заслуживаешь. Поедем, у меня нет времени на твое благочестие.
Раньше я бы опустила голову. Пробормотала бы извинения. Мои плечи бы ссутулились, а сердце сжалось бы в маленький, дрожащий комок.
Но сейчас…
Я остановилась в двух шагах от него. Медленно, глядя прямо в его голубые, выцветшие от пороков глаза, я подняла голову. Мой подбородок взлетел вверх. Я смотрела на него так, словно он был не моим мужем и господином, а досадным препятствием на дороге. Грязным пятном на безупречном мраморе пола.
Я молчала. Но в этом молчании было больше силы, чем во всех его криках.
Роланд осекся. Его насмешливая ухмылка сползла, обнажив растерянность. Он нахмурился, его рука, сжимавшая трость, напряглась.
— Что ты так смотришь? — прошипел он, делая шаг ко мне. — Ты что, оглохла в своей конуре?
Я не ответила. Я просто прошла мимо него. Спина прямая, взгляд направлен вперед, походка легкая и уверенная. Я чувствовала, как подол моего платья задел его сапоги, но не замедлила шаг.
— Элинор! — рявкнул он мне в спину, но в его голосе я впервые услышала то, чего ждала пять лет.
Укол страха.
Я села в карету, не дожидаясь, пока он подаст мне руку. Откинулась на подушки и закрыла глаза. На губах, против моей воли, заиграла слабая, холодная улыбка.
Я не знала, кто сидит за решеткой той исповедальни. Святой или дьявол. Но я знала одно: он дал мне оружие, которое я больше никогда не выпущу из рук.
Берегись, Роланд. Твой аудит только начался.
Глава 6
Стук колес кареты о неровную мостовую отзывался в моем затылке глухой, монотонной болью, но я почти не замечала её. Весь мир за пределами этого лакированного ящика перестал для меня существовать. Внутри же, в тесном пространстве, пропитанном запахом дорогой кожи и перегаром Роланда, разворачивалась битва, к которой мой муж оказался совершенно не готов.
Роланд сидел напротив меня, развалившись на сиденье. Его лицо, еще утром хранившее маску благочестия, теперь поплыло: глаза лихорадочно блестели, губы кривились в привычной издевательской ухмылке. Он ждал. Ждал моих слез, оправданий, привычного лепета о том, как долго длилась исповедь и как я молилась за его здравие.
— Ты молчишь, Элинор, — выплюнул он, подаваясь вперед. От него пахло вином и раздражением. — Неужели святой отец выписал тебе слишком суровую епитимью? Или ты, наконец, поняла, какой скучной и никчемной ханжой кажешься на фоне нормальных женщин?
Раньше эти слова вонзились бы в меня, как отравленные иглы. Я бы опустила голову, пытаясь спрятать дрожащие губы, и начала бы корить себя за то, что недостаточно хороша для него.
Но сейчас… я смотрела в окно. На мелькающие голые ветви деревьев, на серые стены домов, на грязные лужи, в которых отражалось свинцовое небо. В моей голове, перекрывая дребезжание кареты, звучал низкий, вибрирующий голос: «Когда он ударит тебя взглядом — не опускай глаза».
— Я задал тебе вопрос! — Роланд ударил кулаком по мягкой обивке сиденья. — Где ты была так долго? Какому старику ты выливала свои слезы?
Я медленно, очень медленно повернула голову. Мой взгляд встретился с его — мутным, злым, привыкшим к доминированию. Я не стала бледнеть. Я просто смотрела на него. Спокойно. Пусто. Словно он был не моим мужем, а назойливым насекомым, которое мешает мне сосредоточиться на мыслях.
— Исповедь требует времени, Роланд, — ответила я. Мой голос звучал ровно, без единой трещинки. — Особенно когда грехи ближних ложатся на сердце тяжким грузом. Тебе ли об этом не знать?
Роланд осекся. Его рот смешно приоткрылся, а занесенная для следующего удара по сиденью рука замерла. Он не увидел в моих глазах привычного трепета. Только холод. Глубокий, арктический холод, который он раньше никогда во мне не встречал.
— Что ты… что ты себе позволяешь? — прошипел он, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Появилось недоумение.
Я не ответила. Снова отвернулась к окну, обрывая диалог на своих условиях. В карете повисла тяжелая, густая тишина. Роланд несколько раз порывался что-то сказать, его пальцы нервно барабанили по колену, но он так и не решился. Он не знал, как бороться с тишиной. Он умел подавлять только крики и слезы.
Дома меня ждала суета. Званый ужин — очередная прихоть Роланда, желавшего пустить пыль в глаза соседям.
Я стояла в своей гардеробной, глядя на ворох платьев, которые горничная разложила на кровати. Нежно-голубой шелк, кремовый бархат, бледно-розовый атлас… Все эти цвета делали меня прозрачной. Невидимой. Такой, какой Роланд хотел меня видеть — послушным дополнением к его величию.
— Это убери, — сказала я, указывая на кремовое платье, которое он велел мне надеть сегодня. — Дай мне то, темно-синее. С высоким воротом.
Горничная, юная Лиза, округлила глаза:
— Но, миледи… лорд Роланд сказал…
— Я сказала — синее, — повторила я, и Лиза вздрогнула от стали в моем голосе.
Через полчаса я смотрела на себя в зеркало. Синий бархат, цвета ночного штормового моря, облегал фигуру, как панцирь. Высокий воротник-стойка из жесткого кружева подпирал подбородок, заставляя держать голову высоко. Я сама, без помощи служанки, наложила свежий слой белил на скулу. Синяк потемнел, став глубоким, багрово-лиловым, но под слоем дорогой пудры он превратился в едва заметную тень.
Это был мой боевой раскрас.
— Вы — угроза, Элинор, — прошептала я своему отражению. — И сегодня ты увидишь это, Роланд.
Когда я спустилась в обеденный зал, гости уже были в сборе. Воздух был пропитан запахами жареного мяса, специй и дешевых сплетен. Роланд уже занял место во главе стола. Рядом с ним, на месте, которое по праву принадлежало мне, сидела леди Беатрис.
Молодая вдова барона была яркой, как тропическая птица. Её декольте было вызывающе глубоким, а смех — слишком громким для приличного дома. Роланд буквально пожирал её глазами. Его рука, как бы невзначай, лежала на спинке её стула, почти касаясь обнаженного плеча.
Увидев меня, он не поднялся. Лишь мазнул взглядом по моему темному платью и недовольно поморщился.
— Элинор, ты как всегда заставляешь гостей ждать, — бросил он, не прерывая флирта с Беатрис. — И что за траурный наряд? Ты выглядишь как старая настоятельница. Посмотри на леди Беатрис — вот пример того, как должна выглядеть женщина, которая радует глаз своего мужчины.
Беатрис звонко рассмеялась, прикрыв рот веером, и бросила на меня торжествующий взгляд. За столом воцарилась неловкая тишина. Гости замерли, ожидая, что я, как обычно, покраснею, пробормочу извинения и тихо сяду в угол, пытаясь сдержать слезы.
Я медленно прошла к своему месту — напротив Беатрис, по левую руку от Роланда. Села, расправив складки тяжелого бархата. Моя спина была прямой, как натянутая струна.
— Радовать глаз мужчины — занятие похвальное, — произнесла я, обращаясь не к мужу, а к Беатрис. Мой голос разнесся по залу, перекрывая звон приборов. — Но я всегда считала, что в доме лорда жена должна быть не украшением, а хозяйкой. А хозяйке приличествует строгость, когда в её доме… слишком шумно.
Беатрис осеклась. Её веер замер. Роланд нахмурился, его рука на спинке стула напряглась.
— О чем ты шепчешь, Элинор? — грубо спросил он. — Ты хочешь сказать, что леди Беатрис здесь не место?
Я подняла бокал с вином. Посмотрела сквозь рубиновую жидкость на свет свечей.
— Что вы, милорд, — я одарила его легкой, почти неощутимой, но бесконечно презрительной улыбкой. — Я лишь хочу сказать, что ваше стремление развлечь гостей столь… примитивными способами поистине не знает границ. Продолжайте флиртовать, не смею вам мешать. Это выглядит… забавно. Как выступление ярмарочного шута.
В зале стало так тихо, что было слышно, как трещат свечи в шандалах. Роланд покраснел так, что его лицо сравнялось цветом с вином в моем бокале. Его челюсть сжалась. Он привык, что я боюсь его гнева. Но сейчас он видел перед собой женщину, которой его гнев был… безразличен.
— Ты… — начал он, но я уже отвернулась, завязывая светскую беседу с бароном Хэмфри, сидевшим справа от меня.
Весь ужин я вела себя безупречно. Я ела с аппетитом, которого у меня не было годы. Я шутила. Я поддерживала беседу. И ни разу — ни единого раза! — я не посмотрела на Роланда с мольбой или обидой.
Я видела боковым зрением, как его бесит моё спокойствие. Он пытался спровоцировать меня: обнимал Беатрис за талию, шептал ей на ухо что-то, от чего она хихикала, поглядывая на меня. Но я была стеной. Ледяной стеной, о которую разбивались все его попытки меня задеть. К концу ужина Беатрис выглядела растерянной, а Роланд — по-настоящему злым. И это было сладостное чувство.
Когда гости начали расходиться, Роланд отправился провожать Беатрис до кареты. Я видела в окно, как он что-то жарко шепчет ей, удерживая за руку.
Я не стала его ждать.
Вместо спальни я направилась в малую галерею, где находился кабинет управляющего Торна. Мастер Торн был старым служакой, который помнил еще моего отца. Именно он вел дела мануфактуры, которая была частью моего приданого и которую Роланд медленно, но верно превращал в прах.
Торн сидел за столом, заваленным свитками, и что-то подсчитывал при свете единственной свечи. Увидев меня, он вскочил, роняя перо.
— Миледи? В такой час?
Я прошла внутрь и закрыла дверь на засов.
— Мастер Торн, мне нужны ключи от архива мануфактуры. И все отчеты за последние пять лет.
Старик замялся, пряча глаза:
— Но, миледи… лорд Роланд велел не беспокоить вас такими скучными делами. Он сказал, что сам ведет учет…
Я подошла к столу и оперлась на него руками, глядя прямо в глаза управляющему.
— Мастер Торн, — мой голос был тихим, но в нем была власть, которой я научилась сегодня в соборе. — Пять лет назад эта мануфактура была лучшей в округе. Сегодня мои ткачихи голодают, а станки стоят без дела. Роланд ведет учет? Роланд ведет нас к разорению. Напомните мне, кто платит вам жалование? Чье имя стоит на закладных этого поместья? Моё. Или моего мужа?
Торн сглотнул. Он увидел во мне не ту тихую девочку, которую выдали замуж за блестящего лорда. Он увидел дочь своего прежнего господина.
— Ваше, миледи, — прошептал он.
— Ключи, Торн. И бумаги. Сейчас же.
Через десять минут я выходила из архива со стопкой тяжелых, пахнущих пылью и сыростью папок. Мои пальцы пачкались в чернилах, но я чувствовала странное возбуждение. Это было начало. Настоящее начало моей войны.
Я шла по коридору к своим покоям, когда из тени алькова шагнул Роланд.
Он был пьян. По-настоящему пьян. От него разило духами Беатрис и крепким элем. Его глаза горели опасным огнем.
— Что это у тебя? — он преградил мне путь, хватая за локоть. Его пальцы впились в мою плоть, там, где под бархатом еще не зажил старый ушиб. — Снова твои молитвенники? Или ты решила заняться бухгалтерией, пока я развлекаю гостей?
Я не вскрикнула. Не попыталась вырваться.
Я медленно опустила взгляд на его руку на моем локте. Затем так же медленно подняла его к его лицу. В коридоре было темно, горел лишь один факел, и в его неровном свете моё лицо, покрытое белилами, казалось маской покойника.
— Отпусти меня, Роланд, — сказала я. Тишина в моем голосе была страшнее крика.
Он рассмеялся, но смех вышел каким-то надтреснутым.
— А то что? Побежишь жаловаться своему священнику? Расскажешь ему, какой я плохой мальчик?
Он поднял другую руку, в которой все еще сжимал бокал с остатками вина. Он хотел выплеснуть его мне в лицо. Я видела это движение, видела его намерение унизить меня окончательно.
Но я не шелохнулась. Я смотрела на него с таким бездонным, кристально чистым презрением, что он замер.
Его рука с бокалом задрожала и остановилась на полпути.
Впервые в жизни Роланд увидел в моих глазах не страх. Не мольбу. Не любовь. Он увидел осознание. Я больше не была его собственностью. Я была его судьей.
Вино в бокале расплескалось, пара капель упала на его дорогую сорочку, но он даже не заметил. Его пальцы на моем локте разжались сами собой. Он отступил на шаг, словно увидел перед собой привидение.
— Ты… ты какая-то не такая, Элинор, — пробормотал он, и в его голосе я отчетливо услышала укол страха. — Что он с тобой сделал в этой исповедальне?
Я не удостоила его ответом.
Я просто прошла мимо, прижимая к груди бумаги мануфактуры. Мои шаги по каменным плитам звучали четко и уверенно.
Заморозки начались, Роланд. И ты даже не представляешь, какой холод ждет тебя впереди. На твоем счету больше нет доверия. А мой аудит только что вошел в самую интересную фазу.
Глава7 (Макс / Кассиан)
В кабинете пахло старой бумагой и застарелым страхом. Епископ Гилберт, человек с лицом настолько благочестивым, что оно казалось высеченным из церковного воска, теперь мелко дрожал. Его пухлые пальцы, привыкшие перебирать четки и золотые монеты в равной степени, судорожно вцепились в край моего стола.
— Но, монсеньор Кассиан… Это же традиции! — лепетал он, и его голос сорвался на жалкий писк. — Десятина с мануфактур всегда распределялась так…
— Традиции — это не синоним воровства, Гилберт, — перебил я его, не поднимая глаз от отчета. — Ты списывал средства на «ремонт собора», который не видел каменщика со времен последней чумы. А разницу переводил на счета своих племянников в торговой гильдии. В моем мире… — я осекся, почувствовав, как Игнатий за моей спиной едва заметно вздрогнул. — В мире, который я хочу построить, это называется ликвидацией активов.
Я медленно поднял взгляд. В прошлой жизни я увольнял людей сотнями. Я закрывал заводы, резал бюджеты и смотрел, как рушатся империи, не дрогнув ни единым мускулом. Но здесь, в этом теле, моя ярость ощущалась иначе — она была густой, тяжелой, подкрепленной безграничной властью рясы.
— Ты отстранен, Гилберт. Сегодня же соберешь вещи и отправишься в скит на северных скалах. Будешь молиться о том, чтобы я не нашел те два сундука с золотом, которые ты припрятал в подвале своего загородного дома.
Епископ побледнел настолько, что стал одного цвета со своей сорочкой. Он не стал спорить. Он знал, что я знаю. В этом мире информация была единственной валютой, которая стоила дороже золота, и я, благодаря Игнатию и своей привычке к аудиту, за неделю стал самым богатым человеком.
Когда за Гилбертом закрылась тяжелая дубовая дверь, в кабинете воцарилась тишина.
— Игнатий, — позвал я, потирая переносицу. — Уведи всех. Я хочу остаться один.
— Но, Ваше Высокопреосвященство, ужин… — начал было секретарь.
— Я не голоден. Оставь меня.
Спустя десять минут я остался наедине с тенями. Я погасил лишние свечи, оставив лишь одну на столе. Огромные, пустые покои архиепископа давили на меня своей монументальностью. Каменный пол холодил ноги даже сквозь шерстяные чулки, а в углах, казалось, шептались призраки моих предшественников.
Я подошел к окну. За окном спал средневековый город — темный, грязный, пахнущий дымом и нечистотами.
Я вспомнил свою прошлую жизнь. Москва. Триплекс на Пресне. Панорамные окна в пол, за которыми горели огни мегаполиса. Я был Максом — «золотым мальчиком» кризис-менеджмента. У меня было всё: Ferrari в подземном паркинге, модели, которые менялись чаще, чем я обновлял гардероб, и власть, основанная на нулях в банковском счете.
Я никогда не ценил жизнь. Я воспринимал её как бесконечный бизнес-ланч, где мне всегда подавали лучшее место. Я был циничен, холоден и… пуст.
А теперь?
Теперь я — Кассиан. Святоша в золотой клетке.
Я закрыл глаза, и перед внутренним взором возник образ из сегодняшней исповедальни. Тонкие пальцы, вцепившиеся в дерево решетки. След от удара на белой коже. И этот запах… Запах ладана, смешанный с солью её слез и едва уловимым ароматом лаванды.
Элинор.
Я поймал себя на мысли, что эта женщина — чужая жена, чьего лица я толком не видел, — стала моим единственным якорем в этом безумном мире. Её боль была настоящей. Единственной искренней вещью среди всего этого церковного вранья.
«Он заплатит за каждый синяк», — пообещал я ей.
А потом я задал себе вопрос, от которого внутри стало тошно.
«Макс, а чем ты лучше Роланда?»
В той жизни я тоже не был святым. Я не бил женщин, нет — это было ниже моего достоинства. Но я ломал их иначе. Я использовал их как аксессуары. Я бросал их, когда они мне надоедали, не оглядываясь на разбитые сердца. Я вел такой же праздный, порочный образ жизни. Я так же тратил деньги на шлюх и виски, пока где-то в моих компаниях люди вкалывали за копейки.
Имею ли я право учить её быть сильной? Имею ли я право судить Роланда?
Я посмотрел на свои руки. Крупные ладони Архиепископа. На рубиновый перстень, который казался сейчас весом в тонну.
— Наверное, именно для этого я здесь, — прошептал я в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло. — Чтобы увидеть свою жизнь со стороны. Чтобы посмотреть в это зеркало и не отвернуться.
Я понял одну простую вещь: Кассиан был таким же, как Макс. Функцией. Маской. Но этот мир дал мне шанс стать кем-то другим. Не святым — до этого мне было как до Луны пешком. Но защитником. Хирургом, который вскроет этот нарыв.
Если я не могу исправить то, что натворил в Москве, я исправлю то, что происходит здесь.
Я сел за стол и рывком пододвинул к себе чистый лист пергамента. Мой мозг переключился в режим охоты. Мне не нужно было божественное озарение, мне нужна была информация.
— Игнатий! — рявкнул я так, что пламя свечи дрогнуло.
Секретарь вошел мгновенно, словно всё это время подпирал дверь плечом.
— Да, монсеньор?
— Досье на лорда Роланда. Мне нужно всё: его долги, его любовницы, его счета, его связи в суде. Каждое грязное пятно в его биографии. Я хочу знать даже то, сколько раз он пересаливал суп.
Игнатий поклонился, и в его глазах я увидел предвкушение. Он, кажется, начинал понимать, что новый Кассиан — это не про молитвы, это про возмездие.
— Всё уже здесь, Ваше Высокопреосвященство, — он положил на стол пухлую папку. — Я позволил себе начать сбор данных еще два дня назад, когда заметил ваш интерес к той даме в соборе.
Я усмехнулся. Мальчишка был сообразителен.
— Свободен.
Я открыл папку. Страница за страницей. Цифры, отчеты моих соглядатаев, списки закладных. Чем больше я читал, тем шире становилась моя хищная улыбка. Роланд был классическим примером «пузыря». Он жил не по средствам, закладывал мануфактуры жены, чтобы платить карточные долги, и при этом умудрялся строить из себя праведника.
Типичный банкрот. И я знал, как проводить процедуру банкротства лучше, чем кто-либо в этом королевстве.
Я посмотрел на рубин. В свете свечи он вспыхнул злым, алым цветом.
— Ты думаешь, Элинор — твоя вещь, Роланд? — прошептал я, и в моем голосе послышался рык зверя, который наконец почуял добычу. — Ошибка. Она — мой единственный реальный актив в этом мире. А активы я защищаю до последнего вздоха.
Я захлопнул папку. Сон не шел, но это не имело значения. Завтра я начну аудит, от которого у лорда Роланда затрясутся поджилки. И я сделаю это не ради Светлейшего.
Я сделаю это ради себя. Чтобы доказать самому себе, что в теле Архиепископа Кассиана наконец-то поселился человек, который достоин жить.
Мишень захвачена. Охота началась.
Глава 8(Элинор)
(от лица Элинор)
Чернила на страницах старых отчетов пахли железом и пылью. Я сидела за маленьким секретером в своей гардеробной, обложившись бумагами, которые Мастер Торн передал мне в приступе запоздалой верности моему отцу. Свеча догорала, бросая длинные, дрожащие тени на колонки цифр. Мой современный наставник из исповедальни был прав: цифры не умеют лгать, в отличие от мужчин.
То, что я увидела в этих записях, заставило мои пальцы похолодеть. Роланд не просто «неудачно вкладывал» средства мануфактуры. Он методично, месяц за месяцем, выкачивал из неё жизнь. Здесь были закладные под безумные проценты, фиктивные счета за сырье, которое никогда не закупалось, и прямые переводы на счета сомнительных игорных домов. Мое приданое — дело трех поколений моей семьи — превращалось в пепел ради его карточных долгов и подарков для Беатрис.
Я закрыла папку. В груди ворочалось что-то тяжелое и холодное. Гнев, о котором говорил священник, больше не обжигал — он застывал, превращаясь в прочный, ледяной каркас.
Дверь спальни распахнулась с таким грохотом, что подсвечник на столе подпрыгнул.
Я не вздрогнула. Медленно, словно у меня в запасе была вечность, я повернула голову. На пороге стоял Роланд. Его праздничный камзол был расстегнут, шейный платок сорван, а лицо… оно было белым, с лихорадочным красным пятном на скулах. Это не был гнев пьяницы. Это был первобытный ужас вора, который понял, что его поймали за руку.
— Где они? — прохрипел он, делая шаг в комнату. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. — Где ключи, Элинор? Мастер Торн сказал, что ты… ты забрала бумаги.
Я встала. Спокойно сложила руки на животе, чувствуя жесткую ткань платья.
— Мастер Торн сказал правду, Роланд, — мой голос прозвучал удивительно четко в тишине предрассветного часа. — Я — хозяйка этой мануфактуры. И я имею полное право знать, почему мои рабочие голодают, пока ты проигрываешь их жизни в «Золотом кубке».
Роланд замер. На секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на осознание краха, но оно мгновенно сменилось яростью. Смертельно напуганный мужчина — самое опасное существо на свете.
— Ты… ничтожная девка! — он сорвался на крик, сокращая расстояние между нами в два прыжка. — Ты думаешь, эти бумажки что-то значат? Ты моя жена! Всё, что у тебя есть, принадлежит мне! Живо отдай ключи!
Он схватил меня за плечи и тряхнул так, что у меня клацнули зубы. Я не сопротивлялась. Я смотрела прямо в его расширенные зрачки, вспоминая голос из темноты: «Стань королевой, которая смотрит на взбунтовавшегося холопа».
