Полная версия
Я попытался пошевелить рукой, чтобы нащупать край одеяла, но рука показалась чужой — слишком тяжелой, неповоротливой. Вместо мягкого египетского хлопка пальцы наткнулись на что-то колючее и жесткое.
— Ваше Высокопреосвященство! О, милость Единого! Свершилось!
Голос был тонким, восторженным и до одури громким. Я с трудом разлепил веки. Потолок надо мной был высоченным, сводчатым, украшенным потемневшими от времени фресками, на которых какие-то бородатые мужики в простынях с энтузиазмом резали друг друга.
— Выключи свет… — прохрипел я. Горло саднило так, словно я неделю жевал битое стекло.
Над кроватью нависло лицо. Молодое, бледное, с фанатичным блеском в глазах и нелепой тонзурой на макушке. Парень выглядел так, будто только что увидел воскрешение Лазаря в прямом эфире.
— Светлейший услышал наши молитвы! — запричитал он, падая на колени прямо у кровати. — Три дня! Три дня вы были в лапах лихорадки, монсеньор Кассиан! Лекари уже готовили погребальный саван, но я знал… я верил!
Я приподнялся на локтях, игнорируя тошноту. Тело слушалось неохотно. Оно было крупным, мускулистым, но сейчас совершенно обессиленным. Я посмотрел на свои руки. Крупные ладони, длинные пальцы, кожа на которых была подозрительно чистой и гладкой для средневековья, но явно не принадлежала мне.
На безымянном пальце правой руки красовался массивный перстень. Тяжелое золото, грубая ковка и огромный рубин размером с хорошую сливу. Камень был мутным, цвета запекшейся крови. Он так сильно сдавливал палец, что кожа вокруг покраснела.
— Кто ты? — спросил я, глядя на парня в рясе.
Тот замер, его рот смешно приоткрылся.
— Игнатий, ваш верный секретарь, монсеньор… Вы… вы не узнаете меня?
— Голова болит, — я прижал ладонь к виску. Кожа была горячей. — Память как в тумане. Рассказывай. Все. Где мы, кто я и какой сейчас год.
Игнатий запричитал снова, перемежая историческую справку молитвами и славословиями.
Из его сумбурного потока слов я вычленил главное. Меня звали Кассиан. Мне было сорок лет. Я был Архиепископом, главой столичной епархии и, по сути, вторым человеком в государстве после короля. А может, и первым — судя по тому, как Игнатий понижал голос при упоминании монарха.
Мир назывался как-то заковыристо, но суть была ясна: классическое средневековье с сильным религиозным уклоном. Местная церковь называлась «Орденом Единого Света» и обладала властью, о которой современные корпорации могли только мечтать. У них были свои земли, свои суды, своя армия и, что самое важное, монополия на «спасение душ».
Поздравляю, Макс, — подумал я, откидываясь на жесткую подушку. — В прошлой жизни ты вытаскивал из задницы убыточные авиакомпании и агрохолдинги. Теперь у тебя в управлении корпорация «Вечность». И, кажется, в ней чертовски плохой аудит.
— Ваше Высокопреосвященство, вам нужно подкрепиться, — Игнатий засуетился, поднося к моей постели тяжелый кубок. — Отвар из целебных трав и меда. Лекарь сказал…
— Помоги мне встать, — перебил я его.
— Но монсеньор, вы слишком слабы!
— Встать, — повторил я, вложив в это слово столько стали, сколько обычно использовал на совете директоров перед массовым сокращением штата.
Игнатий вздрогнул. В его глазах промелькнул испуг, смешанный с обожанием. Он послушно подставил плечо.
Я спустил ноги с кровати. Пол был каменным и ледяным, но это помогло окончательно прийти в себя. На мне была длинная рубаха из тонкого, но колючего полотна. Игнатий набросил мне на плечи тяжелую шерстяную мантию, под весом которой я чуть не сел обратно.
В комнате было сумрачно. Огромные окна со стрельчатыми арками пропускали мало света — стекла были мутными, свинцовыми. В углах колыхались тяжелые гобелены, изображающие сцены мученичества. Воздух застоялся, в нем пахло гарью от свечей, старым пергаментом и какой-то аптечной кислятиной.
Я доковылял до высокого зеркала в серебряной раме, стоявшего в углу.
Зеркало было неровным, давало искажение, но того, что я увидел, хватило для шока.
На меня смотрел мужчина в самом расцвете сил. Лет сорок, может, чуть больше. Лицо — резкое, породистое, с высокими скулами и прямым хищным носом. Темные волосы с серебристой проседью на висках были коротко подстрижены — видимо, пока я был в беспамятстве, их привели в порядок. Под глазами залегли тени, но взгляд…
Я всмотрелся в свои новые глаза. Кассиан, судя по всему, был человеком волевым, но в его облике всегда присутствовала та мягкая елейность, которая свойственна профессиональным святошам. Теперь её не было. Мой собственный взгляд — холодный, расчетливый, взгляд человека, который видит мир как шахматную доску, — превратил лицо Архиепископа в маску опасного хищника.
Я провел ладонью по щетине на подбородке.
— Неплохо, — прошептал я. Голос тоже изменился. Стал ниже, обрел богатые грудные обертоны. Таким голосом хорошо читать проповеди… или подписывать смертные приговоры.
— Монсеньор? — Игнатий замер за моей спиной, сжимая в руках четки.
— Зеркало не врет, Игнатий. Я действительно выгляжу как человек, который собрался умирать?
— О нет, Ваше Высокопреосвященство! — парень затряс головой. — Вы выглядите… иначе. Словно сам Свет наполнил вас новой силой. Ваши глаза… они сияют холодным пламенем.
Это не свет, малыш, — подумал я. — Это адреналин и жажда реванша.
Я повернулся и медленно пошел по комнате, привыкая к весу тела и длинной одежде. Каждый шаг отзывался болью, но я не позволял себе морщиться.
Мой взгляд упал на массивный дубовый стол, заваленный свитками и бумагами. Рядом стоял тяжелый сундук, окованный железом.
— Что это? — я указал на стол.
— Отчеты из провинций, монсеньор. Прошения о помиловании, жалобы на налоги, списки пожертвований… Вы не касались их неделю.
Я подошел ближе и взял верхний лист. Пергамент был грубым, почерк — витиеватым и трудночитаемым. Но цифры… цифры везде одинаковы. Я быстро пробежал глазами по колонке. Математика была примитивной, но масштабы впечатляли.
Десятина с земель. Плата за отпущение грехов. Доля от королевских таможен.
— Игнатий, — позвал я, не отрываясь от бумаги. — У нас тут, кажется, бардак. Почему в западном приделе поступления упали на тридцать процентов, хотя урожай в этом году был отменный?
Секретарь побледнел.
— Я… я не знаю, монсеньор. Брат Томас говорил, что паства обеднела из-за мора…
— Мор был в позапрошлом году, — отрезал я, вспоминая обрывки информации из его же рассказа. — А сейчас у нас воровство. Банальное, некрасивое воровство на местах.
Я бросил пергамент на стол. Внутри меня начал просыпаться азарт. Тот самый, который гнал меня в офис по субботам и заставлял проводить по двадцать часов в сутки над таблицами.
Этот мир был диким. Несправедливым. Жестоким. Но в нем были правила. И я собирался изучить их быстрее, чем кто-либо поймет, что старого Кассиана больше нет.
— Значит так, — я обернулся к Игнатию. — Слушай меня внимательно. Я потерял память о некоторых деталях… ритуалах, именах. Ты будешь моей тенью. Будешь шептать мне на ухо, кто подошел и как его зовут. Если я ошибусь в молитве — скажешь, что это новое откровение от Светлейшего. Понял?
Игнатий преданно кивнул, хотя в его глазах читалось легкое замешательство.
— И еще. Подготовь мне все книги по каноническому праву и церковным налогам. Я хочу видеть реальные цифры, а не эти сказки про бедную паству.
— Но монсеньор, вам нужен отдых! Лекарь…
— Лекарь может идти к черту, — я подошел к окну и толкнул тяжелую створку.
В лицо ударил резкий осенний ветер. С высоты епископской башни город казался скопищем серых коробок, прильнувших к подножию собора. Узкие улочки, дым из труб, суета на рыночной площади. Где-то там жили тысячи людей, которые верили, что я — их мост к богу.
Я посмотрел на рубин на своем пальце. В лучах бледного солнца он вспыхнул злым, алым огнем.
— Что ж, Игнатий… Посмотрим, как работает эта ваша религиозная корпорация.
Я почувствовал, как на губах заиграла холодная, хищная усмешка. В прошлой жизни я был акулой бизнеса. В этой — я стану богом. Или, по крайней мере, его самым эффективным генеральным директором.
— Приготовь мою лучшую сутану, — бросил я через плечо. — Завтра мы идем в собор. У меня накопилось много вопросов к моим подчиненным.
Я вздрогнул, возвращаясь в полумрак исповедальни.
Прошло пять дней с моего пробуждения. Пять дней, за которые я успел нагнать такого страху на церковных счетоводов, что они начинали заикаться при моем появлении. Я уже знал, кто ворует, кто плетет интриги, а кто просто профнепригоден.
Но я не был готов к этому.
Голос женщины за решеткой продолжал звучать. Она не просила прощения. Она не каялась. Она требовала справедливости, сама того не осознавая.
— Вы говорите, что уныние — это скучно, — прошептала она, и я услышал, как её пальцы скребут по дереву перегородки. — Но как не унывать, если каждый мой день — это битва за право просто дышать? Если мой муж… если он считает, что может ломать меня, как сухую ветку?
Я молчал. Мой современный мозг, привыкший к корпоративной этике и юридическим нормам, вопил о несправедливости. Но Кассиан внутри меня — тот, чья память медленно просачивалась в моё сознание, — знал, что в этом мире у неё нет прав. Она — собственность.
Но я больше не был просто Кассианом.
Я придвинулся ближе к решетке. Запах её боли — горький, как соль, и острый, как сталь — казался ощутимым физически.
— Гнев — это гораздо более продуктивное чувство, чем уныние, — произнес я своим новым, глубоким голосом, в котором сейчас не было ни капли церковного елея. — Уныние заставляет вас опускать руки. Гнев заставляет их сжимать в кулаки.
Я услышал её судорожный вздох.
— Вы… вы не должны так говорить. Вы священник. Вы должны сказать мне о покорности. Об искуплении. О том, что Светлейший воздаст мне на небесах.
— На небесах будет слишком поздно, — отрезал я. — Вам нужно жить здесь. И сейчас.
Я чувствовал, как во мне закипает что-то темное и мощное. Это не был инстинкт проповедника. Это был инстинкт кризис-менеджера, увидевшего вопиюще неправильно работающую систему. И инстинкт мужчины, который вдруг понял, что за этой решеткой находится кто-то, ради кого он готов переписать все правила этой чертовой «корпорации».
— Расскажите мне о нем, — приказал я. — Расскажите мне о вашем муже. И не смейте лгать. В этой кабинке нет бога. Здесь есть только я.
И она начала рассказывать.
А я слушал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Я смотрел на рубин на своем пальце и понимал: я попал в это тело не зря.
Зверь в рясе проснулся. И он был очень, очень голоден до справедливости.
Глава 4(Макс/ Кассиан)
Воскресное утро в архиепископстве пахло не только ладаном, но и паникой. За 10 дней, что я провел в этом теле, я успел сделать то, на что у настоящего Кассиана ушли бы десятилетия: я навел порядок в бухгалтерии. Оказалось, что «неисповедимые пути господни» в финансовом плане вполне себе поддавались учету и контролю, если прижать к теплой стенке пару-тройку особо зажравшихся казначеев.
— Ваше Высокопреосвященство, я заклинаю вас всеми святыми… — Брат-эконом трясся так, что его тонзура напоминала вибрирующее блюдце. — Мы не можем лишить епископа Гилберта содержания. Он… он же отвечает за поставку свечей для всего города!
Я лениво перевернул страницу пергамента. После мониторов с Retina-дисплеем чтение этих каракуль на шкурах мертвых животных было тем еще квестом, но суть я уловил быстро.
— Брат Стефан, — я поднял на него взгляд, который в прошлой жизни заставлял вице-президентов компаний судорожно вспоминать, где лежат их трудовые книжки. — Епископ Гилберт закупает свечи по цене, в три раза превышающей рыночную. И делает это у своего же племянника. Я называю это «откатом». Если проще, кажется, — чревоугодием. Или просто воровством. Поэтому Гилберт отправляется в дальний монастырь — молиться о том, чтобы я не пересчитал еще и его расходы на вино.
— Но… но он же ваш старый друг! — пискнул эконом.
— У меня нет друзей, — я захлопнул книгу так, что пыль взлетела облаком. — У меня есть только активы и пассивы. На данный момент наша епархия — это один сплошной пассив, который я собираюсь превратить в прибыльную корпорацию. Свободен.
Эконом вылетел из кабинета, едва не запутавшись в собственной рясе. Я откинулся на спинку тяжелого резного кресла.
Десять дней. Полторы недели в этом средневековом филиале ада, а я уже чувствовал себя как дома. Мой современный мозг, заточенный под кризис-менеджмент, жадно впитывал информацию. Игнатий оказался отличным поисковиком — он снабжал меня слухами, цифрами и именами быстрее, чем я успевал их обрабатывать. Я уже знал, кто из местных лордов должен Церкви, а кто — королю. Знал, чьи мануфактуры процветают, а чьи — держатся на честном слове и взятках.
— Монсеньор, пора, — Игнатий неслышно возник за плечом. — Служба уже началась. Весь город собрался. Лорды и дамы ждут исповеди.
— Парад лицемерия, — буркнул я, вставая.
Тело за 10 дней стало привычным. Я уже не спотыкался о подол сутаны и научился носить парадное облачение так, словно это был костюм от Tom Ford. Но тяжесть золотой вышивки и колючее кружево воротника всё равно бесили. Игнатий накинул мне на плечи мантию, которая весила добрых пять килограммов.
— Сандал, Игнатий, — напомнил я.
Секретарь кивнул и протянул мне шелковый платок, пропитанный горьким сандаловым маслом. Мой личный фильтр. В соборе будет вонять немытыми телами вперемешку с ладаном — коктейль, от которого мой изнеженный парфюмом из дьюти-фри нос сворачивался в трубочку.
Выход в Собор был похож на дефиле. Я шел через ряды прихожан, чувствуя на себе сотни взглядов — от фанатичного обожания до скрытой ненависти. Я шел, чеканя шаг, и мой рубин на пальце вспыхивал в лучах света, пробивавшихся через витражи. Я чувствовал власть. Огромную, почти абсолютную власть над этими людьми. В Москва-Сити у меня были деньги, но здесь… здесь я был наместником бога.
И всё же, всю эту неделю, за всеми цифрами и отчетами, в глубине моего мозга сидел один-единственный голос.
«Я хочу проклясть весь этот мир».
Я ловил себя на том, что просматриваю списки знати, пришедшей на службу, в поисках одной фамилии. Роланд. Лорд Роланд и его супруга Элинор. Игнатий выяснил для меня всё: Роланд был игроком, транжирой и бабником. Его поместье дышало на ладан, а сам он держался на плаву только благодаря связям и приданому жены.
Я сел на трон у алтаря, принимая подобающую позу — каменное лицо, взгляд в вечность. Служба тянулась бесконечно. Хор пел красиво, но я думал о том, что акустика в соборе идеальная, а вот система отопления — нулевая.
— Время исповеди, монсеньор, — шепнул Игнатий, когда пришло время.
Я поднялся и направился к кабинкам в северном крыле. Внутри было тесно и душно. Я сел на жесткую скамью, чувствуя себя оператором колл-центра, которому сейчас придется выслушивать жалобы клиентов.
— Благословите меня, отец… — начал первый прихожанин.
Это был барон Гиллеард. Я узнал его по голосу — хриплому, с одышкой человека, который слишком много ест и слишком мало двигается. Он каялся в «гневе» на слуг и «небольшом обмане» при продаже леса. На самом деле он просто хвастался тем, как ловко надул соседа.
— Десять молитв и пожертвование на ремонт восточного крыла, — сухо бросил я. — Следующий.
За ним потянулся конвейер. Знатные дамы каялись в «тщеславии», обсуждая со мной через решетку фасоны платьев. Молодые лорды — в «блудных мыслях», от которых у них явно не было ни капли раскаяния. Я слушал их и чувствовал, как внутри закипает скука. Это были не грехи. Это была игра. Социальный ритуал, где они делали вид, что каются, а я должен был делать вид, что прощаю.
Я отвечал им короткими, заученными фразами. Мой современный мозг уже просчитывал, сколько золота принесет эта сессия «духовного очищения».
И тут что-то изменилось.
Я даже не сразу понял, что именно. Просто воздух в кабинке вдруг стал… другим. Холодным. Пропитанным тонким, едва уловимым ароматом лаванды и ледяной воды.
Я замер.
С той стороны решетки не было шороха дорогих тканей или запаха мускуса. Там была тишина. А потом — звук, от которого мои пальцы, лежащие на коленях, невольно сжались.
Тихий, судорожный всхлип. Человек по ту сторону не просто плакал — он пытался задушить свой плач, спрятать его, разорвать на куски внутри себя. В этом звуке было столько настоящей, неприкрытой боли, что вся моя циничная броня, выстроенная за неделю, пошла трещинами.
Это не был «клиент». Это был человек, попавший в авиакатастрофу своей жизни.
Я узнал этот голос еще до того, как она заговорила. Мой слух, обострившийся в этом теле, зафиксировал те же обертоны, тот же надломленный ритм.
— Вы вернулись, — произнес я пугающе тихо.
Я чувствовал, как мое сердце — сердце Кассиана или мое собственное, я уже не понимал — начало биться чаще. Всю неделю я гнал от себя мысли о ней. Убеждал себя, что это просто «интересный кейс», необычная аномалия в скучном средневековом пейзаже. Но сейчас, слыша её плач, я понял, что лгал себе.
Я ждал этого воскресенья только ради неё.
— Я… я не должна была приходить, — прошептала она. Голос дрожал так сильно, что казалось, она вот-вот упадет в обморок прямо там, на каменном полу. — Милорд… отец Кассиан… я грешна. Я грешна в том, что не могу больше терпеть.
— Потерпите, — сказал я, и мой голос, против моей воли, смягчился. — Расскажите мне, что произошло за эту неделю. Почему ваш гнев превратился в этот плач?
Я придвинулся ближе к решетке. Мне хотелось видеть её, но дубовые планки скрывали всё, оставляя лишь неясные тени.
— Он узнал… — она замолчала, захлебываясь слезами. — Он узнал, что я проверяла счета мануфактуры. Он сказал, что я выставляю его дураком перед управляющим.
Я почувствовал, как во мне закипает холодная, расчетливая ярость бизнесмена, у которого пытаются отобрать законную прибыль.
— И что он сделал? — спросил я, и мой баритон упал до опасного шепота.
Вместо ответа она просунула руку к решетке. Узкую, бледную ладонь с тонкими пальцами.
В полумраке исповедальни я увидел это. На тыльной стороне её кисти, почти у самого запястья, багровел свежий, уродливый след. Словно её сильно сжали железными пальцами или ударили чем-то тяжелым. Кожа вокруг посинела, припухла.
В моей голове словно что-то взорвалось.
Я — Макс, человек, который всегда решал вопросы логикой и деньгами, — вдруг ощутил первобытное, бешеное желание выломать эту решетку, выйти наружу и просто свернуть шею лорду Роланду. Медленно и методично.
Я протянул свою руку и коснулся дерева решетки ровно в том месте, где лежали её пальцы. Нас разделял всего дюйм дуба, но искра, пробежавшая между нами, была мощнее электрического разряда.
— Вы опоздали на неделю, Элинор, — произнес я, и в моем голосе больше не было ничего от священника. — Я уже начал думать, что ваш муж нашел способ заставить вас замолчать навсегда.
Я замолчал на секунду, глядя на её травмированную руку.
— Покажите мне её полностью, — приказал я. — Дайте мне увидеть, насколько далеко он зашел в своем безумии.
Я знал, что нарушаю всё: каноны, правила, здравый смысл. Но в этот момент в тесной деревянной будке не было Архиепископа и прихожанки. Был мужчина, который наконец нашел то, ради чего стоило проснуться в этом мире. И была женщина, которой требовался не бог, а защитник.
— В этой кабинке нет бога, Элинор, — повторил я свою фразу из прошлой встречи, но теперь она звучала как клятва. — Здесь есть только я. И я обещаю вам: он заплатит за каждый этот синяк. По центу… по медяку… по капле крови.
Я почувствовал, как её пальцы на мгновение прижались к дереву с той стороны, ловя тепло моей руки.
— А теперь, — я отодвинул заслонку еще шире, — расскажите мне всё. Каждое слово. Каждое действие. Мы начинаем наш аудит, Элинор. И поверьте, ваш муж — банкрот.
Глава 5
Дерево решетки казалось ледяным, но там, где к нему прижались пальцы человека по ту сторону, я почти кожей чувствовала обжигающий жар. Его слова — «В этой кабинке нет бога» — ударили меня сильнее, чем пощечина Роланда. Они эхом прокатились под сводами собора, хотя были произнесены едва слышным шепотом. Кощунство. Оккультное безумие. Прямой путь на костер.
Но почему тогда мое сердце, до этого замиравшее от ужаса, вдруг забилось с такой неистовой, живой силой?
Я смотрела сквозь ромбовидные отверстия перегородки, пытаясь разглядеть его. Тень. Лишь очертание широкого плеча и тяжелый блеск огромного рубина на руке, которая лежала совсем рядом с моей — изувеченной, посиневшей, пахнущей мазью и безнадежностью.
— Вы… вы не имеете права так говорить, — выдохнула я, и мой голос, сорвавшийся на хрип, показался мне чужим. — Это святое место. Вы — голос Светлейшего…
— Я — тот, кто видит ваши синяки, Элинор, — отрезал он. Его баритон вибрировал, заставляя дерево под моими пальцами мелко дрожать. — А Светлейший, судя по всему, сегодня взял выходной. Или Ему просто надоело слушать, как вы добровольно ложитесь под ноги человеку, который вас не стоит.
Я отпрянула, вжимаясь спиной в дубовую стенку кабинки. В горле пересохло. Белила на моей щеке казались теперь тяжелой, растрескавшейся коркой, за которой я пыталась спрятать не только лицо, но и саму себя. Он назвал меня по имени. В исповедальне! Где мы — лишь безымянные тени, обменивающиеся шепотом.
— Покажите мне вашу руку, — повторил он непререкаемым тоном. Это был не совет пастыря. Это был приказ господина, привыкшего, что его воля исполняется мгновенно. — Ближе к решетке. Живее.
Я подчинилась. Словно марионетка, чьи нити перехватил умелый кукловод, я медленно подняла кисть и прижала её к деревянным планкам. Багровая гематома на бледной коже в полумраке казалась уродливым пятном грязи.
Я услышала, как он резко втянул воздух через зубы. Звук был злым, сухим.
— Роланд, — произнес он, и это имя в его устах прозвучало как приговор. — Значит, ваш муж решил, что счета мануфактуры — это его личная территория, на которую вы не имеете права заглядывать? И за ваш интерес он отплатил… этим?
— Я была неосторожна, — зашептала я, чувствуя, как по щекам, размывая пудру, потекли горячие, позорные слезы. — Я разгневала его. Я должна была промолчать. Священники говорят, что покорность — это путь к спасению, что терпением мы искупаем…
— Хватит! — Этот звук был похож на удар хлыстом. — Хватит кормить меня этой заплесневелой ложью, Элинор. Покорность перед подлецом — это не добродетель. Это соучастие в его грехе. Вы не искупаете свою душу, вы просто кормите его безнаказанность.
Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его слова были ересью, чистой воды ересью, которую вбивали в нас как нечто дьявольское. Но внутри меня, в самых темных и забитых уголках души, они отозвались странным, пугающим узнаванием. Словно я всегда знала это, но боялась признаться даже себе.
— Вы каетесь в гневе, — продолжал он, и теперь его голос стал спокойным, почти деловым, словно он разбирал скучный отчет. — Но гнев — это единственное правильное чувство, которое у вас осталось. Это ваш иммунитет. Ваша защита. Знаете, в чем ваша настоящая беда?
— В гордыне? — предположила я, ожидая привычного удара.
— Нет. Ваша беда в том, что вы считаете себя жертвой обстоятельств, — он замолчал, и я почувствовала, как он придвинулся к самой решетке. Теперь я чувствовала запах его кожи — горьковатый аромат сандала и чего-то еще, свежего, энергичного, чего не могло быть у старого священника. — Вы — не жертва, Элинор. Вы — актив. Ценность, которую этот… Роланд… использует крайне неэффективно. Он банкрот, который тратит последнее золото на шлюх и вино, уничтожая то единственное, что могло бы его спасти — вас.
Я слушала его, и мир за пределами кабинки перестал существовать. Не было Собора, не было толпы прихожан, не было Роланда, ждущего меня у выхода. Были только мы. И эта странная, пугающая «исповедь» наоборот.
— Светлейший создал этот мир не для того, чтобы Его творения превращали в половые тряпки, — Макс говорил четко, вкладывая смысл в каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку гроба моего прошлого «я». — Ваше терпение — это не путь в рай. Это инвестиция в ад вашего мужа. Понимаете меня? Вы даете ему право бить вас, потому что он знает: вы подставите другую щеку и пойдете молиться. Завтра он ударит сильнее. А послезавтра — убьет. И на вашем надгробии напишут: «Она была очень покорной». Вам нравится такой финал?
— Нет, — выдохнула я, сжимая решетку так, что костяшки пальцев побелели.
— Тогда слушайте меня внимательно. Я не отпущу вам грех гнева, потому что это не грех. Это ваша сила. И я не велю вам молиться десять раз. Я велю вам начать аудит вашей жизни.
