Между нами химия.

Я стоял под ледяным дождем в собственной ванной, и внутри меня что-то окончательно умирало. Умирал тот мальчик, который верил, что достаточно просто сильно захотеть — и весь мир упадет в ладони. Умирал «Тимоша», «наследник», «золотой мальчик».

Когда кожа на руках посинела от холода, я выключил воду. Вышел из кабины, не чувствуя стоп. Тщательно вытерся, игнорируя боль в разбитой руке, и снова посмотрел в зеркало.

Взгляд изменился. Исчезла та влажная, щенячья тоска, с которой я ловил её движения в классе. На её место пришла сталь. Холодная, расчетливая ярость — не на неё, а на самого себя.

Она сказала, что я ей противен. Что моя слабость ей противна. Что ж, Таисия Ивановна, это мы еще посмотрим.

Я вернулся в спальню. Тишина огромного особняка давила на уши. Родители, скорее всего, еще спали после вчерашнего приема, или отец уже уехал в офис, вычеркнув меня из списка живых до того момента, пока я не приползу извиняться.

Я подошел к рабочему столу. На нем стояла новейшая PlayStation, лежали глянцевые журналы и стопка приглашений на закрытые вечеринки. Всё это вдруг показалось мне атрибутами детской комнаты. Мусором.

Методично, с каким-то странным удовольствием я начал зачищать пространство. Приставка отправилась в самый глубокий ящик шкафа, за ней последовали диски и джойстики. Журналы полетели в корзину. Я оставил только чистую поверхность стола и лампу.

Мой взгляд упал на футляр с новыми Patek Philippe. Платина холодно блеснула в лучах солнца. Подарок отца на восемнадцатилетие. Вчера я думал, что они — символ моего вступления во взрослую жизнь. Сегодня я понимал: это просто электронный браслет для домашнего ареста.

Я снял часы с запястья и швырнул их в ящик к приставке. Мне не нужно чужое время. Я создам своё.

Я сел за стол и достал из сумки учебник химии. Тот самый, который я открывал всю зиму, пытаясь привлечь её внимание. Но тогда я делал это как дрессированная обезьянка, надеясь на похвалу. Теперь всё было иначе.

Химия была её территорией. Её миром. Её единственной страстью. И если я хотел, чтобы она когда-нибудь посмотрела на меня не как на ошибку природы, а как на равного, я должен был захватить этот мир.

Я открыл первую страницу. «Органические соединения».

За окном цвела весна, в Твери вскрывалась Волга, а где-то там, в своей нищей хрущевке, Таисия, возможно, пила чай и ненавидела меня за то, что я вчера нарушил её покой. Но мне больше не было больно от этой мысли.

Я взял ручку левой рукой, потому что правая едва слушалась, и начал писать на чистом листе. Формулы. Реакции. Связи.

«Ты думаешь, что я — просто оболочка, Ковалева?» — думал я, выводя бензольное кольцо. — «Ты думаешь, что я не способен на глубину? Что я — водомерка на поверхности? Хорошо. Пусть будет так. Но водомерки тоже умеют замирать, перед тем как броситься на добычу».

Я больше не собирался просить. Не собирался канючить и пьяно признаваться в любви. Это путь слабаков. Путь мальчишек.

Мой план был прост и беспощаден. Я завоюю её уважение. Я стану тем учеником, которого она не сможет игнорировать. Я стану её лучшим результатом, её гордостью, её самым сложным уравнением. Я заставлю её задыхаться от осознания того, как сильно она ошиблась во мне вчера ночью.

А когда она признает во мне мужчину... тогда я заберу своё.

Весь день я провел за столом. Горничная пару раз стучала в дверь, приносила еду, но я едва прикасался к тарелкам. Голод был другим. Внутренним. Я впитывал параграфы, как губка впитывает кислоту. Я видел логику там, где раньше видел только скучные наборы букв. Это была не просто учеба — это была подготовка к осаде.

Вечером в дверь вошел отец. Он был в домашнем халате, выглядел уставшим, но в глазах всё еще светилось холодное торжество. Он ожидал увидеть меня разбитым, кающимся или хотя бы спящим в пьяном угаре.

Увидев меня за учебниками, он замер на пороге.

— Решил взяться за ум? — Сергей Владимирович прошел в комнату, заглядывая через мое плечо. — Похвально. Хотя после вчерашнего демарша... Ты понимаешь, что Рудины в ярости? Алевтина проплакала всю ночь.

Я не поднял головы. Я продолжал расписывать реакцию полимеризации.

— Мне всё равно, отец.

— Тимофей, — в его голосе прорезались опасные нотки. — Твоё «всё равно» обойдется мне в несколько миллиардов инвестиций. Тебе придется поехать к ним завтра и извиниться.

Я отложил ручку и медленно повернулся к нему. Взгляд в взгляд. Я видел, как он вздрогнул. Вчера он видел во мне бунтующего подростка. Сегодня он увидел что-то, чего раньше в нашей семье не было. Абсолютное, ледяное спокойствие человека, который принял решение.

— Я никуда не поеду, — сказал я ровно. — И я не буду извиняться. Ты хотел, чтобы я стал взрослым? Считай, что это случилось. Я сам буду решать, с кем мне спать, на ком жениться и что учить. Твои деньги — это твои деньги, отец. Если хочешь, можешь забрать всё. Карты, машину, этот дом. Мне плевать. Но я больше не буду твоей «инвестицией».

Отец молчал долго. Я видел, как на его шее забилась жилка — точь-в-точь как у Таисии, только в его случае это была ярость, а не страх.

— И на что ты будешь жить, «взрослый»? — ядовито спросил он. — Пойдешь грузчиком? Или, может, твоя учительница химии тебя приютит в своей однушке?

Я не отвел взгляда.

— Это не твоя забота.

— Хорошо, — он резко развернулся. — С этой минуты ты лишен содержания. Машину заберут завтра. Кредитки заблокированы. У тебя есть неделя, чтобы одуматься, пока не начались выпускные. Потом я просто вычеркну тебя из завещания.

— Можешь сделать это прямо сейчас, — ответил я его же тоном.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что зазвенели стекла в шкафах.

Я остался в тишине. Один. Без денег. С разбитой рукой и призрачными шансами на прощение женщины, которую я любил до боли в зубах.

Но странное дело — мне не было страшно. Впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему свободным.

Я снова открыл учебник. Завтра понедельник. Первая пара — химия.

Я представлял, как войду в класс. Как она посмотрит на меня, ожидая увидеть привычную наглость или вчерашнее унижение. И как она встретит мой новый взгляд.

Я больше не был хищником, который играет с едой. Я стал охотником, который вышел на долгую тропу.

Мальчик умер этой ночью на грязном линолеуме хрущевки. Мужчина родился под ледяным душем. И этот мужчина точно знал: химия — это не только притяжение частиц. Это еще и энергия активации.

Моя энергия активации была оплачена вчерашней кровью и позором. Теперь пришло время для самой главной реакции в моей жизни.

Я выключил свет, оставив только лампу над учебником. До рассвета оставалось несколько часов. Самое время, чтобы выучить, как из обычного углерода под огромным давлением получается алмаз.

Давления в моей жизни теперь было предостаточно. Значит, результат будет блестящим.

Глава 10

Сегодня я решила поехать на работу на машине.

«Старая отцовская «четверка» содрогалась всем своим ржавым корпусом, будто протестуя против каждой выбоины на тверском асфальте. В салоне, насквозь пропитанном запахом дешевого машинного масла и пылью десятилетий, было зябко — печка лишь имитировала работу, выбрасывая в лицо порции едва теплого, сухого воздуха. Обычно я предпочитала маршрутку, фанатично экономя каждый литр бензина ради маминых лекарств, но сегодня тяжелые коробки с реактивами для лабораторных работ, которые пришлось забирать со склада на другом конце города, не оставили мне выбора.

Въезжать на этом лязгающем памятнике советскому автопрому на территорию гимназии было почти физически больно. Я припарковалась в самом дальнем, заросшем пожухлой травой углу сквера, подальше от сияющих лаком «Лексусов» и «БМВ», чувствуя себя так, словно привезла островок своей нищеты прямо к порогу этого храма успеха. Руль еще долго вибрировал под моими пальцами, даже когда я заглушила двигатель. Эта машина была единственным, что осталось мне от отца, кроме фамилии и вечного чувства долга, и сегодня она казалась мне не средством передвижения, а железным напоминанием о том, из какой бездны я пытаюсь вытащить свою семью».

Понедельник всегда пах в гимназии одинаково — свежесваренным эспрессо из учительской и ледяным спокойствием тех, кто привык повелевать. Но для меня это утро было отравлено. Я шла по коридору третьего этажа, и каждый стук моих каблуков по керамограниту отзывался в висках тупой, пульсирующей болью.

Я не спала почти двое суток. В субботу ночью, после того как за Игнатьевым закрылась дверь, я так и осталась сидеть на полу в прихожей, глядя на облезлый дерматин. В носу до сих пор стоял запах его мокрой куртки и дорогого виски, а на ладонях — фантомное ощущение тепла его рук. Я была уверена, что сегодня всё закончится. Что он придет с отцом, или завуч Алла Борисовна встретит меня прямо на пороге с приказом об увольнении. Наглые мажоры не прощают отказов, особенно когда их выставляют за дверь в самый пик пьяного откровения.

Я поправила очки, впивающиеся в переносицу. Броня. Узел волос был затянут так туго, что кожа на лбу онемела. План был прост: не смотреть ему в глаза. Быть просто функцией. Озвучить тему, собрать тетради, исчезнуть.

— Таисия Ивановна, задержитесь на секунду.

Голос Аллы Борисовны заставил меня вздрогнуть. Завуч стояла у окна, рассматривая свои безупречные ногти. Сегодня она выглядела особенно грозно — жесткий черный костюм, губы, накрашенные холодным бордовым цветом.

— Да, Алла Борисовна? — я остановилась, сжимая сумку так, что костяшки побелели.

— В субботу в доме Игнатьевых произошел... инцидент, — она медленно подняла на меня взгляд. — Тимофей исчез в середине собственного праздника. Его искали несколько часов. Алевтина в слезах, Сергей Владимирович в бешенстве.

В легких внезапно закончился воздух. Я почувствовала, как по спине пробежал предательский холодок. Она знает? Кто-то видел его такси у моего подъезда?

— Мне жаль, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но какое это имеет отношение к учебному процессу?

— Прямое, Ковалева. Прямое. Алевтина утверждает, что Тимофей в последнее время стал... одержим химией. Проводит часы над учебниками, игнорирует окружение. Она считает, что это ваше пагубное влияние.

Алла Борисовна сделала шаг ко мне. От неё пахло лаком для волос и угрозой.

— Послушайте меня внимательно. Вы здесь — случайный элемент. Педагог, которого наняли для конкретных целей. Если ваше присутствие дестабилизирует эмоциональное состояние ключевых учеников, мы найдем катализатор получше. Репутация гимназии строится на спокойствии её попечителей. Надеюсь, вы меня услышали?

— Услышала, — ответила я, глядя в пол. — Я просто учу их предмету.

— Вот и продолжайте учить. И ни в коем случае не выходите за рамки. Иначе ваш путь в Ржев окажется короче, чем вы думаете.

Я вошла в 304-й кабинет за минуту до звонка. 11-й «А» гудел. Алефтина Рудина, бледная, с припухшими глазами, сидела на своем месте и демонстративно игнорировала всех. Богдан что-то негромко обсуждал с парнями. А на последней парте...

Там сидел он.

Я ожидала чего угодно: вызывающей позы, наглого смешка, новой порции яда или, наоборот, демонстративного прогула. Но Тимофей сидел идеально прямо. На нем была простая школьная рубашка, застегнутая на все пуговицы, кроме одной. Никаких золотых цепей. Никаких платиновых часов на запястье.

Он не смотрел в окно. Не переписывался в телефоне. Перед ним лежал открытый учебник и чистая тетрадь.

Когда наши взгляды встретились, я едва не выронила планшет. В его глазах не было вчерашнего хмельного тумана. Не было той щенячьей мольбы, которая так напугала меня в субботу ночью. Там была пустота. Холодная, выжженная пустыня, за которой скрывалось что-то пугающе сосредоточенное.

Он посмотрел на меня как на незнакомку. Спокойно, отстраненно, профессионально. Как будто это не он содрогался в рыданиях в моей прихожей.

— Здравствуйте. Садитесь, — мой голос сорвался, и я поспешно откашлялась. — Тема урока: «Ароматические углеводороды. Бензол».

Я повернулась к доске и начала писать формулу. Мел крошился под пальцами. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, немигающий, лишенный привычного насмешливого блеска. Это было хуже открытого противостояния. Эта тишина была наэлектризована так, что волосы на затылке вставали дыбом.

Обычно 11-й «А» саботировал начало урока шумом, но сегодня в классе стояла гробовая тишина. Все косились на Тимофея. Он же не обращал на одноклассников никакого внимания. Он писал. Быстро, уверенно, заполняя страницу за страницей.

— Игнатьев, — я решилась. — К доске. Напишите структурную формулу гомологов бензола и объясните принцип сопряжения пи-связей.

Я ждала, что он откажется. Или отшутится. Алефтина замерла, Богдан выпрямился.

Тимофей встал. Без лишнего шума прошел к доске. Я невольно отступила, чувствуя, как пространство вокруг него сжимается. Когда он брал у меня мел, я заметила его правую руку. Костяшки были обмотаны тугим слоем белого пластыря. Разбиты.

Он начал писать. Четко. Идеально.

— Принцип сопряжения заключается в перекрывании негибридизованных p-орбиталей всех шести атомов углерода, — его голос был низким и совершенно ровным. — Это создает единую замкнутую электронную систему, что обуславливает особую устойчивость бензольного кольца. Энергия сопряжения составляет сто пятьдесят килоджоулей на моль.

Он говорил так, будто читал лекцию в университете. Ни одной ошибки. Ни одной запинки. Он не просто выучил — он понимал.

Когда он закончил, в классе стало слышно, как гудит проектор.

— Садитесь, Игнатьев. Пять, — выдохнула я, боясь поднять глаза.

— Благодарю, Таисия Ивановна, — ответил он. Без издевки. Без второго дна.

Он прошел мимо меня, и я ощутила лишь запах свежести и антисептика от его перебинтованной руки. Ни следа субботнего кошмара.

Весь остаток урока я чувствовала себя как на допросе. Тимофей не спускал с меня глаз, но это был взгляд охотника, который больше не пытается спугнуть дичь. Он изучал меня. Каждое мое движение, каждое слово. Он ловил мои оговорки, следил за тем, как я поправляю очки.

Это не было влечением мажора. Это была стратегия.

Когда прозвенел звонок, класс мгновенно опустел. Алефтина вылетела первой, даже не взглянув в сторону Тима. Он же не торопился. Он медленно собирал вещи, методично укладывая учебник и тетрадь в сумку.

Я делала вид, что очень занята заполнением журнала, хотя буквы расплывались перед глазами.

— Игнатьев, — позвала я, когда он уже был у двери. — Что с рукой?

Он остановился, но не обернулся.

— Встретился с реальностью, Таисия Ивановна. Оказалось, она гораздо тверже, чем я думал.

— Вы... вы вчера были не в себе. То, что вы говорили...

— Забудьте, — он наконец повернул голову, и на его губах промелькнула холодная, едва заметная усмешка. — Вы были правы. «Мальчишка с кредиткой» вчера действительно перебрал. Но не волнуйтесь. Больше этого не повторится. Я усвоил урок.

— Какой урок? — тихо спросила я.

Он посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. В этом взгляде была такая пугающая решимость, что мне захотелось запереться в лаборантской и никогда не выходить.

— О том, что некоторые реакции требуют катализатора, — произнес он тише. — А некоторые — просто времени. До свидания, Таисия Ивановна. Жду следующего урока.

Он вышел, оставив меня в пустом кабинете.

Я опустилась на стул. Руки дрожали так, что я не могла удержать ручку.

Он не сдался. Он не обиделся. Он не пошел жаловаться папе.

Он просто сменил тактику.

Раньше он пытался сорвать мой урок. Теперь он собирался стать хозяином в моем мире. Его тишина пугала меня в тысячу раз сильнее, чем его наглость. Я понимала: тот Тимофей, которого я знала — капризный, ленивый, шумный — действительно умер в ту ночь на моем линолеуме.

На его месте появился кто-то другой. Кто-то, кто научился ждать. Кто-то, кто снял золотые часы, но приобрел нечто гораздо более опасное — цель.

И этой целью была я.

Я посмотрела на мелкую крошку на доске, где он только что начертил идеальное бензольное кольцо. Клетка. Он нарисовал клетку, из которой я больше не знала, как выбраться.

Впереди была весна, экзамены и мамина операция. А в моем классе теперь сидел человек, который превратил каждый мой вдох в затяжной прыжок без парашюта.

Я закрыла журнал. Рука невольно коснулась того места, где он вчера сжимал мои ладони. Я должна была чувствовать облегчение от его перемены, но в груди разрасталось тяжелое, липкое предчувствие катастрофы.

Реакция вошла в новую фазу. Тихую. Бескровную. И совершенно непредсказуемую.

Глава 11(Тимофей)

(от лица Тимофея)

Гимназический коридор во время большой перемены напоминал растревоженный улей, где каждый пытался жужжать громче соседа, демонстрируя свежий загар после весенних каникул или новую модель наушников. Раньше я был центром этого роя. Теперь я чувствовал себя так, словно между мной и остальным миром выросла стена из пуленепробиваемого стекла. Я видел их, слышал их смех, но это больше не имело ко мне никакого отношения.

Я сидел на широком подоконнике, подтянув одну ногу и положив на колено раскрытый учебник. Химия углеводородов оказалась на удивление логичной штукой — куда понятнее, чем хитросплетения отцовского бизнеса.

— Тим, ты серьезно? — Богдан остановился рядом, засунув руки в карманы модных джинсов. — Мы тут забились после уроков рвануть в «Пит-Стоп», там ребята на новых байках будут. Погнали с нами. Хватит косплеить ботана, на тебя уже смотреть больно.

Я поднял голову. Богдан выглядел как всегда — безупречно, дорого, беззаботно. Ещё несколько недель назад я бы первым вскочил и начал обсуждать тюнинг, но сейчас внутри было пусто. Как в выгоревшей лаборатории после неудачного эксперимента.

— Не получится, Бодь, — ответил я, возвращаясь к тексту. — У меня планы.

— Планы? — Богдан сощурился, проследив за моим взглядом, упавшим на формулу бензола. — Слушай, если ты так решил наказать её за то, что она тебя отшила… то это какой-то изощренный садомазохизм. Она тебя игнорит, ты зарываешься в её предмет. Кому ты что доказываешь?

— Себе, — коротко бросил я.

В этот момент мимо проплыла Алефтина в окружении своих верных «фрейлин». Она даже не взглянула в мою сторону, высоко задрав подбородок, но я кожей чувствовал её ярость. Она не могла простить мне того, что я сорвался с крючка. Для неё я был не человеком, а аксессуаром, который внезапно перестал подходить к её сумочке.

Прозвенел звонок. Я спрыгнул с подоконника и пошел в класс, чувствуя на спине недоуменный взгляд друга.

Кабинет 304 встретил нас привычной тишиной и запахом мела. Таисия Ивановна вошла следом за нами. Сегодня она была в сером закрытом платье, которое делало её похожей на монахиню, если бы не те самые глаза за стеклами очков — в них всё ещё жил тот субботний ужас, который я сам туда и поселил.

Она старательно обходила меня взглядом. Отмечала присутствующих, что-то писала на доске, её голос звучал ровно, по-учительски монотонно. Но я видел, как она на мгновение замирает, когда ей приходится проходить мимо моей последней парты.

— Тема сегодняшнего занятия: «Применение аренов», — произнесла она, не глядя в класс. — Записываем…

— Таисия Ивановна, а вы сами-то хорошо знаете применение? — раздался резкий, капризный голос Алефтины.

Она развернулась на стуле, окинув Тасю пренебрежительным взглядом.

— Я вот слышала, что некоторые химические элементы очень токсичны. Как и некоторые люди. Приезжают из своих деревень, пытаются встроиться в приличное общество, а на деле — просто отравляют воздух своим присутствием. Носят одни и те же обноски годами и думают, что их никто не замечает.

По классу прошел шепоток. Девчонки из компании Али заухмылялись. Таисия замерла у доски, её рука с мелом медленно опустилась. Она не обернулась, но я увидел, как напряглись её плечи. Броня, которую она так тщательно выстраивала, начала давать трещину под ударами малолетней дряни.

— Рудина, — мой голос разрезал тишину класса, как скальпель. — Закрой рот.

Алефтина вздрогнула и медленно повернулась ко мне. Её лицо исказилось от обиды.

— Тим, ты что, её защищаешь? После всего? Да посмотри на неё! Она же…

— Я сказал: закрой рот, — повторил я, медленно поднимаясь со своего места.

Я не кричал. Но в классе стало так тихо, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Я смотрел на Алю так, как научился смотреть на этой неделе — без эмоций, без интереса, как на досадную помеху на дороге.

— Твой голос мешает мне работать. Если тебе так хочется обсудить токсичность, делай это за пределами кабинета. Ещё одно слово в адрес учителя — и я лично позабочусь о том, чтобы твой отец узнал о твоих «успехах» в воспитании.

Алефтина побледнела. Она знала, что я не шучу. Её отец, Рудин, был помешан на имидже «идеальной семьи», и мой звонок мог обернуться для неё лишением всех привилегий на полгода вперед. Она злобно сверкнула глазами, отвернулась и с грохотом раскрыла тетрадь.

Я сел на место. Таисия Ивановна так и не обернулась. Она стояла к нам спиной ещё несколько секунд, а потом начала быстро писать формулы на доске. Её почерк стал немного неровным, но это был единственный признак того, что она вообще что-то слышала.

Весь остаток урока я чувствовал, как класс боится шелохнуться. Я стал для них чужаком. Опасным элементом с непредсказуемой валентностью.

Когда уроки закончились, я вышел на крыльцо гимназии. Апрельский вечер в Твери был сырым и колючим. На парковке стояли ряды дорогих машин, но моего черного «Гелика» среди них не было. Отец сдержал слово: водитель не приехал, а ключи от машины я сам оставил на комоде в воскресенье.

Я закинул рюкзак на плечо и пошел к воротам пешком. Ощущение было странным. Пять лет меня возили от двери до двери, а теперь я чувствовал подошвами каждый камешек и каждую трещину в асфальте. В этом была какая-то своя, горькая правда.

До автобусной остановки нужно было пройти через парковку для персонала и небольшой сквер. Сумерки сгущались быстро, окрашивая город в сизые, неуютные тона.

Впереди, возле старой серой «Лады», я увидел знакомый синий силуэт. «Таисия Ивановна возилась с дверью старой, ржавой "Лады" Судя по всему, замок окончательно заклинило на весеннем морозе...» — она дергала ручку, её сумка соскользнула с плеча, и тетради веером рассыпались по мокрому бетону.

Я хотел пройти мимо. Честно. Но в этот момент из тени деревьев отделилась мужская фигура. Человек шел нетвердой походкой, в расстегнутой куртке, от него даже на расстоянии веяло перегаром и агрессией.

Я узнал его. Это был Мироныч — бывший муж нашей географички, который периодически появлялся у школы в поисках денег на опохмел или просто чтобы выплеснуть злость на бывшую жену. Но сейчас перед ним была не жена.

— Эй, красавица! — хриплый голос резанул по ушам. — Помощь не нужна? А то ты такая хрупкая, замок сломаешь…

Таисия вздрогнула, отступив к машине. Она начала лихорадочно собирать тетради, не глядя на него.

— Пожалуйста, отойдите. Я справлюсь сама.

— Да ладно тебе, чего ты такая колючая? — мужчина сделал еще шаг, преграждая ей путь. Он схватил её за локоть, грубо разворачивая к себе. — Дай хоть посмотрю, чего у нас за новые кадры в гимназии…

— Отпустите! — в её голосе прорезался настоящий, животный страх.

Она дернулась, но он держал крепко. В пустом сквере никого не было, охранник на воротах курил с другой стороны здания. Тася выглядела такой беззащитной в этом своем сером платье, что у меня в груди что-то с треском лопнуло.

Я не побежал. Я шел к ним размеренным шагом, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

— Руку убери, — произнес я негромко, когда до них оставалось метра три.

Мужчина обернулся, щурясь в темноте.

— А? Ты еще кто такой? Шел бы ты отсюда, щенок, пока зубы целы.

Я подошел вплотную. Я был выше его на голову и шире в плечах. Я не стал хватать его за грудки, просто встал так, что он оказался зажат между мной и машиной.

— Меня зовут Тимофей Сергеевич Игнатьев, — сказал я, глядя ему прямо в мутные глаза. Я говорил тихо, копируя интонации отца, когда тот отдавал приказы на ликвидацию бизнеса конкурентов. — Если ты сейчас не уберешь свою грязную лапу от этой женщины, я обещаю: завтра тебя не найдут даже в списках без вести пропавших. Мой отец очень не любит, когда на территории его подшефной гимназии пахнет дешевым пойлом и безнаказанностью.

Мужчина замер. Фамилия Игнатьев в Твери действовала лучше любого электрошокера. Он медленно разжал пальцы, и Таисия тут же отшатнулась, прижимая сумку к груди. Её дыхание было рваным, очки съехали набок.