Между нами химия.

Внутри меня что-то оборвалось. Словно тугой канат, который я натягивал все эти месяцы, лопнул, больно ударив по живому.

— Инвестиция? — переспросил я. Голос прозвучал хрипло. — Ты уже и мою жизнь расписал по пунктам, как бизнес-план?

Отец посмотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом. В нем не было злости. Хуже — в нем было абсолютное равнодушие к моим чувствам.

— Жизнь — это и есть бизнес-план, Тимофей. Если ты не планируешь сам, тебя планируют другие. Я создал империю не для того, чтобы ты разбазаривал её на юношеские капризы. Привыкай к ошейнику — он золотой, но это всё еще ошейник. В субботу в семь вечера жду тебя в холле. Будь в костюме, который привезли вчера. И убери это выражение лица. Ты Игнатьев. Веди себя соответственно.

Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Я смотрел ему в спину и чувствовал, как стены элитного зала сжимаются, превращаясь в золотую клетку.

Отец всегда получал то, что хотел. Он купил этот город, купил эту школу, он собирался купить моё будущее, упаковав его в подарочную обертку из Алефтины Рудиной. Для него люди были химическими элементами, которые он смешивал в нужных пропорциях, чтобы получить прибыль.

Я подошел к боксерской груше. Без перчаток. Без подготовки. Один короткий, яростный удар. Костяшки пальцев моментально отозвались острой болью, кожа лопнула, окрашивая серую кожу груши красным.

Боль была настоящей. Единственной настоящей вещью в этом царстве фальши.

Я ушел в душевую. Горячая вода обжигала сбитую руку, но я не чувствовал облегчения. В голове набатом стучали слова отца: «Семья — это бизнес».

Я смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Наследник. Мажор. Вещь. Пять месяцев я пытался доказать Таисии Ковалевой, что я чего-то стою. Что я не просто «мальчишка с кредиткой». А в итоге? Я оказался всего лишь переменной в уравнении отца.

Всю зиму я учил эти чертовы формулы, надеясь увидеть в её глазах хотя бы искру одобрения. А она видела лишь Игнатьева. И она была права.

Я закрыл глаза, и снова почувствовал тот запах. Дождь. Свежесть. Свобода.

Таисия Ивановна была единственным элементом в моей жизни, который не поддавался контролю отца. Она была несистемной. Она была настоящей. Она не висла у меня на шее, не заглядывала в рот, не оценивала стоимость моих часов. Она просто была. И я понимал, что хочу её не как очередную победу. Я хотел её как спасение. Как глоток чистого кислорода в этой душной, стерильной камере, которую отец называл «будущим».

Капкан захлопнулся. В субботу я официально стану взрослым. Мужчиной. И я решил: если мне суждено сгореть в этой клетке, я сам выберу искру, от которой начнется пожар.

Я вытер зеркало рукой. Синий циферблат моих часов на полке показывал, что время уходит. Но это было моё время. И я больше не собирался тратить его на то, чтобы быть «правильной инвестицией».

В эту субботу я получу свой подарок. Даже если ради этого мне придется взорвать всю лабораторию к чертовой матери.

Глава 7(Тимофей)

(от лица Тимофея)

Зеркало в массивной золоченой раме отражало чужака. В субботу вечером, когда весенний ветер за окном еще по-зимнему кусал прохожих, я стоял в своей комнате и пытался затянуть узел галстука. Пальцы не слушались, костяшки, сбитые на прошлой тренировке, ныли, напоминая о том, что я всё еще живой, а не просто манекен из витрины ЦУМа.

На мне был костюм от Tom Ford — отец считал, что восемнадцатилетие это не личный праздник, а презентация бренда «Игнатьев». Ткань ощущалась на коже как холодная чешуя змеи. На прикроватной тумбочке лежала коробка с новым подарком — Patek Philippe, которые отец вручил мне утром с таким видом, будто передавал ключи от города. Тяжелый платиновый браслет охватил запястье, и я почувствовал, как невидимые кандалы защелкнулись окончательно.

В кармане пиджака, прямо у сердца, обжигал тонкий листок бумаги. Я выкрал его из кабинета Аллы Борисовны два дня назад, выждав, пока она выйдет покурить. Адрес. Обычный адрес на окраине Твери, написанный казенным почерком в личном деле Таисии Ковалевой. Этот клочок бумаги стоил мне больше, чем все подарки в этом доме. Он был моим билетом в реальность.

— Тимофей, ты скоро? — Голос отца из коридора был сухим и властным. — Гости уже собираются. Рудины приехали.

Я глубоко вдохнул, глядя на свое отражение. Взрослый. Совершеннолетний. По паспорту я теперь имел право голоса, но здесь, в особняке за городом, я оставался лишь удачной инвестицией.

Внизу, в главном холле, уже гремела музыка — тяжелые басы пробивались сквозь перекрытия, вибрируя в моих подошвах. Запах дорогих лилий, которые отец заказывал сотнями для украшения зала, заполнил дом. Лилии пахли торжественно и мертвенно, как на очень дорогих похоронах. Возможно, это и были мои похороны. Похороны того пацана, который когда-то верил, что сможет сам выбирать, кого любить.

Я спустился по широкой мраморной лестнице. Вспышки фотокамер ослепили на мгновение — отец нанял светских хроникеров, чтобы завтра в местных бизнес-газетах красовались заголовки о «вступлении в права наследника».

— Вот он, именинник! — Сергей Игнатьев подошел ко мне, по-хозяйски положив руку на плечо. От него пахло дорогим табаком и коньяком за баснословные деньги. — Весь в отца. Крепкая порода.

Он вел меня сквозь толпу, как призового жеребца. Лица чиновников, бизнес-партнеров и их разодетых жен сливались в одну пеструю, фальшивую массу. «Поздравляем», «Большое будущее», «Достойная смена» — слова лились рекой, такой же бесконечной и приторной, как шампанское в хрустальных бокалах.

А потом я увидел её. Алефтина Рудина стояла у фуршетного стола в платье цвета изумруда, которое стоило, наверное, как годовой бюджет небольшой школы. Она улыбалась мне так, словно мы уже стояли у алтаря. Её отец, Рудин-старший, о чем-то оживленно шептался с моим, и я физически ощутил, как вокруг моей шеи затягивается петля их «стратегического партнерства».

— С днем рождения, Тим, — Аля подошла вплотную, обдавая меня ароматом своих духов — сладким, удушающим, похожим на запах засахаренных фруктов. Она прижалась ко мне, демонстративно обозначая свою территорию перед остальными гостями. — Ты сегодня просто невероятный. Мы с папой уже обсуждали, что в Москве выберем квартиру поближе к университету. Ты ведь не против?

Я посмотрел на её идеальный макияж, на её безупречную прическу и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ей было всё равно, что я чувствую. Ей нужен был не я, а статус «миссис Игнатьева». Она уже распределила мои годы, мои деньги и мои вечера.

— Мне нужно выпить, — буркнул я, освобождаясь из её объятий.

Я подошел к бару и знаком велел налить чистого виски. Первый стакан провалился в желудок, обжигая пищевод, но не принося облегчения. Шум вечеринки становился всё громче, басы колотили в виски, а перед глазами, как назло, всплывал образ из лаборантской. Бледная кожа, очки, каштановый локон и этот чистый запах дождя.

Там была жизнь. Здесь была пластмасса.

— Не увлекайся, — отец возник рядом, его голос прозвучал как предупредительный выстрел. — Тебе еще тост говорить. И танец с Алефтиной. Не разочаруй меня, Тимофей. Сегодня закладывается фундамент нашего логистического хаба.

Я посмотрел на него. На его идеально выбритое лицо, на холодные глаза, в которых никогда не было тепла — только цифры и графики. Для него я был не сыном. Я был кирпичом в его фундаменте.

— А если я не хочу строить твой хаб? — спросил я, чувствуя, как виски ударил в голову, развязывая узлы многолетнего послушания.

Отец лишь слегка сузил глаза.

— Твои желания закончатся завтра утром, когда ты протрезвеешь. А сегодня ты будешь улыбаться и делать то, что должно. Иди к Алевтине. Она ждет тебя на террасе.

Я вышел на террасу. Весенний воздух Твери был сырым и прохладным, он немного привел меня в чувство, но ярость внутри только разгоралась. Алефтина стояла у перил, глядя на подсвеченный сад.

— Тим, — она обернулась, и в лунном свете её лицо показалось мне маской из дорогого фарфора. — Подойди ко мне.

Она притянула меня за галстук, её губы, липкие от блеска, коснулись моих. Она целовала меня властно, с какой-то жадной уверенностью в своем праве собственности. Я почувствовал вкус её помады — приторный, химический. И в этот момент меня прорвало.

Я резко оттолкнул её. Слишком грубо для «идеального наследника». Аля пошатнулась, её глаза округлились от шока.

— Что ты творишь? — прошипела она, поправляя платье. — Все смотрят!

— Мне плевать, — я сдернул галстук, который душил меня весь вечер, и швырнул его прямо в кусты роз. — Мне плевать на твоего отца, на мой хаб и на эту гребаную свадьбу, которую вы уже распланировали. Ты мне не нужна, Аля. Ты — просто часть бизнес-плана, а я не хочу быть цифрой в отчете.

— Ты пьян, — её голос дрожал от злости и унижения. — Завтра ты будешь извиняться на коленях.

— Завтра меня здесь не будет.

Я развернулся и пошел не в зал, а к боковой лестнице, ведущей к гаражам. Я слышал, как внутри дома грянули аплодисменты — видимо, отец начал свою речь, не дождавшись меня. Отлично. Пусть говорит сам с собой.

Я не мог взять свою машину — охрана на воротах тут же доложила бы отцу, а GPS-трекер выдал бы мое местоположение через минуту. Я перемахнул через невысокую изгородь в конце сада, чувствуя, как дорогие туфли тонут в весенней грязи. Плевать. Костюм за пять тысяч долларов теперь стоил не больше тряпки, которой вытирают пол.

Я вышел на трассу и вызвал такси через приложение. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от дикого, пьяного адреналина. Через десять минут у обочины притормозила побитая жизнью белая «Шкода».

— В город? — таксист, пожилой мужик с уставшим лицом, окинул меня подозрительным взглядом. Я в своем наряде смотрелся здесь, среди сосен и слякоти, как инопланетянин.

— Заволожский район, — я назвал адрес, который выучил наизусть. — Плачу тройной тариф, если доедем быстро.

— Садись, — буркнул он.

Мы ехали по ночной Твери. Я смотрел в окно, как огни центра города сменяются тусклыми фонарями окраин. Мимо проплывали серые коробки панельных домов, облупившиеся фасады, темные дворы. Это был мир, в котором жила она. Мир, который я никогда не видел из окна отцовского бронированного авто.

Алкоголь в моей крови танцевал безумное танго с яростью. Я достал из кармана мятый листок. Улица Паши Савельевой. Обычная пятиэтажка.

«Зачем ты это делаешь, Игнатьев?» — спрашивал внутренний голос, подозрительно похожий на голос Богдана. — «Ты ведь просто разрушаешь всё. Она тебя вышвырнет. Отец тебя уничтожит».

Но мне было всё равно. Впервые за восемнадцать лет я чувствовал, что я — это я. Не проект, не наследник, не инвестиция. Просто парень, которому жизненно необходим глоток чистого воздуха.

— Приехали, — таксист остановился у облупившегося подъезда. Вокруг пахло сыростью, мусором и весной.

Я вышел из машины. Ноги слегка подкашивались, голова кружилась. Я посмотрел на тусклое освещение подъезда. Пятиэтажка выглядела уныло. Облупившаяся краска на дверях, граффити на стенах. Здесь не было лилий. Здесь не было Crystal.

Я вошел внутрь. Запах жареного лука и старой побелки ударил в нос. Я поднимался по лестнице, и каждый шаг отдавался в голове набатом. Третий этаж. Квартира сорок восемь.

Я остановился перед дверью. Обычная деревянная дверь, оббитая дешевым дерматином. Никакой охраны. Никаких камер. Только я и она.

Внутри меня всё кричало: «Уходи! Ты выглядишь как идиот!» Но я уже не мог остановиться. Я сжал кулак и постучал. Сначала осторожно, а потом всё громче и настойчивее.

Я пришел за своей правдой. Я пришел к единственному человеку, который видел во мне не деньги, а пустоту, которую мне так отчаянно хотелось заполнить.

За дверью послышались тихие шаги. Легкие, неуверенные.

— Кто там? — голос Таисии Ивановны прозвучал приглушенно, но я узнал бы его из тысячи. В нем не было пафоса Алефтины или стали моего отца. В нем была только настороженность.

— Это я, — выдохнул я, прислонившись лбом к холодному дерматину. — Это Игнатьев. Откройте, пожалуйста.

Тишина за дверью стала такой плотной, что я перестал слышать шум города. Реакция достигла своей критической точки. И сейчас, на этом заплеванном лестничном пролете, должна была решиться судьба всего моего личного апокалипсиса.

Глава 8

Свет старой настольной лампы подслеповато мигал, выхватывая из темноты кухни разложенные на клеенке квитанции. Я сидела, ссутулившись, и в сотый раз пересчитывала столбик цифр на полях старой газеты. Сумма на операцию матери в Москве росла быстрее, чем мои возможности её накопить. В конверте, спрятанном в коробке из-под чая, лежало ровно тридцать две тысячи рублей — цена двух недель жизни в столице без учета стоимости самой клиники.

За окном апрельский дождь превратился в настоящую истерику. Он барабанил по жестяному отливу, заглушая гул старого холодильника «Бирюса», который то и дело вздрагивал, словно от озноба. В этой тишине, пропитанной запахом дешевой заварки и сырости, я чувствовала себя как в подводной лодке, медленно идущей ко дну.

Взгляд упал на тетрадь Игнатьева, лежавшую на краю стола. Та самая «четверка». Я знала, что поступила малодушно, поставив её. Знала, что это была взятка моей совести за право работать в этом элитном змеючнике. Но когда я закрывала глаза, я видела его рисунок. Сердце в клетке.

Внезапный удар в дверь заставил меня подскочить. Карандашница с грохотом повалилась на пол, рассыпав ручки. Стук повторился — тяжелый, неритмичный, какой-то животный. Мое сердце тут же переместилось в горло, мешая дышать. В нашем районе случайные гости после полуночи не сулили ничего, кроме беды.

Я накинула старый фланелевый халат поверх сорочки, плотно запахнулась и, не включая свет в коридоре, подошла к двери.

— Кто там? — голос прозвучал тонко, почти жалко.

Ответа не было, только тяжелое сопение и звук, будто кто-то сползает по оббитой дерматином поверхности.

— Уходите, или я вызову полицию! — я прижала ладонь к холодному металлу замка.

— Тася... — донеслось с той стороны. Хрипло, надломленно, едва слышно сквозь шум ливня в подъезде. — Та-ся... откройте. Это я.

Мир вокруг меня на мгновение перестал вращаться. Я узнала бы этот голос даже на пороге смерти. Тот самый баритон с ленивой хрипотцой, который сводил меня с ума на уроках, сейчас звучал так, будто человек на лестничной клетке разваливался на части.

Дрожащими пальцами я щелкнула задвижкой и потянула ручку на себя.

Тимофей буквально ввалился в прихожую. Он не стоял на ногах — он рухнул на меня всем своим огромным, тяжелым весом, обдавая запахом дорогого виски, сигаретного дыма и ледяного весеннего дождя. Я едва удержалась на ногах, упираясь спиной в вешалку, которая жалобно скрипнула под нашим общим весом.

— Игнатьев? — выдохнула я, пытаясь оттолкнуть его, но он только сильнее вцепился в мои плечи. — Вы с ума сошли? Что вы здесь делаете?

Я захлопнула дверь и включила свет. Лампочка в шестьдесят ватт безжалостно высветила масштаб катастрофы.

Передо мной был не «золотой мальчик» Твери. На пороге стоял промокший до нитки, избитый жизнью мужчина. Тот самый костюм от Тома Форда, о котором я думала в школе, был безнадежно испорчен — промокшая ткань прилипла к телу, колено брюк было разорвано и испачкано в грязи. Белая рубашка расстегнута до середины груди, галстука нет, а на скуле наливается багровый кровоподтек.

Но страшнее всего были его глаза. В них не было привычной насмешки. Только дикая, первобытная тоска и какая-то отчаянная, болезненная надежда.

— Я ушел... — пробормотал он, глядя на меня так, словно я была единственным твердым предметом в его поплывшем мире. — Ушел оттуда. Лилии... они пахнут смертью, Тася. Все они... пахнут фальшью.

Он попытался сделать шаг, но покачнулся, и мне пришлось подхватить его под локоть, проводя в крошечную кухню. Я усадила его на табурет, и Тимофей тут же ссутулился, роняя голову на руки. Вода с его волос капала прямо на мои расчеты на газете, расплываясь чернильными кляксами.

— Вы пьяны, Тимофей, — сказала я, стараясь придать голосу ту самую учительскую строгость, которая была моей единственной броней. — Уходите. Я сейчас вызову вам такси. Если вас увидит кто-то из соседей...

— Мне плевать на соседей! — он внезапно вскинул голову. — Мне плевать на отца, на Алю, на этот хаб... Мне на всё плевать, кроме того, что я здесь задыхаюсь.

Он рванул ворот рубашки, пуговица с мясом отлетела и покатилась по линолеуму.

— Пять месяцев, — он подался вперед, его горячее дыхание коснулось моей щеки. — Пять месяцев я учу эту чертову химию только ради того, чтобы вы на меня посмотрели. Не как на «кейс», не как на «Игнатьева». А как на человека. Вы хоть понимаете, что вы со мной сделали?

Его ладонь — горячая, обжигающая даже сквозь влагу — легла на мою руку, лежавшую на столе.

— Я люблю вас, Тася. С той самой секунды, когда вы вошли в класс и посмотрели на меня как на пустое место. Я не могу больше... Я сегодня там, на террасе, понял: если я сейчас не приеду сюда, я просто... я перестану существовать.

Я замерла. Внутри меня всё кричало: «Беги! Оттолкни его!». Но моё собственное тело предавало меня. В тесноте кухни, в этом тусклом свете, его присутствие ощущалось как мощное электромагнитное поле. Мне хотелось протянуть руку и убрать мокрый локон с его лба. Хотелось прижать его голову к своей груди и сказать, что всё будет хорошо. Что он не вещь. Что он живой.

Сердце колотилось в ребра так сильно, что я боялась — он услышит. Химия... та самая, про которую я читала лекции, сейчас происходила прямо здесь. Мои гормоны, мои чувства, моя подавленная женственность — всё это смешивалось в опасный коктейль.

Я посмотрела на его разбитую скулу, на дрожащие губы. Тимофей Игнатьев, хозяин жизни, сейчас был похож на брошенного щенка, который приполз к единственной двери, где его когда-то не погладили, но хотя бы заметили.

— Тим... — прошептала я, и его имя для него в моих устах прозвучало как выстрел.

Он дернулся ко мне, перехватывая вторую руку.

— Пожалуйста... Не прогоняй. Просто... дай мне подышать. Один вечер. Без ошейника. Я всё брошу. Я пойду работать, я...

И тут я увидела конверт с деньгами.

Маленький, помятый конверт на краю стола. Тридцать две тысячи рублей. Цена жизни моей матери.

Вспышка реальности была болезненной, как удар током.

Перед кем я стою? Перед мальчишкой, который устроил истерику в свой день рождения? Перед пьяным мажором, который завтра протрезвеет, вернется в свой особняк, наденет новые часы и забудет этот адрес как досадное недоразумение?

А что будет со мной? Если кто-то узнает? Алла Борисовна сотрет меня в порошок. Сергей Игнатьев уничтожит мою семью. Мама в Ржеве умрет, потому что я решила «подышать» вместе с его сыном.

Я — нищая учительница. Он — принц Твери. Между нами не химия. Между нами бездна, наполненная колючей проволокой и чужими трупами.

Я почувствовала, как внутри застывает лед. Та самая «стальная Ковалева», которую я так тщательно выращивала в себе, снова взяла штурвал.

Я резко вырвала руки из его хватки. Мое лицо превратилось в маску, которую не пробить даже пулей.

— Проспись, Игнатьев, — мой голос разрезал тишину кухни, как скальпель. — Ты хоть понимаешь, как жалко сейчас выглядишь?

Тимофей замер, его руки остались висеть в воздухе.

— Ты притащился сюда, в этот клоповник, воняющий старым жиром и безнадегой, чтобы что? Чтобы я тебя пожалела? Чтобы я погладила тебя по голове и сказала, какой ты бедный-несчастный в своем костюме за пять тысяч долларов?

Я встала, возвышаясь над ним.

— Ты для меня никто, Тимофей. Ты просто ошибка в классном журнале. Твои «чувства» — это обычный алкогольный бред и желание поиграть в «плохого парня». Ты поиграешь и уедешь в свой МГИМО, а я останусь разгребать ту грязь, которую ты притащил в мой дом на своих ботинках.

— Тася, я... — он попытался встать, но я указала пальцем на дверь.

— Не смей называть меня по имени! Для тебя я Таисия Ивановна. Избалованный мальчишка с кредиткой папы — вот кто ты. Тебе скучно? Иди развлекайся с Алевтиной. Она тебе под стать. А ко мне не смей приближаться. Ты мне противен, Игнатьев. Твоя слабость мне противна.

Я видела, как краска сходит с его лица. Он побелел так, что стали видны даже мелкие веснушки на переносице. В его глазах что-то разбилось. Громко. Окончательно.

— Противен? — повторил он бесцветным голосом.

— Именно. Уходи. Пока я не вызвала наряд и не сообщила твоему отцу, где находится его драгоценный наследник.

Тимофей медленно поднялся. Он казался теперь еще больше, чем когда вошел, но эта величина была какой-то мертвой. Он посмотрел на меня в последний раз — долго, страшно, словно запоминал черты врага.

— Я понял, — тихо сказал он. — Извините... Таисия Ивановна. Больше не побеспокою.

Он развернулся и пошел к выходу. Плечи его были опущены, походка — тяжелая, механическая. Я стояла на кухне, сжимая края столешницы так, что ногти впились в дерево.

Дверь в прихожей открылась и закрылась.

Глухой, окончательный звук.

Я стояла неподвижно несколько секунд, а потом мои ноги просто отказали. Я сползла по стенке прямо на холодный линолеум, обхватила колени руками и зарылась лицом в халат.

Снаружи, на лестничной клетке, послышался глухой удар — кажется, он ударил кулаком в стену. А потом наступила тишина. Такая страшная, что шум дождя показался мне криком.

Я сделала это. Я спасла свою маму. Я спасла свою работу. Я спасла его от его же глупости.

Но почему тогда мне казалось, что в этой маленькой кухне, на этом полу, только что умерла единственная настоящая часть моей души?

Я дышала рвано, вдыхая остатки его парфюма и запаха дождя, которые всё еще висели в воздухе. Реакция была завершена. Осадок выпал на дно. И этот осадок был горьким, как пепел моего собственного сердца.

По ту сторону двери затихали шаги. Мы оба сегодня совершили убийство. Он убил в себе мальчика. Я убила в себе женщину. И теперь между нами действительно была только химия — холодная, безжизненная и абсолютно необратимая.

Глава 9(Тимофей)

(от лица Тимофея)

Воскресное солнце пробивалось сквозь плотные шторы моей спальни, как хирургический лазер — прицельно, безжалостно и прямо в воспаленный мозг. Я открыл глаза и тут же зажмурился от резкой вспышки боли в висках. Во рту застыл привкус жженой меди и того самого дешевого виски, который вчера казался мне единственным спасением.

Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться, потому что каждый вдох отдавался в голове глухим ударом молота. В памяти всплывали обрывки вчерашнего кошмара: лилии в холле, перекошенное лицо Алефтины, холодный взгляд отца и... она.

Таисия.

Воспоминания о её квартире накатили удушающей волной. Я видел её в тусклом свете кухонной лампы — маленькую, в нелепом халате, с мокрыми от моего присутствия глазами. И я слышал её голос. Он звучал в моей голове так отчетливо, будто она стояла сейчас рядом и продолжала вбивать гвозди в мою гордость.

«Проспись, Игнатьев... Ты для меня никто... Мальчишка с папиной кредиткой».

Я со стоном перевернулся на живот, зарываясь лицом в подушку, пахнущую прачечной и безнадегой. Каждое её слово вчера резало по живому, но сегодня, в трезвом и беспощадном свете утра, эти слова превратились в клеймо. Она не просто меня прогнала. Она поставила мне диагноз.

Я попытался опереться на руки, чтобы сесть, и зашипел от боли. Правая кисть распухла, костяшки превратились в одно сплошное кровавое месиво. Память милостиво подкинула кадр: мой кулак, с размаху влетающий в бетонную стену её подъезда. Глупая, пацанская выходка. Еще одно доказательство моей «зрелости».

Костюм от Тома Форда — символ моей принадлежности к высшей лиге — валялся на полу бесформенной грязной кучей. Брюки в засохшей грязи, рубашка без пуговиц. Пять тысяч долларов, превращенные в мусор за одну ночь. Отец бы сказал, что это плохая инвестиция. Таисия бы сказала, что это и есть моё истинное лицо.

Кое-как я поднялся и дошел до ванной. Каждое движение стоило колоссальных усилий. Глядя в зеркало, я едва узнал парня, который смотрел на меня в ответ. Опухшее лицо, кровоподтек на скуле, глаза, в которых не осталось ничего от того самоуверенного мажора, который еще неделю назад считал, что мир лежит у его ног.

— Жалкий, — прохрипел я собственному отражению. Голос был чужим.

Я включил душ. Ледяная вода ударила по плечам, заставляя легкие сжаться в спазме. Я не стал настраивать температуру. Мне нужно было это наказание. Я стоял под колючими струями, чувствуя, как оцепенение медленно отступает, сменяясь жгучим, яростным осознанием.

Она была права. Во всём.

Я приполз к ней, размазывая сопли и требуя любви только потому, что у меня случилась истерика. Я хотел, чтобы она меня спасла, но сам не стоил и ломаного гроша. Весь мой мир был построен отцом. Мои часы, моя машина, моё будущее в МГИМО — всё это было просто золотым напылением на куске дешевого пластика. Без кредитки отца я действительно был никем. Нулем. Инертным газом, как она и говорила в самый первый день.