Между нами химия.

Я остановилась в двух шагах от них. Запах тяжелых духов Алефтины смешивался с ароматом кожи и дорогого парфюма Тимофея.

— Вы сейчас очень похожи на такую щелочь, — я посмотрела ей прямо в глаза, игнорируя её ярость. — Много шума, много претензий на едкость, но в сухом остатке — абсолютная пустота. Дешевая реакция на дорогом фоне. Думаете, ярко-красная помада и висение на шее у парня добавят вам веса? В химии это называется «примесью». Она лишь портит чистоту состава.

Алефтина открыла рот, хватая воздухом, как рыба. Её лицо начало покрываться некрасивыми пятнами.

— Ты... ты как смеешь... нищебродка! Да ты знаешь, кто мой отец?!

— Знаю, — я перевела взгляд на Тимофея. — А еще я знаю, Игнатьев, что вы считаете себя универсальным растворителем. Думаете, что в вашем присутствии все должны менять структуру, подстраиваться, исчезать. Но будьте осторожны. В химии есть вещества, которые кажутся инертными, пока не встретят катализатор. А есть те, что просто поглощают растворитель без остатка. Вы рискуете просто... раствориться в этой посредственности, которую так активно к себе прижимаете.

Тимофей медленно, очень медленно убрал руки Алефтины со своей шеи. Он встал. Его рост всегда сбивал меня с толку, заставляя задирать голову, но сейчас я стояла прямо.

— Ты закончила, Таисия Ивановна? — спросил он. В его голосе не было привычного издевательства. Он звучал низко, почти опасно.

— На сегодня — да. Урок окончен. Вы свободны.

Алефтина, всхлипнув от ярости, схватила свою сумку.

— Ты за это ответишь! Тетя Алла узнает об этом сегодня же! Ты вылетишь отсюда с волчьим билетом, в свой Ржев навозы разгребать поедешь! Тим, идем!

Она рванула к выходу, ожидая, что он последует за ней. Но Тимофей не шелохнулся. Он стоял у своей парты, глядя на меня так, словно видел впервые.

Весь класс уже вымелся в коридор, привлеченный скандалом, и мы остались вдвоем среди запаха йода и тишины, которая больше не казалась музейной. Она была живой, вибрирующей.

Тим сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя сердце забилось где-то в горле. Он остановился так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от его тела.

— Дешевая щелочь? — повторил он негромко. — Осадок? Посредственность?

Он склонил голову набок, изучая моё лицо. Его взгляд медленно скользнул по моим губам, задержался на очках и вернулся к глазам. В этих темных омутах больше не было ленивого мажора. Там зажегся странный, холодный и в то же время обжигающий огонь. Это был интерес взрослого мужчины к женщине, которая посмела его не заметить. Которая посмела ударить по его самолюбию сильнее, чем кто-либо до этого.

— А ты колючая, химичка, — прошептал он. — Знаешь, что бывает с теми, кто слишком активно лезет в чужие химические связи?

— Происходит реакция замещения, Игнатьев, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя по спине бежали крупные мурашки. — Слабый элемент вытесняется более сильным.

— Вот именно, — он внезапно улыбнулся. Но это была не та улыбка, что раньше. Она была хищной. — Посмотрим, кто из нас окажется сильнее.

Он развернулся и вышел из класса, не оборачиваясь. Его походка была уверенной, почти победительской. А я осталась стоять у стола, чувствуя, как мелко дрожат колени.

Я победила в этом раунде. Я поставила Алефтину на место, я не дала Игнатьеву себя сломать. Но почему-то мне казалось, что я только что совершила самую страшную ошибку в своей жизни.

Алефтина объявила мне войну — это я могла пережить. Жалобы завучу, косые взгляды, сплетни — это было привычно. Но этот взгляд Тимофея... Тяжелый, обещающий, мужской. Он больше не хотел сорвать мой урок.

Он хотел сорвать с меня всё остальное.

Я посмотрела на свои руки. Они всё еще были в мелу. В голове набатом стучала одна мысль: реакция перешла в неконтролируемую фазу. И я, кажется, только что сама подлила масла в огонь, который собирался меня сжечь.

Глава 4(Тимофей)

(от лица Тимофея)

Запах хлора и застарелого спирта в лаборантской всегда казался мне запахом безнадеги, но сегодня он буквально въедался под кожу. Я методично, до скрипа, оттирал штативы от налета, чувствуя, как внутри закипает глухое, злое раздражение.

Игнатьев. С щеткой в руках. В узкой конуре за доской, где даже окна закрашены масляной краской наполовину. Если бы отец увидел меня сейчас, он бы, наверное, долго смеялся, а потом просто стер бы эту школу с лица земли вместе с её принципиальной химичкой.

Но отец не видел. А я почему-то не звонил ему. Было в этом что-то... унизительное и одновременно азартное. Ковалева думала, что наказывает меня, заставляя выполнять работу технички, но она не понимала одного: я остался здесь только потому, что сам так решил. Мне хотелось посмотреть, как она будет вести себя без свидетелей. Без тридцати пар глаз, перед которыми она так эффектно выставила Алефтину «дешевой щелочью».

Дверь в лаборантскую открылась с тихим вздохом. Я не обернулся, продолжая возить губкой по металлу, но по позвоночнику пробежал ток. Она вошла.

В тесном пространстве между высокими шкафами, забитыми реактивами, её присутствие ощущалось физически. Таисия Ивановна не спешила начинать разговор. Я слышал, как она поставила на стол тяжелую стопку тетрадей, как щелкнул выключатель дополнительной лампы над мойкой.

— Игнатьев, вы еще здесь? — её голос прозвучал сухо, по-деловому. — Я думала, вы сбежите через десять минут после звонка.

Я медленно повернулся, вытирая руки грязной тряпкой.

— И лишить вас удовольствия посмотреть на мой триумфальный труд? — я прислонился плечом к стеллажу, намеренно уменьшая и без того мизерное расстояние между нами. — Вы плохо меня знаете, Таисия Ивановна. Я всегда довожу дело до конца. Особенно, если меня просят.

Она стояла у раковины, спиной ко мне. Её синий жакет, который я в первой главе назвал «дешевым», в полумраке лаборантской казался почти черным. Она начала наполнять одну из колб водой, и шум крана стал единственным звуком, разбавляющим тишину.

Я сделал шаг вперед. Еще один. Пока не оказался почти за её спиной. Здесь, в этой узкой щели между шкафом и столом, её строгость выглядела... нелепо. Она была маленькой. Гораздо меньше, чем казалась у доски.

— А вы смелая, — произнес я, понизив голос. — Так дерзко осадить племянницу завуча... Вы ведь понимаете, что Алла Борисовна не оставит это просто так? В этой гимназии не любят тех, кто пытается менять правила. Здесь учителя обычно... тише. И живут дольше.

Она не вздрогнула. По крайней мере, внешне.

— Я пришла сюда учить химии, а не участвовать в дворцовых переворотах, Игнатьев, — ответила она, не оборачиваясь. — А правила... они для всех. Даже для тех, у кого часы стоят больше, чем всё оборудование в этом кабинете.

— О, вы заметили часы? — я усмехнулся, сокращая дистанцию до критической. Теперь я чувствовал исходящее от неё тепло. — А я думал, вы смотрите только в таблицу Менделеева. Знаете, в чем ваша проблема, Ковалева? Вы пытаетесь быть стальной. Но сталь — это сплав. И у него тоже есть точка плавления. Мне вот очень интересно, когда вы сломаетесь. Завтра? Через неделю? Когда папа Алефтины придет к директору?

Я специально навис над ней, упираясь ладонью в край стола рядом с её рукой. Я хотел, чтобы она почувствовала угрозу. Чтобы её маска профессионального безразличия наконец треснула.

Я потянулся к верхней полке, якобы за коробкой с индикаторами. Моя грудь почти коснулась её плеча. Я замер в этом положении, вынуждая её либо оттолкнуть меня, либо признать моё превосходство.

И вот тут что-то пошло не так.

Я смотрел вниз, на её руки. Таисия держала колбу под струей воды. И вдруг я увидел это. Её тонкие, длинные пальцы, которые так уверенно держали мел на уроке, теперь мелко, почти незаметно дрожали. Тонкое стекло пробирки едва не выскользнуло из её ладони, чиркнув по краю раковины.

Она не была стальной. Она была натянута, как струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Этот диссонанс ударил меня под дых сильнее, чем любая её колкая фраза. Я ожидал увидеть страх, гнев, возмущение. Но увидел... изможденность. Под слоями этой синей шерсти скрывался человек, который просто держался из последних сил.

Забыв о коробке, я невольно присмотрелся. С этого расстояния я видел то, чего не замечал в классе. Её очки чуть сползли, и за линзами виднелись тени под глазами. А еще... запах.

Я ожидал чего угодно: едкого запаха мела, хлорки или тяжелых духов, которыми обливаются женщины, пытающиеся казаться статуснее. Но от Таисии пахло иначе. Это был запах октябрьского дождя, свежевыстиранного белья и какого-то простого мыла. Чистый, почти интимный запах, который совершенно не вязался с её образом «железной леди».

Мой взгляд переместился на её шею. Волосы были заколоты так туго, что несколько каштановых локонов выбились, путаясь у самого основания черепа. Там, на бледной коже, я увидел пульсирующую жилку. Бешеная, сумасшедшая пульсация. Она боялась меня? Или просто ненавидела так сильно?

В этот момент Таисия резко выключила воду. Шум прекратился, и тишина в лаборантской стала оглушительной.

Она повернулась ко мне так быстро, что я не успел отстраниться. Мы оказались лицом к лицу. Нос к носу. Я видел каждую ворсинку на её жакете, видел свои отражения в её очках.

— Вы закончили со штативами, Игнатьев? — её голос сел, стал хриплым, потеряв свою учительскую уверенность.

Я должен был что-то ответить. Должен был сострить, напомнить ей, кто здесь власть, нажать на её слабое место. Но слова застряли в горле. В её глазах, которые сейчас были совсем близко, не было педагогического гнева. Там была такая глубокая, бесконечная усталость и какая-то запрятанная боль, что мне внезапно стало не по себе.

На секунду строгий синий костюм перестал существовать. Перед собой я видел просто девушку. Невероятно красивую в своей беззащитности, хрупкую, как то самое лабораторное стекло, которое она так бережно мыла. И от этой красоты, пробившейся сквозь броню, у меня в животе что-то неприятно сжалось.

Это было не то желание, к которому я привык с Алефтиной или другими девчонками из нашей тусовки. Это было что-то сырое, первобытное и пугающее. Тяга, которую я не мог контролировать.

Я почувствовал, как мои пальцы на столе самовольно дернулись, желая коснуться этой пульсирующей жилки на её шее. Чтобы проверить — она настоящая? Или это всё тоже часть какой-то сложной химической формулы?

— Вы свободны, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Идите домой.

Я отступил первым. Резко, почти рывком, словно обжегся об открытую горелку. Воздуха в лаборантской внезапно стало катастрофически мало.

— Конечно, Таисия Ивановна, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё полыхало. — Не буду заставлять вас любоваться мной дольше положенного. Уверен, у вас есть дела поважнее. Например... полистать учебник по технике безопасности. Вы сегодня какая-то... рассеянная.

Я схватил свою куртку со стула в классе и почти выбежал в коридор.

Холодный октябрьский воздух Твери ударил в лицо, но не помог. Я шел к своей машине, а перед глазами всё стояли эти дрожащие пальцы и выбившийся локон.

Я пришел туда, чтобы уничтожить её авторитет. Чтобы показать ей, что её правила — мусор. Но почему-то сейчас я чувствовал себя проигравшим. Моё привычное равновесие, моя уверенность в том, что мир — это просто набор понятных элементов, пошатнулись.

«Что с тобой, Игнатьев?» — я с силой ударил ладонью по рулю, когда сел в салон.

Это просто учительница. Обычная провинциальная девчонка в плохом костюме.

Но почему тогда моё сердце колотилось так, будто я только что пережил мощный взрыв в лаборатории, где катализатором стала обычная свежесть октябрьского дождя?

Реакция пошла не по плану. И самое страшное — я уже не был уверен, что хочу её остановить.

Глава 5

Тяжелые кованые ворота гимназии захлопнулись за моей спиной с сухим, окончательным щелчком. Этот звук всегда действовал на меня как сигнал к окончанию спектакля: маска строгой Таисии Ивановны дала трещину, и сквозь нее начала просачиваться обычная, до смерти уставшая Тася.

Дождь, который в лаборантской казался лишь уютным шумом за стеклом, здесь, на улице, превратился в ледяное крошево. Я проводила взглядом огромный черный внедорожник с узнаваемыми номерами — Игнатьев-старший прислал за сыном водителя. Машина бесшумно разрезала глубокую лужу, обдав мои туфли веером грязной жижи, и скрылась в сумерках Твери. Там, за тонированными стеклами, был другой мир. Мир, где не считают копейки до зарплаты и не знают, как пахнет в очередях государственных поликлиник.

Я поплотнее запахнула пальто, которое после тепла школы казалось сделанным из папиросной бумаги. До остановки пришлось идти почти десять минут, хлюпая промокшей кожей по разбитому асфальту.

Маршрутка пришла переполненной. Я втиснулась между грузным мужчиной в пахнущей табаком куртке и женщиной с огромными пакетами. Окна были плотно задраены и запотели от дыхания десятков людей, внутри стоял густой, липкий запах мокрой шерсти и чужой усталости. Я вцепилась в поручень, прижимая к животу сумку с тетрадями одиннадцатого «А». Эти тетради были моим пропуском в жизнь, моей гарантией того, что завтра у мамы будут лекарства.

В какой-то момент, когда маршрутку тряхнуло на выбоине, я почувствовала на своем плече фантомное давление. Перед глазами вспыхнула сцена из лаборантской: близость Тимофея, его тяжелый взгляд, направленный на мою шею, и этот пугающий, животный магнетизм. Я почти физически ощутила его запах — смесь дорогого одеколона и свежего ветра.

«Прекрати», — приказала я себе, больно прикусив губу. — «Он просто избалованный мальчишка. Маленький монстр, который почуял твою слабость».

Мой дом на окраине города встретил меня щербатыми ступенями подъезда и неработающим лифтом. Поднимаясь на четвертый этаж, я слушала, как за дверями соседей кричат дети и гремит посуда. В моей съемной однушке стояла тишина — гулкая и холодная, как в склепе.

Я не стала включать свет в прихожей. В слабом сиянии уличного фонаря я стянула жакет, который за день стал казаться неподъемным панцирем. Бросила его на вешалку. Пальцы, всё еще хранившие память о ледяной воде в лаборантской, с трудом справились со шпильками. Когда последняя заколка упала на комод, волосы тяжелой волной рассыпались по плечам. Корни ныли от напряжения, и эта тупая боль была единственным честным чувством за весь день.

Телефон в сумке завибрировал. Сердце пропустило удар — я боялась, что это из школы. Что Алла Борисовна всё-таки решила меня уволить после выходки с Алефтиной. Но на экране светилось «Мама».

Я глубоко вдохнула, расправляя плечи, и нажала на кнопку.

— Да, мам? Привет.

— Тасенька... — голос матери был тонким, как надорванная нить. — Ты не занята? У тебя голос такой... замученный. Опять допоздна в своей химии копаешься?

— Всё хорошо, мам, просто работы много, — я заставила себя улыбнуться, хотя в темноте этого никто не видел. Голос должен был звучать уверенно, «учительски». — Как ты? Давление измеряла?

Мама зашлась в коротком, сухом кашле, который она явно пыталась подавить ладонью. Этот звук отозвался во мне физической болью.

— Измеряла, деточка. Врач приходил, из районной. Сказал, что квоту на операцию в Твери опять отодвинули. Говорит, министерство списки пересматривает. А лекарства те, импортные... в аптеке сказали, цена выросла почти вдвое. Я вот думаю, может, не надо их? Травками обойдусь...

— Нет! — почти выкрикнула я, сжимая трубку так, что побелели костяшки. — Никаких травок, мама. Я всё оплачу. Мне в гимназии премию пообещали за классное руководство. Хватит и на таблетки, и на частную клинику в Москве. Ты только пей всё, что доктор прописал. Обещаешь?

— Обещаю, родная. Ты там только... не надорвись.

Когда связь прервалась, я еще долго стояла, глядя в окно на серые коробки многоэтажек. Ставки в моей игре с Игнатьевым только что выросли до небес. У меня не было права на гордость. У меня не было права ставить его на место, если это грозило увольнением. Любая жалоба его отца, любая истерика Алефтины — и мама в Ржеве просто не доживет до весны.

Я пошла на кухню, набрала в чайник воды. Руки снова начали дрожать. Те самые руки, которые Тимофей рассматривал сегодня в лаборантской.

Что он увидел тогда? Мою нищету? Мой страх? Или он почувствовал то же самое, что и я — эту дикую, неправильную искру, которая проскочила между нами в тесноте между шкафами?

Я вспомнила, как он навис надо мной. Его лицо было так близко, что я видела темные крапинки в глубине его зрачков. Он не вел себя как ученик. В тот момент он был мужчиной — опасным, сильным и прекрасно знающим, какую власть он имеет надо мной.

«Он — сын Сергея Игнатьева», — напомнила я себе, насыпая в чашку самый дешевый чай. — «Он человек, который может стереть тебя в порошок одним телефонным звонком. Для него ты — забава. Лабораторная мышь, которой он решил оторвать лапки, чтобы посмотреть, как она будет дергаться».

Я ушла в ванную и включила воду на полную мощность. Старый кран гудел и плевался ржавчиной, но мне нужен был этот шум. Я залезла в ванну прямо под холодные струи душа, не раздеваясь, и только тогда позволила себе заплакать. Беззвучно, содрогаясь всем телом. Это были не слезы обиды. Это был выплеск того колоссального, раздавливающего напряжения, которое я копила с самого утра.

Я плакала оттого, что мне страшно. Страшно за маму. Страшно потерять работу. И — самое ужасное — мне было страшно оттого, что в той лаборантской, когда Тимофей стоял в миллиметре от меня, мне на мгновение захотелось, чтобы он не отступал.

Когда вода стала совсем ледяной, я выбралась из ванны. Мокрая одежда липла к телу, напоминая о том, как зыбка моя защита. Я переоделась в старый фланелевый халат, вытерла волосы и села за стол. Нужно было работать.

Я открыла стопку тетрадей. Тетрадь Тимофея лежала сверху, словно издевка.

Я снова посмотрела на его рисунок — сердце в клетке из формул. В классе это казалось наглостью, но сейчас, в тишине моей одинокой квартиры, в этом наброске виделось что-то иное. Одиночество? Протест?

Я знала, что по факту там должна стоять двойка. Задание не выполнено. Тема проигнорирована. Но перед глазами встало лицо Аллы Борисовны и её слова о том, что Игнатьев — это константа.

Я долго держала красную ручку над бумагой. Кончик пера дрожал. Если я поставлю ему то, что он заслужил, завтра я буду стоять на ковре у директора. А послезавтра — собирать вещи.

Стиснув зубы так, что заболели скулы, я вывела размашистую «четверку». Моя первая сделка с совестью. Мой первый взнос в фонд спасения мамы. Рядом я написала мелким почерком: «Рисунок выполнен талантливо, но химия не терпит метафор. В следующий раз жду решение уравнений».

Я закрыла тетрадь и погасила лампу. В темноте комнаты я чувствовала себя заложницей. Заложницей обстоятельств, чужих денег и собственного тела, которое так не вовремя решило вспомнить запах кожи своего главного врага.

Завтра мне снова нужно будет застегнуть все пуговицы, надеть очки и войти в класс с высоко поднятой головой. Но я уже знала: сталь Ковалевой дала трещину. И в эту трещину, как ядовитый газ, медленно проникал Тимофей Игнатьев, отравляя мою жизнь и лишая меня последнего — права на честную ненависть.

Я уснула, свернувшись калачиком под тонким одеялом, а в голове всё крутилась одна и та же формула. Формула выживания, в которой я была всего лишь переменной, стремящейся к нулю. И этот ноль пах дождем, синим циферблатом дорогих часов и неминуемой катастрофой.

Глава 6(Тимофей)

(от лица Тимофея)

Апрельское солнце в Твери не ласкало — оно слепило, отражаясь от панорамных окон элитного фитнес-клуба и выжигая сетчатку. Я ненавидел это время года. Время перемен, когда всё вокруг начинает течь, плавиться и менять форму, напоминая мне о том, что я сам застрял в агрессивном растворе чужих ожиданий.

Сто сорок килограммов на грифе штанги казались издевательски легкими. Я чувствовал, как металл впивается в ладони, как под кожей надуваются вены, готовые лопнуть от давления.

Раз. Грудь горит.

Два. Мышцы молят о пощаде.

Три.

Перед глазами снова всплыло её лицо. Не нынешнее — застывшее, как посмертная маска, за кафедрой, а то, из октября. В лаборантской. Взъерошенный каштановый локон, едва заметная пульсирующая жилка на шее и запах октябрьского дождя. Пять месяцев прошло. Пять чертовых месяцев я пытался вытравить этот запах из памяти, заменяя его литрами дорогого алкоголя и ароматами случайных девчонок, но всё, чего я добился — это идеальное знание органической химии.

Я поставил штангу на стойки с оглушительным лязгом. Тяжело дыша, сел на скамью и накрыл голову полотенцем. Темнота за ним не помогала. Там, во внутреннем кинотеатре, крутили один и тот же фильм: её рука, исправляющая «двойку» на «четверку» в моей тетради. Тот ровный, почти каллиграфический почерк: «Химия не терпит метафор».

Она ошиблась. Химия только из них и состоит.

— Тим, ты так скоро штангу пополам перекусишь, — Богдан, вытирая лицо, плюхнулся на соседнюю скамью. — Сбавь обороты. Мы сюда пришли мышцы качать, а не демонов выгуливать.

Я промолчал, стягивая полотенце. Богдан был единственным, кто видел меня без маски «наследника империи». Мы дружили с первого класса, когда наши отцы еще только делили первый хаб в порту. Он был проще, легче и гораздо умнее, чем хотел казаться.

Богдан потянулся к моему спортивному дневнику, который валялся на полу. Я не успел его перехватить.

— Так, посмотрим... Жим лежа, приседания... Ого, — Богдан присвистнул, рассматривая поля страницы. — Игнатьев, это что, бензольные кольца? Ты серьезно? Ты на тренировке рисуешь структурные формулы алканов?

— Отдай, — я вырвал блокнот. — Просто запоминаю. Скоро экзамены.

— Экзамены? Кому ты врешь? — Богдан рассмеялся, но в глазах его не было веселья. — Твой отец уже купил тебе место в МГИМО. Ты можешь на ЕГЭ хоть крестики-нолики рисовать. Тим, ты поплыл. Посмотри на себя. Половина девчонок города ждет, когда ты просто посмотришь в их сторону, а ты всю зиму ведешь себя как монах-схоласт. Все разговоры сводятся к химии. Даже когда мы в клубе, ты пялишься в стакан так, будто пытаешься вычислить плотность спирта.

— Она меня бесит, — процедил я, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. — Понимаешь? Она ходит в своем этом дурацком синем жакете, смотрит сквозь меня, как через пустое место. Я для неё — просто «Игнатьев». Поверхностный элемент.

— Она тебя не бесит, друг. Она тебя сводит с ума, — Богдан посерьезнел. — Но мой тебе совет: завязывай. Это не Аля Рудина, которую можно купить новым айфоном. Ковалева — это другой мир. Провинциальный, принципиальный и колючий. Ты её не сломаешь, а вот сам обломаешь зубы так, что твой старик потом не соберет.

Договорить он не успел. Атмосфера в VIP-зале изменилась мгновенно, словно кто-то выкачал из помещения весь кислород и заменил его жидким азотом. Богдан выпрямился, его лицо приобрело привычное выражение вежливой маски.

Я медленно повернул голову. По проходу, неспешно и уверенно, шел мой отец.

Сергей Владимирович Игнатьев никогда не носил спортивную форму. Даже здесь, в спортзале, он был в темно-сером костюме-тройке, который сидел на нем как броня. Его присутствие подавляло. Он был как застывший кусок гранита — холодный, непоколебимый и смертельно опасный.

Богдан кивнул и, пробормотав что-то про еще один подход, испарился. Я остался один на один с человеком, чью фамилию я носил как клеймо.

— Ты прибавил в весе, — отец остановился в двух шагах, рассматривая меня так, словно я был перспективным активом в его портфеле. — Хорошо. Мужчина должен выглядеть внушительно. Но твои показатели в школе меня беспокоят меньше, чем твое поведение.

Я поднялся, вытирая руки полотенцем. Мы были почти одного роста, но я всё еще чувствовал себя перед ним подростком, которого поймали на краже яблок.

— Я учусь, отец. Химия, биология...

— Химия? — он усмехнулся, и эта улыбка была холоднее айсберга. — Твое увлечение этим предметом стало слишком заметным. Мне звонила Алла Борисовна. Говорит, ты стал... усидчивым. Но при этом игнорируешь Александру.

— Алефтину, — поправил я сквозь зубы.

— Неважно. В субботу тебе исполняется восемнадцать. Это важный рубеж. Не для тебя — для семьи. Я устраиваю прием в загородном доме. Приедут Рудины, Колосовы, губернатор. Ты должен быть безупречен.

Он подошел ближе и поправил воротник моей футболки. Его пальцы были сухими и холодными.

— Семья Рудиных — наши стратегические партнеры. Мы запускаем логистический терминал, и этот союз должен быть закреплен не только бумагами. Ты будешь весь вечер рядом с Алевтиной. Она — твоя будущая жена, Тимофей. Это решенный вопрос. После МГИМО вы поженитесь. Это надежная инвестиция в наше общее будущее.