Яд гадюки. Доктор для моей дочки.

Я замерла с иголкой в руке. Егор напрягся, его пальцы вцепились в колено.

Мансур положил руки ей на плечи. Его пальцы, сильные и тренированные, начали медленно разминать ткань её бархатного бомбера. Катя прикрыла глаза и издала тихий, гортанный звук — то ли вздох, то ли стон.

— Боже, Мансур… у тебя золотые руки, — прошептала она, откидывая голову назад, почти касаясь его живота.

— Это не руки, это опыт, — самодовольно отозвался он, продолжая массаж. Его большие пальцы скользнули к её шее, задерживаясь там дольше, чем требовала «техника расслабления».

В костре с треском лопнуло полено, рассыпав сноп искр.

— Мансур, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно, — ужин готов. Оставь Катю в покое, ей нужно поесть.

— Да ладно тебе, Лис! — он даже не обернулся. — Человек страдает, я просто помогаю. Егор, ты не против, что я твою жену в порядок привожу?

— Если ей нравится, — Егор произнес это так холодно, что, казалось, пламя костра должно было погаснуть. — Катя всегда любила, когда ею занимаются профессионалы.

Я закончила с рюкзаком и протянула его Егору.

— Готово. Будет держать крепче нового.

— Спасибо, Лиза. Вы спасли мой рюкзак, — он сделал ударение на слове «рюкзак».

Мы ели в странной, тягучей тишине, которую изредка разрывал неуместный смех Кати. Мансур подкладывал ей лучшие куски, а она делилась с ним своим вином. Они создали вокруг себя невидимый кокон, из которого мы с Егором и Алисой были безжалостно выброшены.

Алиса в конце концов уснула прямо у отца на руках. Егор осторожно поднялся.

— Пойду уложу её. Спасибо за ужин, Лиза.

Я осталась сидеть у огня. Мансур и Катя уже обсуждали какие-то «энергетические воронки» в Архызе.

— Мансур, я пойду спать, — сказала я, поднимаясь. — Завтра переход будет сложнее.

— Да-да, иди, Лисёнок, я еще посижу, подышу воздухом. Тут такая энергетика… просто космос!

Я зашла в палатку, разделась и нырнула в спальник. Но сон не шел. Через тонкий нейлон я слышала их голоса. Они стали тише, интимнее. Смех Кати превратился в шепот.

«Это просто горы, — убеждала я себя, глядя в темноту. — Здесь всё обостряется. Он просто тренер, он привык трогать людей. Она просто скучающая москвичка».

Но мое сердце, мой самый точный диагностический прибор, не обманывало. Оно колотилось мелко и часто, предвещая катастрофу.

Через полчаса Мансур залез в палатку. От него пахло вином и чужими духами — сладкими, приторными, с нотками ванили. Катин запах.

— Спишь? — шепотом спросил он.

Я не ответила, притворившись спящей. Он завозился, укладываясь, и я почувствовала, как он достал телефон. Экран вспыхнул, освещая его лицо — сосредоточенное, с блуждающей улыбкой. Он быстро что-то печатал. Кому? Кате, которая лежала в трех метрах от нас в другой палатке?

Я зажмурилась. Воздух в палатке стал невыносимо тяжелым, как перед грозой. Я знала, что завтра всё изменится. Горы не прощают лжи, они выплевывают её наружу, как лишние камни.

Где-то далеко в лесу ухнула сова, и этот звук показался мне сигналом к началу конца. Яд уже был впрыснут в наши жизни, и противоядия у меня, при всей моей огромной аптечке, не было.

Глава 4(Егор)

(от лица Егора)

Я привык доверять цифрам, эпюрам напряжений и законам физики. Если сталь качественная, она выдержит расчетный вес. Если бетон марки М500 уложили правильно, он не даст трещину через год. С людьми сложнее. В проектировании мостов есть такое понятие — скрытый дефект. Это когда снаружи всё выглядит надежно, но внутри материала уже ползет микроскопическая каверна, которая рано или поздно приведет к обрушению всей секции.

Глядя на то, как Лиза зашивает мой рюкзак, я думал о том, что она — самый качественный материал, который я встречал за последние годы.

Свет костра плясал на её лице, выхватывая сосредоточенную морщинку между бровями. Она не пыталась казаться красивой. Она не поправляла прядь, упавшую на глаза, не следила за тем, как выглядит её профиль в оранжевых отсветах пламени. Она просто делала дело. Точно, экономно, без единого лишнего движения. Игла ныряла в плотную ткань, нить натягивалась с сухим звуком — и это было чертовски красиво.

Настоящая, функциональная красота. В ней было столько же правды, сколько в хорошо спроектированной арке: ничего лишнего, только то, что позволяет конструкции стоять.

— Держите, Егор. Теперь на этом шве можно танки буксировать.

Она протянула мне рюкзак. Я перехватил его, намеренно коснувшись её пальцев. Кожа была прохладной и чуть шероховатой, никакой липкости от кремов, которыми Катя мазалась по пять раз в день. Лиза посмотрела на меня — прямо, без кокетства, с каким-то спокойным вызовом. В этом взгляде я прочитал: «Я знаю, что ты видишь. И я знаю, что тебе тоже тошно».

— Спасибо, Лиза. В наше время мало кто умеет что-то чинить. Обычно просто выбрасывают.

— У врачей другая профдеформация, — она чуть заметно улыбнулась. — Мы до последнего верим в регенерацию.

Я перевел взгляд на «декоративную» часть нашего лагеря. Мансур в этот момент напоминал павлина в брачный период. Он сидел слишком близко к моей жене, его плечо почти касалось её колена. Он что-то вкрадчиво объяснял Кате, жестикулируя так, чтобы бицепсы под лонгсливом играли при каждом движении.

— Смотри, Катрин, вот здесь, под затылочным бугром, скапливается весь городской негатив, — вещал он, и его голос в тишине гор казался мне звуком пенопласта по стеклу. — Дай я покажу…

Его пальцы скользнули по шее Кати. Моя жена томно прикрыла глаза, откидывая голову. Она буквально впитывала это внимание. Для неё Мансур был идеальным аксессуаром — ярким, пафосным, говорящим именно те слова, которые она хотела слышать. «Энергетические потоки», «вибрации», «свобода духа»…

Брезгливость. Это было единственное, что я чувствовал. Не ревность. Когда видишь, как кто-то пытается заменить стальную балку куском дешевого, крашеного пластика, испытываешь не гнев, а профессиональное отторжение. Они были сделаны из одного материала. Пустотелые, глянцевые, нуждающиеся в постоянном подтверждении своей значимости через чужие взгляды.

Я посмотрел на Лизу. Она отвернулась, подкладывая Алисе под голову свернутую куртку. В этом жесте было столько тихой, естественной заботы, что у меня перехватило горло. Катя за весь вечер ни разу не спросила дочь, не замерзла ли та. Она была слишком занята своим «лимфодренажем».

— Алиса, — позвал я негромко. — Пойдем в палатку. Пора спать.

— Еще минутку, пап… Лиза рассказывает про звезды.

— Завтра дослушаешь. Нам рано вставать.

Я подхватил дочь на руки. Она была легкой, пахла костром и горным ветром. Проходя мимо Кати и Мансура, я даже не замедлил шаг. Катя едва приоткрыла один глаз:

— Ой, уже? Ну, иди, Егор. Я еще посижу, Мансур говорит, что сейчас начнется самый мощный энергетический пик.

— Главное, чтобы твой пик не мешал ребенку спать, — бросил я через плечо.

В палатке было душно. Я уложил Алису, поправил её спальник и долго сидел в темноте, слушая, как снаружи Мансур рассуждает о «точках самопознания».

Катя залезла в палатку через сорок минут. От неё пахло вином и приторно-сладким мужским парфюмом — Мансур явно не жалел одеколона. Она возилась в темноте, задевая меня локтями, и от каждого её движения веяло каким-то мелким, суетливым обманом.

— Ты чего не спишь? — шепотом спросила она, пытаясь найти свою подушку.

— Думаю о том, сколько еще мы будем играть в эту семью, Катя.

— Ой, только не начинай свои нудные лекции! — она фыркнула, и я почти физически ощутил её раздражение. — Мансур — нормальный человек, позитивный. Он, в отличие от тебя, умеет наслаждаться моментом. А ты как памятник самому себе. Вечно что-то проектируешь, вечно недоволен.

— Я проектирую вещи, которые не должны рушиться, — ответил я, глядя в черный потолок палатки. — А ты строишь декорации из песка. Ты понимаешь, что этот парень — пустышка? Обычный фитнес-тренер, который живет за счет таких, как ты, или как Лиза.

— Ты просто завидуешь его форме! И вообще, он мне ничего не продает. Он… он просто глубокий человек.

Я закрыл глаза. Спорить было бесполезно. Катя была потребителем иллюзий. Ей не нужен был мост, ей нужна была радуга, нарисованная на картоне.

Утро третьего дня встретило нас сыростью. Туман лизал склоны гор, заглатывая верхушки сосен. Я вышел из палатки первым. Трава была седой от росы, и холод мгновенно забрался под куртку.

Лиза уже была на ногах. Она стояла у камня, на котором была разложена её аптечка. Она проверяла ампулы, пересчитывала шприцы, методично укладывая всё в стерильные боксы. В этом её утреннем ритуале было что-то религиозное. Она готовилась к войне, хотя вокруг был мир.

— Доброе утро, — сказал я, подходя ближе.

Она обернулась. Под глазами залегли тени, лицо казалось бледным в сером свете рассвета.

— Утро добрым не бывает, Егор. Особенно когда понимаешь, что впереди самый сложный участок.

— Вы о тропе или о чем-то другом?

Лиза медленно закрыла сумку, щелкнув замками.

— Обо всём сразу. Воздух тяжелый. Видите, как туман ложится? Будет гроза или резкая смена давления. В такие дни все трещины становятся глубже.

Она посмотрела на нашу палатку, потом на свою. Мансур и Катя еще спали, и эта их спячка казалась мне затишьем перед обрушением конструкции.

— Я помогу вам с вещами, — предложил я. — Мансур, я так понимаю, выйдет последним.

— Он выйдет идеальным, — горько усмехнулась Лиза. — А я выйду готовой. Спасибо, Егор. Ваша помощь… она очень кстати.

Мы собирали лагерь почти в полном молчании. Это было то самое рабочеемолчание, когда не нужно объяснять, зачем ты берешь этот колышек или почему сворачиваешь тент именно так. Мы были двумя инженерами на объекте, который вот-вот признают аварийным.

Когда солнце наконец пробилось сквозь туман, лагерь ожил. Мансур выскочил из палатки, сияя, как начищенный грош.

— Бонжур, команда! — крикнул он, начиная делать махи руками. — Сегодня великий день! Я чувствую, горы откроют нам свои тайны! Катрин, как спалось на новом месте? Энергетика не кусалась?

Катя вышла следом, щурясь от солнца и сразу потянувшись к телефону.

— Одна палочка! Мансур, ты обещал, что выше будет лучше!

— Будет, крошка, будет! Главное — верить и двигаться вверх!

Они снова пошли впереди. Легкие, беззаботные, они перепрыгивали через поваленные деревья, смеялись и фотографировались на каждом выступе. Мансур то и дело придерживал Катю за талию, и их голоса эхом разносились по ущелью.

Я замыкал группу. Впереди шла Лиза, за ней — Алиса. Мы двигались медленно. Трава здесь была выше колена, густая, сочная, скрывающая всё, что лежало под ногами. Подлесок из рододендрона и искривленных берез создавал лабиринт, в котором легко было потерять ориентацию.

Я ловил себя на странном чувстве тревоги. Как будто я стою на объекте и слышу ультразвуковой свист — так звучит металл за секунду до разрыва. Я смотрел на спину Лизы, на её ровный, размеренный шаг, и понимал, что в этом походе она — моя единственная точка опоры.

Горы вокруг нас больше не казались картинкой из путеводителя. Они смотрели на нас холодно и выжидающе. В высокой траве что-то шуршало, ветер доносил запахи прели и сырого камня.

— Алиса, смотри под ноги, — попросил я, когда мы вошли в особенно густой участок папоротников. — И не отходи от Лизы.

— Хорошо, пап. Смотри, какой тут большой лопух!

Я перевел взгляд на Мансура и Катю. Они уже скрылись за поворотом тропы, их смех доносился откуда-то сверху. Они не смотрели под ноги. Они смотрели друг на друга и в экраны своих смартфонов.

В этот момент я понял: авария неизбежна. Я просто не знал, откуда придет удар. Но я был инженером, и я привык, что за любую ошибку в расчетах приходится платить. И плата обычно бывает кровавой.

Я крепче перехватил лямки рюкзака и сделал шаг в высокую, густую траву, стараясь не выпускать из вида синюю куртку Лизы. Она была моим единственным противоядием от этой гнилой реальности. Но я еще не знал, что настоящему яду наплевать на наши чувства. У него своя физика.

Глава 5

Звук застегивающейся молнии на входе в палатку в тишине гор звучит как приговор. Резкий, металлический скрежет, который окончательно отрезает нас от остального мира, от шума ручья и — что самое неприятное — от присутствия Егора. Я осталась одна в этом тесном, пахнущем нейлоном пространстве с человеком, который за десять лет умудрился стать мне одновременно самым близким и абсолютно чужим.

Мансур возился со своим спальником, ворча под нос на «чертовы камни под дном». От него пахло костром, горьким потом перехода и… ванилью. Сладкий, приторный аромат, который в этом стерильно-чистом воздухе казался наглым и неуместным. Катины духи. Тот самый «шлейф успеха», о котором она вещала у костра. Я замерла, сжимая в руках шерстяные носки. Внутри шевельнулась гадюка подозрения, но я привычно придушила её. «Они сидели рядом, просто принесло ветром», — повторила я себе мантру, в которую с каждым днем верилось всё труднее.

— Фух, ну и денек, — Мансур наконец улегся, закинув руки за голову. — Лис, ты видела, как Катя на меня смотрела, когда я ей про тренировки рассказывал? У неё же глаза горели. Вот что значит — благодарная аудитория. Не то что мои ульяновские курицы в зале.

— Она замужем, Мансур. И у неё ребенок, — напомнила я, натягивая носки.

— Ой, да ладно тебе! — он пренебрежительно махнул рукой. — Я же про профессиональный интерес. Она в Москве может такие связи подтянуть… Слушай, я тут подумал. Нам же нужно расширяться. В «Олимпе» аренда растет, а оборудование — хлам.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к ночной прохладе. Этот тон. Этот заискивающе-вдохновенный голос. Я знала его наизусть. Так начинались все мои финансовые катастрофы последних лет.

— Мансур, мы в походе. Давай не будем о бизнесе.

— Лисёнок, ну выслушай! — он перевернулся на бок, заглядывая мне в лицо. В тусклом свете налобного фонарика его глаза блестели азартно и жадно. — Там парень один тренажеры сбывает, почти новые, из закрывающегося клуба. Если сейчас забрать, через месяц мы будем в шоколаде. Нужно всего сорок тысяч на задаток. Срочно. До конца недели.

Я медленно выдохнула. Сорок тысяч. Ровно столько лежало на моем отдельном счету — моя «заначка на несбыточное». Я откладывала эти деньги полгода, экономя на обедах и косметике, чтобы осенью поехать в Казань, в хорошую клинику репродуктологии. Я не говорила ему об этом. Боялась спугнуть надежду. Боялась услышать, что «сейчас не время».

— У меня нет лишних денег, Мансур. Ты же знаешь, сколько стоил этот поход.

— Как это нет? — его голос мгновенно утратил мягкость. В нем прорезались капризные, детские нотки. — А та заначка? Я же видел смс от банка, когда ты телефон на столе оставила. Лиза, ну ты чего? Мы же семья. Ты же мой тыл, мой единственный человек, который в меня верит! Ты же хочешь, чтобы у нас всё было по-человечески? Чтобы я не пахал на дядю за копейки?

Он умел бить под дых. «Мы семья». «Ты единственный человек». За эти фразы я покупала иллюзию счастья годами. Я была его спасателем, его персональным кризис-менеджером. Мне казалось, что если я еще раз подставлю плечо, если еще раз вытащу его из очередной «перспективной ямы», то он наконец оценит. Остепенится. Посмотрит на меня не как на банкомат, а как на женщину.

— Это деньги на врача, Мансур, — тихо сказала я, глядя в потолок палатки.

— На какого еще врача? Ты же здорова! Лиза, не выдумывай проблем там, где их нет. Вот встанем на ноги, раскрутим зал, и хоть в Швейцарию тебя обследовать отправлю. Обещаю! Ну, Лисёнок… Ты же у меня самая лучшая. Самая стабильная.

Слово «стабильная» хлестнуло по лицу. Как старый, надежный шкаф. Как фундамент, который обязан стоять и не скрипеть, пока на нем возводят воздушные замки.

— Хорошо, — я закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. — Как только спустимся в Архыз, где будет интернет, я переведу.

— Есс! — Мансур едва не подпрыгнул, чмокнул меня в щеку — мимолетно, сухо — и тут же откинулся назад. — Ты не пожалеешь, честное слово. Это будет прорыв.

Я лежала в темноте, слушая его торжествующее сопение. Мне хотелось, чтобы он обнял меня. Не покровительственно, не за деньги, а просто так. Чтобы его руки, которые сегодня так старательно разминали плечи Кати, прижали меня к себе, даря то самое чувство безопасности, о котором я мечтала.

Я придвинулась ближе, коснувшись плечом его плеча.

— Мансур… мне холодно. Обними меня.

— Ой, Лис, ну ты чего? — он раздраженно дернул плечом. — Тесно же и так. И я вымотался сегодня как собака. Этот Егор так погнал в гору, я все ноги сбил. Давай спать, а? Завтра сложный день.

Он демонстративно отвернулся к стенке палатки, закутываясь в кокон спальника.

Тишина. Только шум реки снаружи, который казался теперь бесконечным плачем. Я осталась на своей половине, чувствуя себя абсолютно пустой. Кредит моего доверия, который казался бездонным, сегодня выдал надпись: «Недостаточно средств».

Я лежала неподвижно, глядя в темноту, пока дыхание Мансура не стало ровным и глубоким. Прошло минут двадцать. Я уже начала проваливаться в тяжелый, липкий сон, когда почувствовала слабое движение рядом.

Сначала я не поняла, что происходит. Потом увидела — под спальником Мансура вспыхнул слабый синий свет.

Я затаила дыхание. Он лежал спиной ко мне, но свет от экрана телефона пробивался сквозь ткань, создавая призрачный ореол. Тихий, едва слышный шелест пальцев по сенсору.

Он не спал. Он не «вымотался как собака». Он ждал.

Я приоткрыла глаза, наблюдая за этим синим сиянием. Мансур приподнялся, воровато оглянулся — я вовремя зажмурилась, изображая мерное дыхание — и снова уткнулся в экран. Даже сквозь сон я почувствовала, как изменился ритм его дыхания. Оно стало прерывистым, жадным. Так дышит человек, который читает что-то запретное и бесконечно увлекательное.

Кому он пишет? Кате, которая лежит в трех метрах от нас через тонкий слой нейлона?

В памяти всплыл взгляд Егора у костра. Тяжелый, понимающий, сочувствующий. Он видел всё это. Он видел, как мой муж лапает его жену под предлогом массажа, и он видел, как я, Лиза, врач с десятилетним стажем, стою и глотаю эту грязь, улыбаясь и подавая чай. Ему было стыдно за нас четверых. А мне сейчас было так больно, что хотелось кричать, кусая края спальника.

Синий свет погас через вечность. Мансур спрятал телефон, глубоко вздохнул и через минуту действительно заснул.

А я не смогла. Я лежала в этой ледяной темноте, и перед глазами стояла та самая гадюка, о которой говорил Егор. Она уже была здесь. Она не пряталась в траве, она грелась прямо в моей палатке, в сердце человека, которому я отдала свою молодость, свои деньги и свою надежду.

Я поняла, что завтрашний день я не переживу в этом качестве. Что-то должно было взорваться. Какая-то конструкция должна была рухнуть под весом этой лжи.

Где-то далеко в лесу треснула ветка, и этот звук показался мне выстрелом стартового пистолета. Завтра. Всё случится завтра.

Я закрыла глаза, и последним, что я увидела перед тем, как забыться тяжелым сном, был не Мансур, а спокойное, суровое лицо Егора. Человека, который, как и я, оказался заперт в этой фальшивой реальности.

«Будьте осторожны, Лиза», — прозвучал в моей голове его голос.

Я постараюсь, Егор. Но против яда, который впрыскивают прямо в душу, у меня в аптечке нет ничего, кроме стерильных бинтов. А ими разбитое сердце не склеишь.

Глава 6

Солнце в зените — самый честный судья. Оно не оставляет теней, в которых можно спрятаться, и высвечивает каждую трещину на камнях и в человеческих душах. К полудню третьего дня воздух над нашим плато застыл, превратившись в густое, дрожащее марево. Пахло перегретой хвоей, сухой пылью и чем-то сладковато-тревожным, как перед большой грозой.

Я чувствовала себя выжатой. Ночь в палатке, обещание отдать Мансуру последние деньги и этот липкий синий свет его телефона до сих пор стояли у меня перед глазами. Мой муж с утра был подозрительно оживлен: он то и дело переглядывался с Катей, они шушукались о каких-то «местах силы» чуть выше по течению ручья. Егор же, напротив, стал еще мрачнее. Он методично проверял карабины на рюкзаках, и его челюсти были сжаты так плотно, что на щеках ходили желваки.

Чтобы не сорваться и не высказать Мансуру всё прямо при свидетелях, я взяла пакет для сбора трав и ушла к ручью. Мне нужно было занять руки. В медицине это лучший способ успокоить голову: когда пальцы делают привычную работу, мысли выстраиваются в ровные ряды.

— Лиза, вы далеко? — окликнул меня Егор. Он стоял у своей палатки, щурясь от солнца.

— Нет, пройдусь вдоль воды. Тут отличный зверобой и чабрец. Хочу собрать для вечернего чая.

— Не уходите из прямой видимости, — коротко бросил он. — Трава высокая, а берег тут капризный.

Я кивнула, оценив его лаконичную заботу. Егор был единственным в этом лагере, кто не пытался казаться лучше, чем он есть. Он просто был. Надежный, как гранитный валун под моими ногами.

Я поднялась метров на тридцать выше лагеря. Здесь ручей разбивался на несколько мелких проток, между которыми буйствовало разнотравье. Я присела, срезая жесткие стебли зверобоя. Пальцы пахли горько и свежо.

Алиса, дочка Егора, была неподалеку. Она «охотилась» на крупных горных бабочек, которые лениво перелетали с цветка на цветок. Девочка была в яркой розовой панаме, и её смех время от времени доносился до меня сквозь шум воды. Она была единственным абсолютно чистым существом в этом лагере, не зараженным нашей взрослой ложью и сложными расчетами.

Я оглянулась назад. Лагерь казался игрушечным. Я видела Егора — он сидел на бревне, изучая карту. А вот Мансура и Кати нигде не было видно. «Ушли искать свои точки силы», — подумала я с горькой усмешкой. Подозрение больше не жалило, оно просто осело на дно души тяжелым свинцом.

— Лиза! Смотрите, какая красавица! — крикнула Алиса.

Она присела в густые заросли папоротника у большой серой скалы.

— Алиса, не лезь в гущу, — отозвалась я, выпрямляя спину. — Там могут быть колючки.

Я хотела сказать «змеи», но осеклась. Не хотелось пугать ребенка. В конце августа они должны быть сытыми и сонными, так нам говорили внизу. Но горы не читают учебников по биологии.

Тишину разорвал звук, который я буду помнить до конца своих дней. Это не был просто плач. Это был высокий, захлебывающийся крик, в котором ужас перемешался с острой физической болью. Так кричат, когда мир внезапно превращается в кошмар.

— Алиса! — я бросила пакет и рванула сквозь кусты, не чувствуя, как ветки царапают лицо.

Время превратилось в густой кисель. Я видела, как девочка падает на бок, хватаясь за щиколотку. И в этот же миг среди серых камней мелькнула гибкая, серо-коричневая лента с четким зигзагом на спине. Кавказская гадюка. Она уходила в расщелину лениво, словно сделала привычное, будничное дело.

— Тетя Лиза… больно… очень больно! — Алиса задыхалась, её лицо мгновенно стало белым, как мел, а зрачки расширились на всю радужку.

Я упала рядом с ней на колени. Мой мозг, ещё секунду назад занятый мыслями о разводе, переключился в режим «боевого робота». Педиатр во мне вытеснил женщину.

— Тише, маленькая. Тише. Смотри на меня. Только на меня! — я заставила её поймать мой взгляд. — Не двигай ножкой. Слышишь? Замри.

Я осторожно оттянула край её носочка. Две алые точки. Расстояние между ними — около сантиметра. Укус глубокий. Ткани вокруг уже начали синеть и раздуваться. Это был классический гемолитический яд. Плохо. Очень плохо.

— Егор! — закричала я, вкладывая в этот крик всю мощь своих легких. — Егор, сюда! Скорее!

Я сорвала с плеч свой маленький рюкзак, который всегда носила с собой. Моя аптечка. Мой щит. Пальцы работали с пугающей четкостью.

Спиртовая салфетка. Обработать место укуса. Не отсасывать яд — во рту могут быть микротрещины, это старый опасный миф. Нужно замедлить распространение.

— Алиса, сейчас будет укольчик. Маленький, как комарик, — я говорила спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты у меня смелая девочка. Самая смелая.

Я выхватила ампулу преднизолона и супрастина. Гормоны и антигистаминное — первое, что нужно, чтобы остановить анафилактический шок. Руки не дрожали. В такие моменты внутри меня всегда воцарялась ледяная, звенящая пустота, где были только алгоритмы и дозировки.

— Мансур! — снова крикнула я. — Помоги!

Мне нужно было, чтобы кто-то зафиксировал Алису. Девочка начала метаться, её начало потряхивать — первая реакция организма на интоксикацию.

— Мансур! На помощь! — мой голос эхом отразился от скал и улетел в пустоту.

Никто не ответил.