После развода. Золото в руках хирурга отшельника.

Я ослабил галстук, стянул его с шеи и бросил на кожаный диван. Подошел к мини-бару, налил себе чистого виски на два пальца и выпил залпом. Алкоголь обжег горло, немного проясняя мысли.

Я сел за массивный дубовый стол и открыл ноутбук. Экран осветил мое лицо бледным светом. Я загрузил финансовые сводки фонда «Академия Волкова».

Цифры не врали. Без призовых Арины за Чемпионат мира, без бонусов от федерации и, главное, без траншей от Nike, которые должны были пойти на закупку оборудования и аренду нового здания в Москве, я находился в шаге от финансового краха. Мои личные сбережения покрывали лишь треть необходимых затрат.

Я смотрел на красные столбцы убытков, и моя злость на жену трансформировалась в холодную, кристальную расчетливость.

Арина подвела меня. Она нарушила наши договоренности. Я вкладывал в нее свое время и репутацию, а она не принесла ожидаемых дивидендов. Более того, теперь она стала тяжелейшим пассивом. Реабилитация после оскольчатого перелома таранной кости — это месяцы, а то и годы дорогостоящего лечения. Швейцарская страховая покроет только экстренную операцию и несколько дней в VIP-палате. А дальше? Массажи, физиотерапия, частные клиники... Она вытянет из меня все соки, требуя внимания и денег, превращаясь в ноющую, бесполезную калеку в моей квартире.

Квартире, которая, к слову, была куплена на её рекламные гонорары.

Я откинулся на спинку кресла. Мой мозг, привыкший просчитывать стратегию на несколько ходов вперед, уже нашел идеальное решение. Арина обязана компенсировать мне финансовый ущерб, который она нанесла своим падением. Это справедливо. Это просто бизнес.

Я достал телефон и посмотрел на часы. В Москве был первый час ночи. Плевать.

Я набрал номер Олега, моего ведущего юриста. Он ответил после пятого гудка, голос был хриплым ото сна.

— Вадим? Господи, я смотрел трансляцию... Это просто кошмар. Как Арина? Врачи говорят, есть шансы?

— Олег, проснись. Оставь лирику для прессы, — жестко оборвал я его. — Арина отработала свой ресурс. Карьера завершена. Меня интересуют не шансы её связок, а шансы моего бизнеса.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Олег был циником, он сопровождал мои серые схемы долгие годы, но даже он, видимо, не ожидал такой скорости принятия решений.

— Я слушаю, босс.

— Ты помнишь тот проект бракоразводного соглашения и документы о передаче прав на бренд «Спасская» моей компании? Те самые, что мы готовили на случай её ухода в декрет или завершения карьеры.

— Да, они лежат у меня в сейфе. Полный пакет. Соглашение о разделе имущества, где она отказывается от претензий на московскую квартиру в пользу Академии, и договор об отчуждении коммерческих прав на её имя. Но Вадим... мы планировали запускать это через полгода, плавно.

— Планы изменились, — я подошел к панорамному окну, глядя на россыпь огней ночного Цюриха. Где-то там, за рекой Лиммат, светились окна клиники, где сейчас лежала моя жена. — Контракт с Nike сорван. У меня кассовый разрыв. Мне нужны её активы, чтобы перекрыть издержки и запустить кампанию Лики.

— Понял. Когда подаем в суд?

— Никакого суда. Мы не будем делить ничего годами. Она должна подписать это добровольно, — я сделал глоток виски. — Олег, открывай ноутбук. Бронируй ближайший утренний рейс Москва-Цюрих. Бизнес-класс, не важно, сколько стоит. Ты должен быть здесь завтра к полудню со всеми бумагами.

— Вадим, ты в своем уме? — голос юриста дрогнул от напряжения. — Она только после тяжелейшего наркоза! У неё раздроблены кости! Она же не в неадеквате, она поймет, что ты оставляешь её ни с чем прямо на больничной койке!

Я тихо рассмеялся. Звук получился сухим, как треск ломающегося льда.

— В этом-то весь и смысл, мой дорогой друг. В этом суть гениальной стратегии. Она сейчас накачана швейцарскими анальгетиками по самую макушку. Её психика раздавлена. Она считает, что подвела меня, страну, команду. У нее колоссальное чувство вины.

Я замолчал на секунду, визуализируя завтрашнюю сцену.

— Завтра я приду к ней в палату. Я не буду злым. Я буду идеальным, заботливым мужем, который пытается спасти остатки её достоинства. Я скажу ей, что федерация и спонсоры готовят многомиллионные иски за срыв контрактов из-за её неосторожности на ковре. Я скажу, что единственный способ спасти её квартиру и сбережения от ареста — это фиктивно переписать всё на Академию и оформить технический развод. Она всегда верила каждому моему слову, Олег. Она подпишет не читая, просто чтобы угодить мне и загладить свою вину.

Олег молчал так долго, что я решил, будто связь прервалась.

— Это... это дьявольски эффективно, Вадим, — наконец выдохнул он. В его голосе смешались профессиональное восхищение и человеческая оторопь. — Если она подпишет отказ и доверенности у швейцарского нотариуса, которого я приведу, оспорить это в России будет практически невозможно. Состояние аффекта или влияние лекарств доказать задним числом не выйдет, если нотариус заверит её дееспособность в моменте.

— Именно. Поэтому ты вылетаешь утренним рейсом. Найди здесь русскоговорящего нотариуса, заплати ему тройной тариф за срочность и выезд в клинику. Завтра к вечеру я должен быть абсолютно свободным человеком с полным контролем над её активами. А послезавтра мы с Ликой улетаем в Москву.

— А Арина? Как она вернется в Россию без денег и в гипсе?

— У неё есть мать. Пусть приезжает и забирает свой бракованный продукт, — равнодушно бросил я. — До завтра, Олег. Жду номер рейса.

Я сбросил вызов. В груди разлилось приятное тепло. Кризис миновал. Я взял ситуацию под полный контроль, перевернув доску в свою пользу.

Я взял телефон и открыл галерею. Алгоритм услужливо подкинул папку «Семья». Сотни фотографий. Арина на пьедестале. Арина смеется в Париже, когда мы праздновали нашу годовщину. Арина спит у меня на плече в самолете.

Никаких эмоций. Просто цифровой мусор, занимающий память моего смартфона. Я выделил все фотографии. Красная кнопка «Удалить». Сорок гигабайт прошлого исчезли без следа.

Осталось только одно фото, которое я предварительно перенес в отдельную папку. Красивый, драматичный черно-белый кадр, где Арина сидит на ковре, обхватив колени, а я стою рядом, положив руку ей на голову.

Я зашел в свой официальный аккаунт в Instagram, насчитывающий полмиллиона подписчиков. Загрузил фотографию. Текст поста я продумал еще в машине скорой помощи, пока Арина корчилась от боли.

«Сегодня спорт испытал нас на прочность. Самым жестоким образом. Моя Арина, моя чемпионка, мой воин получила тяжелейшую травму. Впереди долгий путь восстановления, и мы пройдем его достойно. Спасибо всем за слова поддержки, они сейчас очень нужны нам обоим. Академия Волкова продолжает свою работу, ведь главная заповедь спорта — никогда не сдаваться. Мы начинаем новый путь. Берегите своих близких».

Кнопка «Опубликовать».

Счетчик лайков закрутился с бешеной скоростью. Комментарии сыпались десятками в секунду.

«Вадим, вы настоящий мужчина!»

«Арине так повезло с таким любящим мужем!»

«Держитесь, мы молимся за вас обоих!»

«Вадим, вы пример для всех тренеров и мужей!»

Я презрительно усмехнулся, заблокировал экран и бросил телефон на стол. Толпа обожает красивые сказки о благородстве. Я дал им ту кость, которую они хотели глодать. Теперь, когда через пару недель всплывет новость о нашем разводе, общественное мнение будет подготовлено: я сделал всё, что мог, но стресс разрушил наш брак. Никто не осудит тренера, который сгорел на работе.

Дверь ванной тихо приоткрылась. Лика вышла в гостиную. Она была укутана в огромный белый отельный халат. Волосы влажными прядями падали на плечи, тушь под глазами была тщательно стерта. Она выглядела покорной, тихой и очень напуганной моим недавним срывом.

Она несмело подошла ко мне и опустилась на пушистый ковер прямо у моих ног. Положила голову мне на колено, как провинившаяся собака, ищущая прощения у хозяина.

— Прости меня, Вадим, — прошептала она, глядя снизу вверх. — Я была глупой. Я буду работать. Я сделаю всё, как ты скажешь. Только не бросай меня.

Я опустил ладонь на её влажные волосы. Медленно, властно погладил её по затылку. Мои пальцы зарылись в рыжие пряди, слегка натягивая их, заставляя её запрокинуть голову. В её глазах плескалась абсолютная покорность. Это было именно то, что мне нужно. Безусловное подчинение без лишних амбиций.

— Будешь, Лика. Будешь работать, — мой голос был тихим, убаюкивающим, но в нем больше не было даже тени той ласки, которую она искала. — Завтра мы начнем писать новую историю.

Я продолжал гладить её, но смотрел поверх её головы. Мой взгляд снова устремился в панорамное окно, в холодную швейцарскую ночь. Туда, где в стерильной тишине палаты лежала женщина, отдавшая мне пять лет своей жизни.

Капкан был установлен, пружина взведена.

Завтра я войду в её палату. Я надену маску спасителя, возьму её за руку и посмотрю в её полные слез и надежды глаза. Я скажу ей правильные слова. А когда чернила высохнут на швейцарской бумаге, отрезая её от всего, что она заработала... я вышвырну её из своей жизни. Окончательно и бесповоротно.

Игра окончена, Ари. Я забираю банк.

Глава 7

Гравитация оказалась жестокой штукой. Пять лет я умела с ней договариваться, обманывать ее в прыжках, заставлять работать на себя. Но сегодня она взяла реванш.

Швейцарская медсестра-физиотерапевт, крепкая женщина с невероятно сильными руками, бережно опустила меня в инвалидное кресло. Момент, когда моя правая нога, закованная в тяжелый, напичканный металлом гипс, опустилась на специальную подножку, едва не лишил меня сознания. Кровь прилила к раздробленным тканям, и сустав взорвался пульсирующей, разрывающей на куски болью. Я вцепилась побелевшими пальцами в хромированные подлокотники, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— Атем, фрау Спасская. Дышите, — произнесла физиотерапевт, поправляя плед на моих коленях.

Доктор Вебер говорил про трость через год. Это звучало как страшный приговор, но сейчас, глядя на черные резиновые колеса по бокам от своих бедер, я понимала: трость — это недосягаемая роскошь. Мой новый спортивный снаряд весил пятнадцать килограммов, имел ручной тормоз и навсегда привязывал меня к земле.

Медсестра подкатила меня к панорамному окну, оставила стакан с водой на столике и бесшумно вышла.

Я смотрела на Цюрих. Город жил своей сытой, размеренной жизнью. Где-то там, за рекой, люди спешили на работу, пили кофе в бистро, планировали выходные. Моя же жизнь сузилась до размеров этой палаты. У меня не было ни единой слезы. Вчерашняя истерика выжгла слёзные протоки, оставив после себя лишь сухую, колючую пустыню.

Щелчок дверной ручки заставил меня повернуть голову.

В палату вошел Вадим. На нем был тот же костюм, что и вчера на арене, но галстук отсутствовал, а верхняя пуговица рубашки была расстегнута. Идеальная щетина, слегка растрепанные волосы, тени под глазами. Грим «страдающего мужа» был наложен безупречно.

За его спиной топтался Олег, наш бессменный юрист из Москвы, нервно прижимающий к груди пухлую синюю папку. Третьим вошел незнакомый мужчина лет пятидесяти, в строгом сером костюме и очках в тонкой оправе. В руках он держал кожаный портфель. По его подчеркнуто нейтральному выражению лица я безошибочно вычислила местного швейцарского нотариуса.

Вадим бросился ко мне, преодолев расстояние от двери до кресла в три широких шага. Он опустился передо мной на одно колено — та самая поза, которую он принимал перед ковром, когда тейпировал мою ногу.

— Ари... Господи, родная моя, — его голос дрогнул, выдавая идеальную, бархатную ноту отчаяния. Он потянулся к моим рукам, лежащим на подлокотниках. — Я думал, я сойду с ума. Пресса оцепила отель, журналисты дежурили у всех выходов, я не мог прорваться к тебе ночью, чтобы не притащить за собой эту свору с камерами. Как ты? Что говорят врачи?

Его пальцы коснулись моей кожи. Раньше этот жест заставил бы мое сердце биться чаще, подарил бы иллюзию безопасности. Но сейчас я чувствовала только холод. От него не пахло бессонной ночью. От него пахло дорогим одеколоном, свежестью утреннего душа и едва уловимо — тем самым женским парфюмом, который он так и не смог до конца смыть.

Я медленно, но непреклонно выдернула свои руки из его ладоней.

— Не нужно, Вадим, — мой голос прозвучал так ровно, что Олег за спиной мужа нервно кашлянул. — Встань с колен. Ты помнешь брюки.

Вадим на секунду замер. В его глазах мелькнуло удивление, но он быстро взял себя в руки. Списав мою холодность на последствия наркоза и шок от травмы, он поднялся, пододвинул стул и сел напротив.

— Я понимаю, тебе больно. Ты обижена на весь мир, — он заговорил мягче, включив интонацию психотерапевта. — То, что случилось вчера — это катастрофа. Для нас обоих. Но мы должны быть сильными, Арина. Нам нужно действовать быстро, чтобы спасти то, что у нас осталось.

Он кивнул Олегу. Юрист подошел ближе, положил синюю папку на прикроватный столик и открыл её. Внутри лежали ровные стопки документов на русском языке с приколотыми к ним немецкими переводами. Нотариус достал из своего портфеля печать и две ручки, выложив их рядом с хирургической точностью.

— Что это? — я перевела взгляд с бумаг на мужа.

Вадим тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Ари, из-за твоего падения контракт с Nike сорван. Инвесторы в бешенстве. Они потеряли огромные деньги на промо-кампании, которая теперь ничего не стоит. Федерация готовится выставить нам многомиллионные штрафы за срыв обязательств. Это настоящая мясорубка.

Он наклонился ко мне, понизив голос до доверительного шепота.

— Они попытаются арестовать все твои счета. Они заберут квартиру в Москве, потому что она куплена на твои гонорары. Я не могу позволить им оставить тебя на улице. Мы должны срочно вывести твои активы. Олег подготовил договор. Мы переоформим квартиру и твои коммерческие права на фонд Академии. Там они их не достанут. Технически, нам придется оформить развод, чтобы ты не несла солидарную ответственность по моим тренерским обязательствам.

Он говорил это с таким искренним, участливым видом, что мне стало физически тошно. Если бы я не знала правды, я бы разрыдалась прямо сейчас, бросилась ему на шею и поблагодарила за то, что он спасает меня от нищеты. Гениальный манипулятор. Он плел паутину из полуправды и юридических терминов, точно зная, в какие точки бить.

— Это просто формальность, родная, — добавил он, придвигая ко мне документы. — Подпиши. Господин Бауман заверит твою подпись, и мы будем в безопасности. Я всё решу. Тебе нужно только отдыхать и поправляться.

Я опустила взгляд на верхний лист. «Соглашение о разделе совместно нажитого имущества». В колонке моих активов стоял жирный прочерк. В колонке Вадима — недвижимость, счета, права на товарный знак «Спасская» и проценты от будущих трансляций.

Я смотрела на белую бумагу, а видела перед собой черную дыру, в которую он пытался меня столкнуть.

Тишина в палате затянулась. Нотариус вежливо ждал. Олег переминался с ноги на ногу, не смея поднять на меня глаза.

— Академия не строится на одном человеке, правда, Вадим? — произнесла я, не отрывая взгляда от документов.

Вадим напрягся. Его рука, лежащая на подлокотнике стула, замерла.

— Что? Арина, при чем здесь...

Я медленно подняла голову и посмотрела ему прямо в зрачки. Мой взгляд был абсолютно пустым. В нем не было ни обиды, ни слез, которых он ожидал.

— «Инвестиции не должны простаивать из-за чьих-то срывов», — я процитировала его вчерашнее интервью с идеальной точностью, чеканя каждое слово. — «Карьера Спасской завершена. Лика — наш новый приоритетный проект. У нее колоссальный потенциал».

Лицо Вадима начало меняться. Маска заботливого мужа пошла глубокими, уродливыми трещинами. Глаза сузились.

Я не дала ему опомниться, нанося второй удар.

— А как же твой плотный график? Как же банкет с инвесторами? Разве ты не должен сейчас вычищать технику Лики до идеала, чтобы она вернула тебе потерянные миллионы?

— Арина, ты была в бреду, ты не так поняла... — попытался вклиниться Олег, но я оборвала его ледяным тоном, даже не повернув головы:

— Замолчи, Олег. Или я попрошу господина Баумана вызвать охрану.

Я снова посмотрела на Вадима.

— Вчера вечером медсестра Нина просила тебя приехать ко мне. Я только-только пришла в себя после наркоза. Знаешь, что ты ей ответил? — я наклонилась чуть вперед, игнорируя вспышку боли в гипсе. — Ты сказал: «Мое присутствие ничего не изменит. Не беспокоить». Так что изменилось сегодня утром, Вадим? Почему мое присутствие в твоей жизни снова стало таким важным? Ах да. Тебе понадобилась моя подпись.

Палата погрузилась в звенящую, мертвую тишину. Нотариус, не понимающий ни слова по-русски, лишь удивленно переводил взгляд с меня на Вадима, улавливая резкую смену атмосферы.

Вадим медленно откинулся на спинку стула. Его плечи расправились. Игра закончилась. Ему больше не нужно было притворяться хорошим парнем.

Он провел рукой по волосам, жестким движением стрясывая с себя остатки благородства. Его лицо превратилось в каменную, хищную маску. Глаза потемнели, в них заплескалась неприкрытая, чистая злоба.

— Значит, ты всё знаешь, — его голос утратил бархатные нотки. Теперь это был лязг ножа по стеклу. — Что ж. Тем лучше. Это экономит нам время.

Он подался вперед, положив локти на колени.

— Давай без лирики, Спасская. Ты сорвала мне сделку всей моей жизни. Я вложил в тебя свои лучшие годы, я вылепил из тебя легенду. А ты развалилась на куски, как дешевая китайская подделка, в самый ответственный момент. Ты оставила мой фонд с огромным кассовым разрывом.

— Квартира куплена на мои деньги, — ровно ответила я. — Как и машины. Как и твои часы.

— Квартира куплена на деньги, которые ты заработала благодаря моему гению! — рявкнул он, ударив кулаком по колену. — Ты без меня — просто девчонка с гибкой спиной. Я сделал тебя брендом! И ты компенсируешь мне убытки. Ты подпишешь эти бумаги прямо сейчас.

Я горько усмехнулась.

— А если нет? Что ты сделаешь, Вадим? Ударишь меня? Отравишь?

Вадим медленно покачал головой. Уголок его губ пополз вверх в отвратительной, жестокой усмешке.

— Я бизнесмен, Ари. Я не мараю руки. Я просто перекрою тебе кислород.

Он выдержал эффектную паузу, наслаждаясь своей властью.

— Сутки пребывания в этой VIP-палате стоят пять тысяч швейцарских франков. Твоя операция обошлась в сорок тысяч. Твоя медицинская страховка оформлена через мою Академию. Я — генеральный директор. Если ты сейчас не возьмешь ручку, я прямо из этого коридора позвоню брокеру и аннулирую полис задним числом.

Мое сердце пропустило удар. Я невольно вцепилась в подлокотники кресла.

— Через час в эту палату зайдет менеджер клиники, — продолжил Вадим, видя, что его слова попали в цель. — Он выставит тебе счет, который ты не сможешь оплатить. Твои личные карты заблокированы, я об этом позаботился еще утром. Тебя вышвырнут на улицу. Тебе перестанут колоть анальгетики. Знаешь, какая это бывает боль? Ты будешь выть, как бездомная собака, сидя на тротуаре в чужой стране, не зная языка и не имея денег даже на билет до Москвы в багажном отсеке.

Олег за его спиной опустил голову, делая вид, что изучает рисунок на линолеуме. Он был соучастником этого рэкета, но даже ему было противно смотреть на происходящее.

Я смотрела на Вадима и не узнавала человека, с которым делила постель пять лет. Передо мной сидел монстр, сотканный из амбиций и жадности. Он не блефовал. Он действительно был готов оставить меня гнить на улице ради московской недвижимости и прав на мое имя.

Я загнана в угол. У меня нет денег. У меня нет ног, чтобы сбежать. Мое тело — сплошная, непрекращающаяся агония, которую сейчас сдерживает только капельница, оплаченная его компанией.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Я прагматик, — Вадим взял со стола дорогую перьевую ручку и протянул её мне. — Подписывай, Арина. Я оплачу твое лечение здесь на неделю вперед и куплю тебе билет домой в эконом-классе. Это честная сделка. Ты возвращаешь мне долг, а я даю тебе возможность уползти с достоинством.

Воздух в палате стал вязким, удушливым. Я перевела взгляд на швейцарского нотариуса. Он вежливо улыбнулся мне, ничего не подозревая, думая, что мы обсуждаем детали стандартной процедуры. Для всего мира это был цивилизованный процесс.

Я могла бы закричать. Могла бы устроить скандал, позвать врачей, полицию. Но что бы я им сказала? Что муж не хочет оплачивать мои счета? Полиция не занимается моральным обликом супругов. Меня бы действительно выписали. И я бы осталась одна на улице Цюриха.

Я медленно протянула дрожащую руку и взяла ручку из его пальцев. Металл был холодным.

— Умная девочка, — удовлетворенно выдохнул Вадим, откидываясь на спинку стула.

Я придвинула к себе первую папку. Соглашение о разделе имущества. Моя подпись легла на бумагу криво, потому что рука почти не слушалась. Один росчерк — и квартира на Фрунзенской набережной, где я мечтала обустроить детскую, исчезла.

Вторая папка. Отчуждение коммерческих прав. Моя фамилия, мои будущие рекламные контракты, архивы моих выступлений — всё это теперь принадлежало фонду Волкова. Второй росчерк.

Третья папка. Заявление о расторжении брака по обоюдному согласию.

Я замерла над этим листом. Пять лет моей жизни уместились на одном листе формата А4. Моя юность, моя слепая преданность, мои разорванные связки — всё это было здесь.

Я поставила подпись и с силой бросила ручку на стол. Она со звоном ударилась о стакан с водой.

Нотариус быстро и профессионально собрал документы, поставил свои печати, сложил часть бумаг в портфель, а синюю папку передал Олегу. Швейцарец вежливо попрощался на немецком и покинул палату, радуясь, что эта процедура заняла так мало времени.

Мы остались втроем.

Вадим поднялся. На его лице играло выражение абсолютного, нескрываемого превосходства. Он получил всё, что хотел. Он избавился от сломанной игрушки и забрал её батарейки.

— Это было правильное решение, Арина, — сказал он, застегивая пиджак. — Билет до Москвы придет тебе на почту. Олег пришлет тебе копии документов.

Он развернулся, чтобы уйти, но я остановила его своим голосом. Холодным, режущим, не сломленным.

— Забирай всё, Вадим.

Он обернулся, вопросительно подняв бровь.

— Забирай квартиру. Забирай мои деньги. Забирай Лику в номер 420, — я видела, как он вздрогнул при упоминании отеля, но продолжила, глядя ему прямо в душу. — Считай, что эта подпись — моя плата за хирургическое удаление раковой опухоли. Опухоли, которой ты был в моей жизни все эти пять лет.

Его челюсти сжались. Мои слова ударили его по самолюбию, но он был слишком горд, чтобы показать уязвимость.

— Выздоравливай, Спасская, — бросил он, процедив слова сквозь зубы.

— И ты, Волков. Надеюсь, ты не подавишься моими деньгами.

Он вышел, с силой захлопнув за собой дверь. Олег виновато кивнул мне, пробормотал невнятное «Прости, Арина» и выскочил следом.

Палата снова стала пустой.

Я сидела в инвалидном кресле, слушая, как шаги моего бывшего мужа стихают в коридоре. Тишина швейцарской клиники оглушала.

У меня не было дома. У меня не было работы. Мои ноги были переломаны, а душа представляла собой выжженное поле.

Я медленно дотянулась до тумбочки и взяла телефон. Пальцы с трудом набрали единственный номер, который я помнила наизусть, не нуждаясь в телефонной книге.

Гудки шли бесконечно долго. Наконец на том конце раздался родной, встревоженный голос:

— Ариша? Доченька! Господи, я видела новости, я звонила Вадиму, но он сбрасывает... Что случилось?! Как ты?!

Я зажмурилась. Защитные барьеры рухнули, и слезы, которые я сдерживала перед Вадимом, хлынули из глаз неудержимым потоком.

— Мама... — мой голос сорвался на жалкий, детский всхлип. — Мама, пожалуйста... Забери меня отсюда.

— Я вылетаю, девочка моя. Я сейчас же беру билеты. Вадим с тобой? Он помогает?

— Нет, мам, — я судорожно вдохнула воздух, чувствуя, как боль в ноге возвращается с новой силой. — Вадима больше нет. У меня... у меня вообще больше ничего нет. Только это кресло.

Я уронила голову на руки, плача навзрыд, в пустой белой палате, наедине с холодной красотой Альп, которые были безразличны к моей разрушенной жизни. Я упала на самое дно. Дальше падать было некуда.

Но я еще не знала, что там, в московской квартире, мама уже пакует чемоданы. И что её маршрут будет пролегать не в престижную столичную клинику, а в глухие, темные леса Карелии. Туда, где среди вековых сосен жил человек с тяжелым взглядом и грубыми руками, способными собрать заново даже то, что рассыпалось в пыль.

Глава 8

Звук, с которым резиновые покрышки моего нового кресла катились по идеальному глянцевому керамограниту цюрихского аэропорта, напоминал тихое, монотонное жужжание бормашины. Мелкая вибрация от стыков плит передавалась через металлическую раму прямо в позвоночник, отдаваясь тупой пульсацией в загипсованной правой ноге.