После развода. Золото в руках хирурга отшельника.

Я захрипела от боли и ужаса, глядя в его ледяные глаза, находившиеся в сантиметре от моих.

— Не смей портить мне имидж, — добавил он тем же шепотом, пока к нам бежали врачи с носилками. — Плачь красиво. Мы играем трагедию.

Он резко отстранился, поворачиваясь к подбежавшим швейцарским медикам.

— Аккуратнее! Пожалуйста, осторожнее с её ногой! — в его голосе звенели слезы. Гениальный актер. Оскароносный мерзавец.

Врачи быстро зафиксировали мою ногу в вакуумную шину. Я почти теряла сознание от болевого шока, но сквозь пелену видела, как Вадим не отходит от меня ни на шаг. Он держал меня за левую руку. Крепко, напоказ.

Меня переложили на жесткий щит. Когда носилки подняли, Вадим пошел рядом. Он специально замедлил шаг возле зоны прессы, позволяя фотографам сделать идеальные кадры: прекрасная, сломанная чемпионка и её преданный, убитый горем муж-тренер, который не отпускает её ладонь.

Камеры щелкали. Толпа на трибунах аплодировала мне стоя — это были аплодисменты прощания.

В тоннеле арены вспышки прекратились. Как только мы свернули за угол, скрывшись от глаз журналистов, хватка Вадима на моей руке мгновенно ослабла. Он всё еще шел рядом до самой машины скорой помощи, потому что там были врачи сборной, но его лицо уже окаменело.

Меня загрузили в салон реанимобиля. Врач в синей форме надел мне на лицо кислородную маску. Пластик пах лекарствами и концом света.

Вадим запрыгнул следом, сев на откидное кресло у дверей. Швейцарский парамедик что-то быстро говорил ему по-английски, Вадим кивал, изображая внимание.

Но я видела, как он достал телефон. Пока сирена скорой помощи разрывала ночной Цюрих, увозя меня в хирургическое отделение, мой муж быстро, с раздражением печатал сообщения. Он не смотрел на меня. Его пальцы летали по экрану. Он спасал свои активы. Он связывался с Ликой. Он организовывал новую пиар-кампанию.

Для всего мира он поехал в больницу со своей покалеченной любовью.

А для меня он умер прямо там, на ковре арены.

Обезболивающее наконец начало действовать, накрывая меня тяжелым, удушливым одеялом тьмы. И я с благодарностью провалилась в это небытие, чтобы больше не видеть его сосредоточенного, холодного лица, подсвеченного экраном смартфона.

Глава 5

Возвращение в реальность началось с запаха. Острый, химический аромат хлоргексидина, смешанный с ледяной, почти звенящей стерильностью швейцарской клиники, въедался в ноздри, царапая пересохшую гортань. Затем вернулся слух: мерный, монотонный писк кардиомонитора, похожий на звук тяжелых капель, падающих на металлический поднос.

Я попыталась открыть глаза. Веки казались свинцовыми, склеенными густой, вязкой пеленой наркоза. Когда мне всё же удалось разлепить ресницы, сетчатку резанул приглушенный, но всё равно невыносимо чистый свет больничной палаты.

Это было не просто помещение. Это была панорамная капсула. Окно во всю стену открывало вид на заснеженные пики Альп, равнодушно вонзающиеся в безупречно синее цюрихское небо. Пейзаж выглядел как дорогая глянцевая открытка, к которой меня приклеили против моей воли.

Я попыталась пошевелиться, и тело тут же ответило бунтом. Правая нога от бедра и до кончиков пальцев превратилась в чужеродный, невероятно тяжелый монолит. Она была закована в громоздкую конструкцию из пластика, бинтов и металлических скоб, от которых тянулись тонкие прозрачные трубки дренажей. По ним медленно, густыми каплями стекала темно-красная жидкость. Моя кровь.

Память обрушилась лавиной, не давая ни секунды на подготовку. Помост. Ослепляющий свет софитов. Тот самый роковой толчок и сухой хруст.

А затем — вспышки фотокамер. Лицо Вадима, искаженное театральным, сыгранным на публику ужасом. Его руки, картинно обнимающие мои плечи перед объективами репортеров. И его ледяной, полный ненависти шепот мне в ухо: «Ты всё уничтожила. Миллионы долларов, Арина». Я вспомнила салон реанимобиля, где мой муж, едва двери закрылись, мгновенно отпустил мою руку и уткнулся в телефон, спешно спасая свои активы, пока я теряла сознание от болевого шока.

Дыхание участилось, монитор слева от кровати недовольно зачастил, выдавая мою начинающуюся панику.

Дверь палаты бесшумно отъехала в сторону. На пороге появился высокий, подтянутый мужчина с благородной сединой на висках, в безупречно отглаженном халате. На его бейдже значилось: «Dr. Weber». За ним тенью следовала молодая ассистентка с электронным планшетом.

Доктор подошел к моей кровати, пробежался профессиональным взглядом по показаниям приборов и остановился на моем лице. В его светлых, водянистых глазах застыло то самое выражение, которое врачи обычно берегут для родственников безнадежных пациентов.

— Фрау Спасская, вы очнулись, — произнес он на идеальном, почти лишенном акцента английском. — Я доктор Вебер, главный хирург отделения ортопедии. Ваша операция длилась пять с половиной часов.

Мой язык присох к небу. Я попыталась сглотнуть, но в горле словно насыпали толченого стекла. Ассистентка тут же поднесла к моим губам пластиковую трубочку, опущенную в стакан с водой. Я сделала два жадных глотка.

— Что... что с ногой? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы.

Доктор Вебер сцепил руки в замок поверх своей папки.

— Буду с вами предельно честен, Арина. Травма катастрофическая. Множественный разрыв связок голеностопного сустава, сложный оскольчатый перелом таранной кости. Сустав буквально разлетелся на фрагменты из-за колоссальной перегрузки при приземлении. Тейп, который был на вас надет, лишь усугубил компрессию. Мы собрали кость, используя титановые пластины и винты.

Он говорил это ровным, академическим тоном, словно читал лекцию студентам. А я смотрела на свои руки, из которых торчали катетеры, и пыталась осознать смысл этих страшных слов. «Титановые пластины». «Разлетелся на фрагменты».

— Когда я смогу начать давать опору? — спросила я, инстинктивно цепляясь за привычный, годами выработанный алгоритм. В спорте всегда так: диагноз, сроки восстановления, план тренировок. — Через два месяца? Три? У нас контракт с Nike, я должна...

Ассистентка опустила глаза, делая вид, что очень занята экраном планшета. Доктор Вебер тяжело вздохнул, и эта внезапная потеря его швейцарской профессиональной безупречности напугала меня сильнее самого диагноза.

— Фрау Спасская. Вы не поняли. Речь не идет о возвращении к тренировкам. Ваша карьера в большом спорте завершена окончательно. Наша главная задача сейчас — сделать так, чтобы вы смогли хотя бы обслуживать себя в повседневной жизни.

Слова падали в стерильный воздух палаты, как тяжелые свинцовые гири.

— Ходить? — я нервно усмехнулась. Губы дрогнули, не слушаясь. — Доктор, я гимнастка. Я летаю. Я не могу просто... ходить.

— Вам придется принять новую реальность, — мягко, но непреклонно отрезал хирург. — Если долгая реабилитация пройдет успешно, через год или полтора вы сможете передвигаться, опираясь на трость. Без нее вы будете испытывать хронические боли. О любых прыжках, беге или сильных нагрузках забудьте. Мне очень жаль.

Он кивнул ассистентке, добавил что-то на немецком про график введения мощных анальгетиков и покинул палату, оставив меня наедине с эхом его приговора.

«О спорте забудьте навсегда».

Я смотрела в потолок, не моргая. Слез не было. Внутри образовалась звенящая, вымороженная пустота. Мое тело, которое я годами вытачивала, кормила строго по граммам, лишала отдыха, сна и простых человеческих радостей, предало меня окончательно. Я больше не была «Золотой Ариной». Я стала куском сломанного биоматериала на конвейере, который остановили за ненадобностью.

Время потеряло свои очертания. Солнце за огромным окном медленно клонилось к вершинам гор, окрашивая снег в цвет запекшейся крови.

Я ждала Вадима.

Каждые несколько минут мой взгляд затравленно скользил к двери. Мой мозг, годами дрессированный искать в нем опору, отчаянно генерировал для него оправдания. Да, он был жесток в скорой. Да, он в бешенстве из-за денег. Но он же приехал со мной! Он был там, за дверями операционной. Наверняка он просто улаживает вопросы со швейцарской страховой компанией, потому что такая операция стоит целое состояние. Или общается с прессой, чтобы защитить меня от стервятников.

Он не мог просто выбросить меня. Мы пять лет были одной командой. Мы были мужем и женой. Эта страшная травма должна была сбить с него циничную спесь.

На прикроватной тумбочке лежал мой телефон. Его принесли вместе с вещами из раздевалки. Экран безостановочно мигал зеленым индикатором — сотни пропущенных уведомлений.

Я протянула руку. Пальцы не слушались, тонкий аппарат показался невероятно тяжелым, словно отлитым из чугуна. Я разблокировала экран, и на меня обрушился цифровой шторм. Сообщения от федерации, от знакомых тренеров, от девочек из сборной. Сплошные эмодзи разбитых сердец, сложенных в молитве рук и плачущих лиц.

Никто не писал «выздоравливай и возвращайся». Все писали «нам так жаль». Они уже похоронили меня как спортсменку.

От Вадима не было ни одного сообщения. Ни единого пропущенного вызова.

Дрожащим пальцем я открыла вкладку главного спортивного портала. Вся первая полоса была посвящена чемпионату в Цюрихе.

Заголовок ударил по глазам наотмашь: «Крах фаворитки: Спасская лишает сборную золота. Волков спасает репутацию Академии и представляет новую надежду».

Под заголовком висело видео, залитое всего пару часов назад. Стоп-кадр показывал микс-зону арены.

Я нажала на «play».

В кадре стоял Вадим. На нем не было того фальшивого лица убитого горем мужа, которое он демонстрировал на ковре. Сейчас это было лицо жесткого, собранного антикризисного менеджера, который спасает тонущий корабль. Он был бледен, желваки на его скулах ходили ходуном, а губы были сжаты в тонкую линию.

Немного позади него, робко переминаясь с ноги на ногу, стояла Лика в командной куртке. На её шее не было медали — она не могла взять золото, её техника была слишком сырой. Но Вадим крепко, почти до хруста, сжимал её плечо, выдвигая девчонку вперед, под прицелы камер.

Журналист за кадром задал вопрос:

— Вадим, как вы прокомментируете ужасное падение Арины Спасской? Контракт с генеральным спонсором сорван? Золото упущено. Что теперь будет с вашей академией?

Вадим чуть наклонился к микрофонам. Его голос звучал как хлесткий удар кнута. Никакой дрожи. Никакого сочувствия. Только холодная, расчетливая сталь.

— Спорт высших достижений не прощает слабости, — отрезал он, глядя прямо в объектив. — Арина не справилась с давлением. Она не дотерпела всего долю секунды. Да, это личная трагедия для нее, и это серьезный удар по нашим планам. Из-за этой досадной ошибки мы упустили золото, которое было у нас в кармане. Контракт с инвесторами поставлен на паузу. Но Академия Волкова не строится на одном человеке.

Он сделал паузу, сильнее сжав плечо Лики. Та испуганно моргнула, но попыталась изобразить гордую осанку, задрав подбородок.

— Мы обязаны смотреть вперед, — продолжил Вадим. — Инвестиции не должны простаивать из-за чьих-то срывов. Прямо сейчас я официально объявляю о завершении карьеры Арины Спасской. И я представляю вам Лику. Она — наш новый, приоритетный проект. У неё колоссальный потенциал. Дайте мне полгода, мы вычистим её технику до идеала, и она принесет нам те медали и те контракты, которые мы потеряли сегодня. Мы продолжаем работать.

Журналист попытался встрять:

— А как же состояние вашей жены? Вы сейчас поедете к ней в клинику? Мы видели, как вы сопровождали её в скорой.

— В клинике работают профессионалы, — процедил Вадим. — Им за это платит страховая компания. Я убедился, что она в надежных руках. А моя работа — здесь. У меня всё.

Видео оборвалось.

Я выронила телефон. Он с глухим стуком упал на белое больничное одеяло.

Меня накрыл приступ физической, удушающей тошноты. Спазм скрутил пустой желудок так сильно, что я задохнулась. Монитор снова противно запищал, фиксируя скачок пульса до критической отметки.

Он не жалел меня. Он ненавидел меня.

Ненавидел за то, что моя сломанная кость сорвала его триумф. Я видела это в его глазах. Он воспринимал мою травму не как беду близкого человека, а как мою личную подлость, из-за которой он лишился миллионов. И чтобы спасти лицо, чтобы удержать разбегающихся инвесторов, он прямо на камеру вытер о меня ноги, швырнув им Лику как гарантийный талон на будущее.

«Арина не справилась со слабостью».

Слезы хлынули из глаз — горячие, злые, обжигающие кожу. Я задыхалась от чудовищного цинизма человека, ради которого я уничтожила свое здоровье. Он использовал меня до последней капли, устроил спектакль для прессы в машине скорой помощи, а потом просто вычеркнул из актива.

Дверь палаты резко открылась. Я даже не попыталась отвернуться или стереть слезы.

— Арина? Вам плохо? Я слышу тревогу монитора с поста!

Голос был мягким, с заметным русским акцентом. Я скосила глаза. У кровати стояла медсестра — женщина лет пятидесяти, с добрым, круглым лицом и внимательными карими глазами. На её бейдже было написано «Nina».

Она быстро проверила показания приборов, поправила капельницу и осторожно промокнула салфеткой мой лоб, покрывшийся холодной испариной.

— Меня зовут Нина, — тихо сказала она. — Я из России, работаю здесь уже десять лет. Вы не пугайтесь, паника после такого наркоза — это нормально. Вам больно? Добавить анальгетик?

Тепло её рук, её родная речь — это стало последней каплей. Мои защитные барьеры рухнули. Я зарыдала в голос, не в силах сдерживать эту агонию.

— Нина... — я судорожно схватила её за край рукава, игнорируя боль в перебинтованной руке. — Пожалуйста. Мой муж. Он же приехал со мной! Где он? В холле? В отеле? Позвоните ему, умоляю. Скажите, что я очнулась.

Я говорила это, а сама ненавидела себя за эту слабость. Мозг кричал, что я только что видела видео, что всё кончено, но изломанная психика цеплялась за крошечный процент вероятности. Мне нужно было, чтобы он пришел. Чтобы посмотрел мне в глаза без камер.

Нина замерла. Её руки, только что уверенно поправлявшие катетер, вдруг остановились. Она отвела взгляд.

Морщинки вокруг её глаз углубились, и в палате повисла тяжелая, густая тишина.

— Нина? — мой голос дрогнул. — Что такое? Вы его видели?

Медсестра медленно выдохнула, словно решаясь на что-то очень сложное. Она придвинула стул и села рядом со мной, взяв мою холодную ладонь в свои теплые руки.

— Арина, девочка... Я не хотела говорить вам сейчас.

— Говорите. Что с ним? Авария? С ним что-то случилось?! — пульс снова подскочил.

— Нет. С ним всё в порядке.

Нина сглотнула. Её пальцы крепче сжали мою ладонь.

— Ваш муж не остался в клинике. Как только вас завезли в хирургический блок и двери закрылись, он подошел в регистратуру. Я сама оформляла ваши документы. Он подписал согласие на операцию, дал данные страховой компании и тут же вызвал такси до отеля.

Я подалась вперед, насколько позволяли ремни и гипс.

— Он уехал? До того, как меня прооперировали? Но... он звонил потом?

Нина посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде я увидела то, от чего кровь стынет в жилах. Острую, искреннюю женскую жалость к преданному существу.

— Он звонил час назад. Спросил, передали ли документы из страховой и покроет ли полис всё лечение и пребывание в VIP-палате.

Я моргнула. Воздух в легких закончился.

— А... а про меня? Он спрашивал, как прошла операция?

Нина покачала головой.

— Нет, Арина. Я сама предложила ему приехать, сказала, что вы скоро придете в себя и вам понадобится поддержка близкого человека.

Она замолчала.

— И что? Что он ответил? — я почти кричала, но из горла вырывался только жалкий хрип.

— Он ответил: «Её карьера окончена, Нина. У меня бизнес, который нужно спасать». А потом... — она зажмурилась на секунду, — потом он попросил поставить в вашей карточке пометку «Не беспокоить». Он сказал: «Не нужно звонить мне из больницы с каждым отчетом. Связывайтесь напрямую с моим юристом. Мое присутствие у её кровати всё равно ничего не изменит. Она взрослый человек». И повесил трубку.

Я откинулась на подушки. Моя рука безвольно выскользнула из пальцев медсестры.

«Мое присутствие ничего не изменит».

Я смотрела в панорамное окно, за которым Цюрих зажигал свои безупречные вечерние огни. Мир продолжал вращаться. Где-то там мой муж спасал свои деньги и лепил новую звезду из девчонки, которая грела его постель.

Он не просто ушел к любовнице. Он отрезал меня от своей жизни хирургически точным движением, как удаляют пораженный некрозом орган, чтобы не заразить весь организм.

— Арина? — Нина осторожно коснулась моего плеча. — Хотите, я принесу снотворное? Вам нужно поспать.

— Нет, — мой голос изменился. В нем больше не было дрожи, слез или истерики. В нем зазвучал мертвый, металлический холод. — Никакого снотворного. И Нина... пожалуйста, выключите свет.

Медсестра вздохнула, понимая, что сейчас любые слова утешения будут звучать как издевательство. Она молча подошла к выключателю. Палата погрузилась во мрак, лишь экраны медицинских приборов продолжали светиться тусклым синеватым светом.

— Если что-то понадобится, кнопка вызова под правой рукой, — прошептала Нина и вышла.

Я осталась одна. В чужой стране, в чужой больнице, в разрушенном теле.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Вадима из того видео — злое, расчетливое, непогрешимое. Человек, который думал, что уничтожил меня и остался безнаказанным.

«Мое присутствие ничего не изменит», — повторила я про себя его слова, пробуя их на вкус.

Они больше не причиняли боли. Боль перегорела, оставив после себя лишь едкий, черный пепел. И в этом пепле, под тяжестью гипсового панциря и швейцарских снегов за окном, зарождалось новое чувство. Абсолютное, кристально чистое спокойствие. Спокойствие человека, которому больше нечего терять.

— Ты прав, Вадим, — прошептала я в темноту палаты. — Твое присутствие больше ничего не изменит. Потому что теперь... изменюсь я.

Я не знала, как смогу ходить. Не знала, как буду жить дальше. Но в эту ночь, слушая писк собственного покалеченного сердца на мониторе, я дала себе одну-единственную клятву: я выживу. И я заставлю его захлебнуться этим равнодушием. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 6(Вадим)

(от лица Вадима)

Звон хрустальных бокалов в ресторане цюрихского «Dolder Grand» всегда ассоциировался у меня с триумфом. Идеальная акустика, приглушенный теплый свет, вышколенные официанты, скользящие по мраморному полу с грацией теней. Сегодня этот звон раздражал меня так, словно кто-то методично водил гвоздем по стеклу.

Я поднял бокал с выдержанным Пино Нуар, изображая на лице ту самую располагающую, уверенную полуулыбку, которая всегда безотказно действовала на инвесторов. Напротив меня сидел Томас Мюллер — вице-президент швейцарского бренда спортивной экипировки, нашего младшего спонсора. Слева от меня, излучая эйфорию и запах своей приторной «Пыльной розы», сидела Лика.

— Вадим, я восхищен вашей выдержкой, — Томас пригубил вино, глядя на меня с почтительным сочувствием. — То, как вы держались на пресс-конференции после этой ужасной трагедии с фрау Спасской... Это достойно уважения. И ваше решение немедленно вывести на орбиту юную Лику — гениальный антикризисный ход. Наш бренд ценит партнеров, которые не сдаются обстоятельствам.

— Обстоятельства — это лишь исходные данные для новых уравнений, Томас, — ровным, бархатным голосом ответил я, плавно вращая ножку бокала. — Арина — великая спортсменка, но Академия Волкова — это система. А система не имеет права останавливаться из-за сбоя одного, пусть и самого дорогого, элемента. Лика готова. Мы оправдаем ваши вложения.

Лика, услышав свое имя, просияла еще ярче. Она потянулась через стол, чокнувшись своим бокалом с бокалом Томаса, а затем положила ладонь мне на бедро под скатертью. Её пальцы собственнически скользнули по дорогой ткани моих брюк. Она чувствовала себя королевой вечера. Победительницей, которая только что получила корону из рук поверженной соперницы.

Она не знала, что прямо сейчас, под этим столом, моя левая рука скомкала плотную льняную салфетку так, что костяшки побелели от напряжения.

Я улыбался Томасу, обсуждал детали нового тренировочного сбора в Альпах, а внутри меня бушевал ледяной, всепоглощающий пожар.

Майкл Лоуренс из Nike улетел час назад. Он даже не остался на фуршет. Наша короткая беседа в VIP-ложе после того, как Арину увезли, крутилась в моей голове закольцованной пленкой. «Мне очень жаль вашу жену, Вадим. Но концепция нашего бренда — это преодоление гравитации и победа. Мы не можем ассоциировать новую линейку с тяжелой инвалидностью. Контракт на три миллиона долларов заморожен до тех пор, пока вы не покажете нам новую чемпионку мира. Официально».

Три миллиона долларов.

Пять лет я строил этот пьедестал. Я выверял каждый грамм в тарелке Арины, каждую секунду её сна, каждую связку в её программе. Я терпел её вечно кислую мину, её мигрени, её скучные рассуждения о семье. Я вложил в этот актив всё свое время и весь свой гений. Ей оставалось продержаться в воздухе всего одну долбаную секунду. Просто приземлиться на обе ноги! И она не смогла. Она сломалась, перечеркнув мой триумф и оставив меня с жалкими подачками от региональных спонсоров вроде Томаса.

Она предала меня. Лишила меня статуса тренера абсолютной чемпионки.

— За будущее, — Томас поднял бокал, вырывая меня из мыслей.

— За будущее, — эхом отозвался я, делая глоток. Вино казалось на вкус как пепел.

Спустя сорок минут мы распрощались с инвестором в лобби отеля. Как только вращающиеся двери за Томасом закрылись, маска любезного визионера сползла с моего лица. Мы вошли в пустой лифт, обшитый красным деревом и зеркалами.

Лика тут же повисла у меня на шее. Шампанское ударило ей в голову, развязав язык и стерев границы.

— Вадим... мы сделали это, — она прижалась губами к моей шее, скользя руками под пиджак. — Ты видел, как этот швейцарец на меня смотрел? Теперь я твое главное лицо. Теперь мы можем быть вместе открыто. Тебе больше не нужно прятаться с этой калекой. Я дам тебе всё, что она не смогла.

Лифт остановился на этаже пентхауса с тихим мелодичным звоном. Двери разъехались.

Я не стал её целовать. Я жестко, почти грубо оторвал её руки от своей шеи, схватил за предплечье и вывел в коридор.

— Эй, ты чего? Больно же! — Лика удивленно моргнула, пытаясь вырваться, но я лишь крепче сжал пальцы, заталкивая её в наш номер.

Дверь люкса захлопнулась, отсекая нас от внешнего мира. Я отпустил её так резко, что она отшатнулась, едва не потеряв равновесие на своих высоких каблуках.

— Сними корону, Лика. Она тебе велика, — мой голос лязгнул металлом в тишине роскошной гостиной.

Она замерла, потирая покрасневшее запястье. Хмель сходил с её лица, уступая место детской растерянности.

— Вадим... я не понимаю. Ты же сам сказал прессе...

— То, что я сказал прессе — это кризисный пиар! — я шагнул к ней, нависая всем своим ростом. Она инстинктивно вжала голову в плечи. — Это дымовая завеса, чтобы инвесторы не разбежались как крысы с тонущего корабля! Ты сегодня прыгала не как мое главное лицо, а как мешок с картошкой. У тебя грязный вход в элементы, ты валишь приземление, у тебя нет ни грации, ни выносливости Спасской!

— Но я же... я же старалась! — на её глазах блеснули слезы обиды. — Ты сам говорил в Москве, что я лучше неё!

— В постели — возможно. На ковре — ты сырой, ленивый кусок глины, — я говорил тихо, но каждое слово било наотмашь. Я видел, как рушится её иллюзия сказки, но мне было плевать. Люди — это инструменты. Если инструмент начинает мнить себя хозяином, его нужно жестко калибровать. — Из-за того, что Спасская сегодня развалилась, я потерял генеральный контракт. У меня в бюджете Академии образовалась дыра размером с Гранд-Каньон. То, что я назвал тебя будущим перед камерами — это огромный аванс. Моя инвестиция в твою смазливую морду.

Я подошел вплотную и взял её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.

— У тебя есть ровно полгода. Полгода, Лика. Мы закроемся в зале, и ты будешь пахать так, как тебе в страшных снах не снилось. Ты будешь блевать от усталости, но ты вычистишь свою технику до идеала. Если ты этого не сделаешь... я вышвырну тебя на улицу точно так же, как вышвырнул сегодня её. Ты меня поняла?

Она судорожно сглотнула. Спесь слетела с неё полностью, остался только липкий, животный страх. Она наконец-то поняла, с кем связалась.

— Поняла, — пискнула она.

— Иди в душ. Смой с себя этот запах, у меня от него уже болит голова, — я брезгливо отпустил её лицо и отвернулся.

Лика, не издав больше ни звука, на негнущихся ногах скрылась в ванной. Щелкнул замок, зашумела вода.