После развода. Золото в руках хирурга отшельника.

— Смотри мне, — Петрович прищурился. — Контракт с «Nike» — это не только твои амбиции. Это престиж федерации. Если она завалится, ты знаешь, что будет. Лицензию твою я лично в шредер засуну.

— Она не завалится. Я гарантирую.

Когда он ушел, я несколько секунд просто стоял у окна, глядя на тренировочное поле. Внизу, у ковра, Лика разминалась, делая махи ногами. Она увидела меня в окне второго этажа и едва заметно улыбнулась, облизнув губы. На её губах была та самая помада.

Я почувствовал укол азарта. Эта игра на грани фола бодрила лучше любого кофеина.

В зале начался обычный ад. Я ходил между снарядами, выкрикивая замечания. Мой голос отражался от стен, как хлыст.

Я наблюдал за Ариной через линзу своего профессионального цинизма. Она работала безупречно. Каждая линия, каждый докрут — математическая точность. Но в этом не было жизни. Это была работа автомата.

А потом вышла Лика.

Она делала вольные упражнения под агрессивную музыку. Ошибалась в приземлениях, недотягивала носки, но зал буквально искрил от её присутствия. Юниорки замирали, глядя на неё. Она была живой. Она была будущим.

Я подошел к ковру, когда она закончила прогон. Она тяжело дышала, пот катился по её вискам, размазывая ту самую «пыльную розу».

— Грязно, Лика, — сказал я тихо, так, чтобы слышала только она. — Но потенциал есть. Вечером разберем твои ошибки.

— Опять в 420 м? — дерзко шепнула она, вытирая лицо полотенцем.

— Не болтай лишнего. Работай.

Я вернулся к брусьям, где Арина заходила на вторую связку. Она сорвалась. Совсем немного, едва заметное касание жерди локтем, но для неё это было катастрофой. Я видел, как она приземлилась. Её правая нога едва заметно дрогнула.

Я подошел к ней,она опять начала жаловаться на боль в ноге..

В этот момент я почувствовал к ней почти физическую ненависть. За её слабость. За то, что она напоминает мне о риске моего провала.

В обед ко мне заглянул Олег — мой юрист и человек, который знал о моих делах больше, чем законная жена. Мы закрылись в тренерской.

— Готово? — спросил я, не оборачиваясь.

Он положил на стол синюю папку.

— Всё, как ты просил, Вадим. Проект бракоразводного соглашения. По нему всё имущество, приобретенное на агентские отчисления, остается за фондом «Академия Волкова». Арина подписала те доверенности месяц назад, так что юридически подкопаться не к чему. Она сама передала тебе право управления своими активами.

— А бренд «Спасская»?

— Переоформлен на твою новую фирму. Теперь любое использование её имени, фото, архивных съемок — под твоим контролем. Даже если она захочет открыть свою школу в будущем, ей придется платить тебе роялти. Или менять фамилию.

Я открыл папку. Листы пахли типографской краской. Это был запах моей свободы.

— Хорошо. Когда подаем?

— Сразу после финала. Как только она сойдет с пьедестала и подпишет акты приемки по контракту «Nike». Сначала деньги на счет — потом иск в суд.

Я кивнул. Мой взгляд упал на монитор системы видеонаблюдения. В зале Арина снова и снова заходила на связку на брусьях. Одна. В пустом зале, пока остальные обедали. Она была похожа на заведенную игрушку, которая будет прыгать, пока пружина не лопнет.

— Она хоть подозревает? — спросил Олег, проследив за моим взглядом.

— Арина? Нет. Она слишком занята своими баллами и своей болью. Она верит, что мы — команда. Что я всё делаю ради её блага.

— Жестоко, — Олег усмехнулся, убирая ручку в карман.

— Жестоко — это остаться у разбитого корыта с бывшей чемпионкой на руках, которая будет требовать внимания и сочувствия, пока я теряю лучшие годы своей карьеры. В нашем бизнесе, Олег, выживают только те, кто вовремя меняет изношенные детали.

Я подошел к окну. Вадим Волков не проигрывает. У меня будет золото. У меня будет контракт. У меня будет Лика и новая академия, названная моим именем.

А у Арины... у Арины останутся её кубки. Они красивые. И они совершенно холодные. Как и она сама.

Я взял телефон и набрал сообщение: «Документы на регистрацию Лики как основного лица новой академии готовы. Ждем финала».

Отправив его, я почувствовал странное удовлетворение. Пазл складывался идеально.

— Вадим, ты идешь? — Арина заглянула в тренерскую. Она выглядела изможденной. — Я закончила прогон.

— Иду, — я захлопнул папку и убрал её в сейф. — Иди в машину. Я закончу с документами и выйду.

Она кивнула и закрыла дверь.

Я еще минуту смотрел на пустой стул, на котором только что лежал план её уничтожения. Никаких эмоций. Просто бизнес.

Через две недели эта страница будет перевернута. И я начну писать новую историю. С чистого листа, на котором не будет места старым травмам и чужим слезам.

Глава 3

Чемодан закрылся с глухим, окончательным звуком, похожим на выстрел в закрытом пространстве. Вспышка боли в голеностопе заставила меня на мгновение прикусить губу, чтобы не вскрикнуть. Это был мой привычный ритуал: упаковать жизнь в двадцать три килограмма разрешенного веса, проверить тейпы, сложить трико и спрятать страх поглубже, под слой выглаженной формы с гербом страны.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. Недавний визит в отель «Плаза» казался мне дурным сном, липким кошмаром, который должен был раствориться в утреннем свете. Но он не растворился. Он застыл внутри тяжелым свинцовым осадком.

Вадим вошел в спальню, на ходу застегивая манжеты белой рубашки. Он выглядел безупречно — как всегда. Мужчина с обложки, символ успеха, идеальный тренер идеальной чемпионки. Его взгляд скользнул по чемодану, потом по мне. Никакой теплоты, только инспекция.

— Билеты у меня, паспорта тоже. Ты проверила магнезию? — спросил он, поправляя воротник перед зеркалом.

— Проверила, — мой голос прозвучал глухо, словно принадлежал кому-то другому.

Я подошла к туалетному столику и взяла в руки колье — белое золото, тяжелое, холодное. Вадим подарил его мне на пятую годовщину брака, три месяца назад. Тогда я плакала от счастья, думая, что это символ его любви. Теперь я видела в нем только ошейник. Дорогой, статусный, с гравировкой «Спасская» на обратной стороне застежки. Он дарил его не мне. Он дарил его своему самому успешному бренду.

— Красивое, — бросил он, поймав мой взгляд в зеркале. — Надень его сегодня на пресс-конференцию в аэропорту. Фотографы любят детали.

— Хорошо, Вадим.

Я надела цепочку. Металл обжег кожу. В голове снова зазвучал голос Вадима: «Я её спишу... Мне не нужны калеки рядом».

Каждое его движение теперь казалось мне фальшивым. То, как он уверенно брал сумку, как по-хозяйски распоряжался пространством — всё это было лишь оболочкой, за которой скрывался расчетливый делец, готовый выбросить изношенную вещь на помойку.

На кухне пахло свежемолотым кофе. Вадим пил свой эспрессо, быстро пролистывая новости в телефоне.

— Вадим, — я присела на край стула, не притрагиваясь к своей порции овсянки. — Я вчера слышала... в зале говорили про какую-то новую академию. Твою личную академию.

Его пальцы на секунду замерли над экраном. Едва заметная пауза, которую не заметил бы никто, кроме женщины, прожившей с ним пять лет.

— Слухи всегда бегут впереди дел, Арина, — он поднял глаза, и в них не было ни тени смущения. — Есть мысли расширяться. Но это всё — после чемпионата. Это наше будущее, понимаешь? Твоё и моё. Когда ты закончишь выступать, ты станешь главным лицом этого проекта.

Он лгал. Лгал так легко и естественно, что мне на мгновение захотелось поверить в «Наше будущее». В его версии будущего меня не было. Там была Лика, номер 420 и мои деньги, которые он уже считал своими.

— Ты бледная, — он нахмурился, отодвигая чашку. — Вес в норме?

— В норме.

— Пойдем. У нас последняя тренировка перед вылетом. Нельзя расслабляться. В аэропорту будет пресса, ты должна выглядеть как триумфатор, а не как жертва голодовки.

Я поднялась, чувствуя, как голеностоп протестует против каждого шага. Мы вышли из квартиры — нашего стерильного, дорогого аквариума, где не осталось воздуха.

Зал встретил нас привычным гулом. Но сегодня к запаху магнезии добавился запах предстартовой лихорадки. У входа стояли люди с камерами — Стас, ведущий пиар-менеджер федерации, махал нам рукой.

— Вадим, Арина! Отлично выглядите! — Стас, худощавый мужчина в очках с толстой оправой, мгновенно подскочил к нам. — Сделаем пару кадров «идеальной пары» перед отъездом? Стране нужны герои, которые любят друг друга.

Вадим тут же переменился. Он обнял меня за плечи, притянул к себе. Я почувствовала его тепло, которое теперь казалось мне ледяным. Он улыбнулся в объектив — та самая открытая, уверенная улыбка, которой верили миллионы.

— Мы готовы, Стас. Арина в лучшей форме. Мы летим за победой.

Я выдавила из себя ответную улыбку. Мои губы были словно деревянные. Я чувствовала себя актрисой в дешевом театре, где режиссер — мой палач.

Лика уже была в зале. Она крутилась у бревна, демонстративно игнорируя наше появление, но я видела, как она косится на Вадима. На её губах была та самая помада — «пыльная роза». Она выглядела вызывающе здоровой. Сильной. Гладкой.

— Спасская, на ковер! — скомандовал Вадим, отпуская мою талию. Его голос мгновенно потерял мягкость, предназначенную для прессы. — Разминка. Потом прогон вольных.

Я пошла к матам. Нога ныла. Каждый шаг был похож на прогулку по битому стеклу, спрятанному под кожей. Я села на пол и начала разминаться, стараясь не смотреть в сторону Вадима. Но глаза предательски искали его.

Он стоял у судейского столика, обсуждая что-то с хореографом. Его жесты были резкими, властными. Я видела, как он доминирует над всеми в этом помещении. И я была его главной собственностью.

— Подойди сюда, — позвал Вадим через полчаса.

Я подошла к скамье. Он уже держал в руках рулон тейпа и ножницы.

— Садись. Ногу на колено.

Я подчинилась. Вадим опустился на одно колено передо мной. Эта поза — поза рыцаря перед дамой — в нашем случае была лишь технической необходимостью. Он взял мою правую ступню в свои руки. Его пальцы были сухими и жесткими.

Он начал накладывать тейп. Его движения были быстрыми, профессиональными. Но когда он дошел до места растяжения, его большой палец с силой вдавился в самый центр воспаленного сустава.

Я не выдержала и вскрикнула, дернувшись назад.

— Тише, — холодно бросил он, не ослабляя хватку. — Я должен проверить амплитуду. Если ты сорвешься на ковре из-за того, что сустав «гуляет», винить будет некого.

— Мне больно, Вадим... очень больно.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было сочувствия. Только холодный расчет, как у механика, проверяющего изношенную деталь.

— Боль — это просто сигнал мозга о том, что ты жива, Арина. Осталось совсем немного. Ты же не подведешь меня в самом конце? Столько сил вложено, столько денег... Один рывок. Потерпи.

Он надавил еще сильнее, фиксируя ленту. Я закусила губу до крови. Он не лечил меня. Он запечатывал мою травму, как запечатывают трещину в плотине скотчем, зная, что она всё равно рухнет. Ему просто нужно было, чтобы плотина продержалась еще три дня. До момента, пока деньги не упадут на счет.

— Вставай, — он похлопал меня по голени. — Пробуй опору.

Я встала. Нога была стянута так плотно, что казалась чужой, онемевшей. Но боль никуда не ушла, она просто стала тупой, пульсирующей в такт сердцу.

— Нормально, — соврала я.

— Вот и отлично. Иди на вольные. Стас снимет фрагмент для промо-ролика. Улыбайся, Арина. Ты — лицо бренда.

Музыка началась внезапно. Мощные аккорды фортепиано, которые раньше наполняли меня силой, теперь звучали как похоронный марш.

Я начала движение. Прыжок, шпагат, кувырок. Я летела по ковру, а перед глазами плыли пятна. Каждый раз, когда я приземлялась на правую ногу, в мозг стрелял электрический разряд. Я видела Стаса с камерой, видела Вадима, который стоял со скрещенными на груди руками.

Я делала всё идеально. Мое тело, вымуштрованное годами адского труда, работало на автопилоте. Я улыбалась в объектив, демонстрируя ту самую «солнечную энергию», которой так гордился мой муж.

В какой-то момент, выполняя поворот в углу зала, я увидела Лику. Она стояла у зеркальной стены, прислонившись к станку. Она не тренировалась. Она смотрела на меня с неприкрытой жалостью и превосходством. Она знала то, чего я официально не должна была знать.

Я закончила прогон финальной позой. Зал зааплодировал. Стас показал большой палец.

— Гениально! Арина, ты просто космос! — крикнул он.

Я медленно опустила руки. Спина была мокрой от пота, тейп на ноге намок и начал отклеиваться. Я тяжело дышала, чувствуя, как мир вокруг слегка покачивается.

Вадим подошел ко мне, но не для того, чтобы поздравить.

— В третьей связке приземление было жестким. Ты бережешь ногу. Не смей этого делать на чемпионате. Судьи увидят хромоту — и баллы полетят вниз.

— Я стараюсь...

— Старайся лучше. Иди, выпей протеин и собирай сумку. Через два часа за нами приедет водитель.

Он развернулся и пошел к Лике, которая что-то активно обсуждала с помощником тренера.

Я направилась к стойке со снарядами, чтобы забрать свое полотенце и воду. Нога горела. Я чувствовала, как внутри сустава что-то надрывается при каждом движении.

Я остановилась в тени у зеркальной колонны, переводя дух. Отсюда открывался вид на весь зал, но сама я была почти незаметна за стойками с весами.

Вадим подошел к Лике. Он что-то сказал ей, и она рассмеялась, запрокинув голову. Стас и другие тренеры уже ушли в раздевалки или в администраторскую, зал почти опустел.

И тогда я это увидела.

Вадим, проходя мимо Лики, как бы невзначай замедлил шаг. Его рука опустилась на её бедро, чуть ниже края коротких шорт, и собственническим, ленивым движением скользнула вверх. Это не был случайный жест. Это не было «поддержкой тренера». Это был жест любовника, который уверен в своей власти.

Лика не вздрогнула, не отстранилась. Напротив, она прижалась к его руке на долю секунды, бросив вызывающий, победительский взгляд в мою сторону. Она знала, что я могу быть где-то рядом. Она хотела, чтобы я видела.

Вадим что-то шепнул ей на ухо — коротко, интимно — и погладил её по затылку, запуская пальцы в рыжие волосы. Тот самый жест, которым он когда-то успокаивал меня после проигрышей.

Мое сердце не просто разбилось. Оно рассыпалось в пыль. Все оправдания, которые я строила в своей голове, рухнули.

Я стояла, вцепившись пальцами в холодный металл стойки. Внутри меня кричала пустота. Мужчина, за которым я пошла бы в огонь, прямо сейчас, в моем зале, перед моим главным стартом, клеймил другую женщину как свою.

Вадим отстранился и, как ни в чем не бывало, направился в мою сторону. Лика осталась стоять, самодовольно поправляя волосы.

Я успела отвернуться и сделать вид, что роюсь в сумке.

— Арина, ты чего там копаешься? — его голос звучал абсолютно спокойно. Ни тени вины. Ни капли сомнения. — Пора. Машина ждет.

Я выпрямилась. Моё лицо было каменной маской.

— Иду.

Я посмотрела на него — прямо, в упор. Он не отвел глаз. В его взгляде не было ничего, кроме нетерпения.

— Ты готова? — спросил он, подхватывая мою сумку.

— Готова, Вадим. Как никогда.

Мы вышли из зала. Снаружи Москва захлебывалась в серых сумерках. Холодный ветер ударил в лицо, вырывая слезы, которые я больше не могла скрывать. Но я выдала их за реакцию на мороз.

Я садилась в машину, понимая: этот полет будет последним. Не только в спорте. В моей жизни с этим человеком.

Я летела не за золотом. Я летела в эпицентр своей личной катастрофы. И человек, который сидел рядом со мной и уверенно сжимал руль, был тем, кто заложил под мою жизнь взрывчатку.

— Полетели, Ари, — сказал он, выруливая на трассу в сторону аэропорта. — Твоё время пришло.

«Да, Вадим. Моё время пришло», — подумала я, глядя на свое отражение в боковом стекле. В нем больше не было «солнечной» девочки. В нем была женщина, которая только что увидела, как её мир сгорает дотла. И в этом пепле начинало зарождаться что-то новое. Холодное. Острое. Ненавидящее.

Я прислонила голову к стеклу, слушая гул мотора. Впереди был чемпионат. Последний акт моей долгой, мучительной роли идеальной жены.

И я собиралась исполнить её так, чтобы он запомнил это навсегда.

Глава 4

Цюрих встретил нас колючим альпийским ветром и безупречной чистотой, которая казалась почти искусственной. Из иллюминатора бизнес-класса город выглядел как сложный часовой механизм: выверенный, дорогой, ледяной. Вадим на протяжении всего полета почти не говорил со мной. Он изучал судейские протоколы и профили моих соперниц, словно я была не его женой, а шахматной фигурой, которую он готовился агрессивно разменять на победу.

Арена «Hallenstadion» возвышалась над городом стальным монолитом. Здесь, под сводами этого высокотехнологичного купола, должен был решиться исход пяти лет моей жизни.

В зоне разминки воздух был таким густым от запаха магнезии, пота и разогревающих мазей, что его можно было резать скальпелем. Я стояла в полумраке технического коридора, прислонившись лопатками к бетонной стене. Где-то там, за тяжелым занавесом, ревел многотысячный зверь — швейцарская публика, избалованная качественным зрелищем, ждала свою «Золотую Арину». Неуязвимую машину, способную отменить законы гравитации.

Для них я была символом успеха. Для себя — перетянутым жгутами свертком оголенных нервов и старой боли.

Мой правый голеностоп под слоями жесткого тейпа превратился в онемевшее бревно. Анальгетик, который мне вколол врач нашей сборной полчаса назад, создавал иллюзию легкости, но я знала: это ложь. Внутри сустава, глубоко под кожей, жила тягучая, злая пульсация. Она просто ждала своего часа.

— Спасская, пять минут до выхода, — бросил проходящий мимо координатор с бейджем чемпионата.

Я оттолкнулась от стены. Пространство слегка качнулось, но я поймала равновесие. В этот момент из тренерской зоны вышел Вадим. В своем сшитом на заказ черном костюме он выглядел здесь как верховный жрец в храме, где я была главной жертвой. Его взгляд прошелся по мне — не по лицу, не по глазам, а по ногам. Инспекция инвентаря перед запуском.

— Тейп держит? — Его голос звучал сухо, перекрывая гул трибун.

— Держит, — ответила я, глядя на его идеально выбритый подбородок.

Вадим подошел вплотную и взял меня за плечи. Его пальцы впились в мои дельтовидные мышцы так сильно, что я почувствовала это даже через слой блокады.

— Слушай меня внимательно, Арина. В VIP-ложе, прямо по центру, сидит Майкл Лоуренс из «Nike». Рядом с ним — инвесторы из Женевы. Твой прыжок — это не просто баллы. Это всё, что мы строили эти годы. Ты должна приземлиться так, словно ты весишь не сорок восемь килограммов, а пушинку. Ясна задача?

Ни слова о том, что он волнуется за меня. Ни слова о том, что он будет рядом, что бы ни случилось. Только спонсоры, баллы и его амбиции. В памяти снова, как заезженная пластинка, всплыл его голос из номера 402: «Я её спишу… Мне не нужны калеки».

— Поняла, Вадим.

— И улыбайся. У тебя должно быть лицо самой счастливой женщины на планете, а не мученицы. Зритель не должен видеть, как тебе тяжело. Продай им эту легкость.

Он поправил бретель моего соревновательного купальника — интимный жест, который теперь казался мне прикосновением змеи — и слегка подтолкнул меня к выходу.

Я шагнула вперед, в темноту туннеля, ведущего на помост. Мимо меня скользнула Лика. Она уже отвыступала в своем блоке. Она дышала тяжело, пара рыжих прядей выбилась из пучка, а на губах играла та самая торжествующая, наглая улыбка. Проходя мимо, она задела мое плечо своим.

— Не упади, легенда, — прошептала она так тихо, что услышала только я. — Твоё место уже остывает.

Я не ответила. Я смотрела прямо перед собой, туда, где занавес расходился, открывая ослепляющий, хирургически белый свет софитов.

Выход на ковер — это всегда прыжок в ледяную воду. Оглушительный рев трибун на мгновение сбивает дыхание, но потом ты входишь в «зону». Звуки стихают, превращаясь в ровный гул крови в ушах. Есть только я, квадрат ковра и судьи, застывшие за своими столами.

Я подняла руки, приветствуя зал. Софиты грели кожу, магнезия на ладонях казалась инеем. Я видела Вадима — он занял свое место в первом ряду, прямо за низким техническим ограждением. Он не аплодировал. Он сидел, подавшись вперед, вцепившись длинными пальцами в колени. Хищник, ожидающий, когда его гончая принесет добычу.

Музыка началась внезапно — резкие, рваные аккорды виолончели. Моё тело отозвалось мгновенно.

Первая связка. Прыжок, перекидной, шпагат. Я летела. Нога, стянутая тейпами, держалась на честном слове и химии. При каждом касании ковра я чувствовала, как внутри сустава что-то опасно проскальзывает. Грязно. Я работала грязно, подсознательно перенося вес на левую сторону, чтобы сберечь голеностоп. Но для многотысячной толпы это был триумф.

«Раз-два, поворот, фиксация», — диктовал мой внутренний метроном.

Я видела лица в VIP-ложе. Майкл Лоуренс одобрительно кивал. Судьи делали пометки, не отрывая от меня глаз. Это было золото. Я почти чувствовала его вкус — горький, металлический, отдающий кровью от перенапряжения.

Я заходила на финальную диагональ. Тот самый прыжок. Тройное вращение с переворотом. Мой коронный элемент, который должен был поставить точку в этой главе моей жизни.

Музыка нарастала, готовясь к кульминации. Я разбежалась, чувствуя, как ковер пружинит под ногами.

«Сейчас!» — приказал мозг.

Толчок. Я взмыла вверх. Мир вокруг превратился в цветной, вращающийся калейдоскоп. Ощущение короткой невесомости было почти божественным. Один оборот. Второй. На третьем я поняла, что левая нога не дала нужной высоты, и вся тяжесть приземления неизбежно рухнет на правую.

Приземление.

В норме стопа должна была спружинить, погасив инерцию. Но вместо этого я почувствовала, как моя опора просто перестает существовать.

Хруст.

Он не был громким. Его не зафиксировали микрофоны швейцарской трансляции. Но для меня он прозвучал как пистолетный выстрел прямо в висок. Сухой, чудовищно четкий звук ломающейся толстой ветки.

Боль пришла не сразу. Первой была абсолютная потеря гравитации. Я увидела, как синий ковер стремительно несется мне навстречу. Я упала не как гимнастка — я рухнула бесформенным мешком, нелепо и страшно подогнув под себя правую ногу.

Зал ахнул. Этот единый вздох тысяч людей ударил по барабанным перепонкам.

Я попыталась подняться. По привычке, по вбитой в подкорку рабской дисциплине. «Вставай! Зафиксируй финальную позу!» — вопило сознание. Я оперлась на руки, попыталась подтянуть правую ногу и тут же повалилась обратно.

Вспышка боли была такой силы, что мир перед глазами взорвался белыми пульсирующими пятнами. Голеностопа больше не существовало. Там, где должна была быть опора, теперь ощущалось горячее, пульсирующее месиво из разорванных связок и обломков костей. Тейп лопнул с влажным треском.

Я лежала на животе, судорожно хватая ртом воздух. Магнезия забилась в горло. Я видела свои руки — пальцы с побелевшими костяшками впились в ворс ковра.

Я повернула голову в сторону первого ряда. Мой взгляд искал только одного человека. Я знала, что он предатель, но животный инстинкт искал защиты у того, кто всегда был рядом.

Вадим стоял у барьера.

На долю секунды, на одно крошечное мгновение, которое не уловила ни одна камера, его маска слетела. Я увидела его истинное лицо. В его глазах не было ни ужаса, ни сострадания. Там билась чистая, неприкрытая ярость. Он бросил мимолетный взгляд на ложу спонсоров, на Лоуренса, который в шоке прикрыл рот рукой. Вадим понял, что его многомиллионный контракт только что разлетелся на куски вместе с моей костью. И он ненавидел меня за это.

Но Вадим Волков был слишком гениальным игроком, чтобы позволить себе проиграть публично.

Щелчок — и маска вернулась на место.

Его лицо исказилось в гримасе абсолютного, неподдельного ужаса. Он оттолкнул стюарда, в один прыжок перемахнул через техническое ограждение и бросился ко мне.

Сотни камер мгновенно развернулись в нашу сторону. Вспышки засверкали непрерывной стробоскопической лентой.

— Арина! Господи, Арина! — крикнул он так громко, чтобы это попало в микрофоны репортеров.

Он рухнул на колени рядом со мной. Его руки, на вид такие бережные, обхватили мои плечи. Для всего зала, для миллионов зрителей у экранов он был убитым горем мужем, который в панике спасает свою любимую женщину. Трагический герой.

Но когда он наклонился ко мне, пряча свое лицо от объективов в изгибе моей шеи, его пальцы впились в мои ключицы так больно, что оставили синяки.

— Ты всё уничтожила, — прошипел он мне прямо в ухо. Его дыхание обжигало кожу, а голос был похож на шипение змеи. — Миллионы долларов, Арина. Ты всё слила.