Запах сосновой смолы.Вторая жизнь.

В голове крутилась одна и та же фраза Игоря из сна: «Плохая инвестиция».

Я закрыла глаза. Горло болело невыносимо, но внутри меня, там, где раньше была только пустота, начал расти холодный, твердый стержень.

Игорь Одинцов. Мой муж. Мой палач.

И Захар... Человек, который только что узнал во мне часть своего личного ада.

Я не знала, вернется ли он. Не знала, захочет ли он теперь долечить «инвестицию» своего врага или просто додушит меня, чтобы закрыть старые счеты. Но я знала точно: тишина в лесу закончилась. Начиналась война, у которой теперь были имена.

И запах сосновой смолы этой ночью казался мне запахом гари на пепелище моей старой жизни.

Я пролежала в забытьи несколько часов. Когда небо за окном начало светлеть, окрашиваясь в мутный, колючий цвет предрассветных сумерек, дверь скрипнула.

Захар вошел бесшумно. Он принес с собой запах мороза и табака. Он долго стоял в дверях, глядя на меня. Я не шевелилась, боясь спугнуть это странное перемирие тишины.

Он подошел к столу, взял ту самую золотую букву «М» и долго вертел её в пальцах. Потом, не говоря ни слова, положил её обратно и сел на скамью у печи.

— Он всё у меня отнял, Маша, — сказал он в пустоту, и его голос был сухим, как треск старого дерева. — Бюро, имя, даже этот глаз... Всё из-за него.

Я смотрела на его широкую спину, на опущенные плечи. В этот момент он не был великаном. Он был просто человеком, которого тоже «утилизировали».

— Теперь я понимаю, почему тебя выкинули именно здесь, — он горько усмехнулся. — Они хотели, чтобы ты сдохла на моей земле. Красивый финал для всех нас.

Он обернулся. В его глазу больше не было того безумного пожара. Там осталось только холодное, расчетливое пламя.

— Но они просчитались. Я не дам тебе умереть, Маша. Не из благородства. А потому что ты — единственная улика, которую он не смог уничтожить.

Он встал и начал разводить огонь. Дрова затрещали, выбрасывая первые искры.

— Спи, — бросил он. — Теперь тебе нужно поправляться в два раза быстрее. Нам обоим есть о чем поговорить с твоим мужем.

Я закрыла глаза. Страх никуда не ушел, но к нему добавилось новое чувство. Твердое. Злое. Желание увидеть, как разобьется тот хрустальный стакан в руке Игоря Одинцова.

Вторая жизнь начиналась по-настоящему. И в ней не было места для прощения. Только для расплаты, которая пахла сосновой смолой и горьким дегтем.

Глава 6(Захар)

(от лица Захара)

Огонь в печи доедал последние сухие поленья, щелкая ими, как голодный зверь костями. Я сидел на низкой скамье, уперевшись локтями в колени, и смотрел на угли. Их багровое, пульсирующее свечение было единственным, что удерживало меня в настоящем. Стоило закрыть глаза — и меня затягивало в прошлое, в ту самую воронку, из которой я выбирался пять лет, сдирая кожу и ломая ногти.

Имя, которое она выхаркала вместе с болью, всё еще висело в воздухе хижины. Одинцов.

Оно не просто прозвучало. Оно сдетонировало. Взрывная волна прошла по моему позвоночнику, подняла дыбом волосы на загривке, заставила старый шрам над глазом гореть фантомным огнем. Я думал, что похоронил это имя под слоем хвои и лесного дерна. Я думал, что выстроил вокруг себя идеальную звукоизоляцию. Но, как любой опытный архитектор, я должен был знать: если фундамент стоит на зыбучем песке, трещина пойдет по всему дому. Рано или поздно.

Я перевел взгляд на топчан. Маша спала. После того приступа, когда она едва не вывернула себе душу наизнанку, её организмсдался. Лихорадка отступила, оставив после себя бледность, похожую на цвет мела, и тяжелое, прерывистое дыхание.

Сейчас, в неверном свете углей, она казалась почти прозрачной. Тонкая рука свесилась с края матраса, пальцы слегка подрагивали во сне. Женщина без голоса. Женщина без памяти. Жена моего врага.

Я должен был ненавидеть её. Логика — холодная и безжалостная сука — диктовала мне именно это. Она спала в шелках, пока я спал на койке в казенной больнице. Она улыбалась на приемах, где Одинцов праздновал победу над «упрямым дураком Громовым». Она — часть его мира. Часть той красивой, глянцевой фасады, за которой скрывается гниль.

Мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Я помнил тот день. День, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Это был вторник. Серый, дождливый ноябрьский вторник. Мы стояли на объекте — моем детище, жилом комплексе «Северная Корона». Я вложил в этот проект всё: душу, деньги, репутацию. Я хотел построить дом, в котором люди будут жить веками. А Одинцов хотел построить памятник своей жадности.

— Захар, ты слишком усложняешь, — его голос тогда звучал мягко, по-дружески. Он стоял рядом, в кашемировом пальто, и брезгливо морщился от летевшей в лицо бетонной пыли. — Зачем нам эта марка бетона? Зачем эти дорогие перекрытия? Люди купят картинку, Захар. Им плевать на марку цемента.

— Мне не плевать, — ответил я тогда. — Я под этим подписываюсь.

— Ты подпишешь то, что я скажу. Или не подпишешь ничего.

Я помню, как рассмеялся ему в лицо. Я был уверен в себе. Я был Захар Громов, лучший архитектор города, владелец бюро с безупречной репутацией. Я не знал, что подписи уже подделаны. Что тендеры уже проиграны подставным фирмам-однодневкам. Что моя жена, моя красавица Лена, уже неделю как перевезла вещи в квартиру, которую ей снял Одинцов.

Крах был стремительным. Как обрушение карточного домика. Сначала суды. Потом арест счетов. Потом «несчастный случай» на стройке. Лопнувший трос. Хлесткий удар стальной змеи, который должен был снести мне голову, но забрал только глаз.

Я выжил. Но когда я вышел из больницы — одноглазый, нищий, с волчьим билетом в профессии — меня никто не ждал. Бюро больше не существовало. На его месте была империя Одинцова. Мои чертежи были украдены, упрощены и проданы как «элитное жилье». А я стал городским сумасшедшим, который судится с ветряными мельницами.

И вот теперь, спустя пять лет, его жена лежит в моей хижине, укрытая моим старым одеялом.

Я встал и подошел к ней. Пол под ногами скрипнул, но она даже не пошевелилась. Я смотрел на её лицо. Была ли она там, на тех банкетах? Смеялась ли она над шутками о «циклопе-неудачнике»?

Она выглядела слишком молодой для той стервы, которую я рисовал в своем воображении. Слишком хрупкой. На её виске пульсировала голубая жилка, и мне вдруг захотелось прикоснуться к ней. Не ударить. Просто проверить, настоящая ли она.

— Ты знала? — спросил я шепотом, обращаясь к спящей. — Ты знала, на чьих костях ты строишь свое счастье?

Ответа не было. Только сиплый выдох.

Я резко отвернулся. Меня тошнило от собственной мягкотелости. Если бы это был мужик, я бы уже вышвырнул его в снег. Но она была женщиной. И она была сломана тем же катком, что и я.

Мой взгляд упал на плетеную корзину в углу. Там, среди щепок и мусора, валялись остатки её платья. Того самого белого шелка, в котором я нашел её в овраге. Я срезал его с неё ножом, потому что снять его по-другому, не причинив боли, было невозможно.

Эти тряпки раздражали меня. Они были чужеродным элементом. Они пахли тем миром, который я презирал.

Я подошел к корзине и вытащил ворох грязной, окровавленной ткани. Шелк был холодным и скользким, как кожа змеи. Я скомкал его в кулаке. Нужно сжечь. Уничтожить последние следы. Пусть огонь сожрет её прошлое, как сожрал моё.

Я открыл дверцу печи. Жар ударил в лицо, опалив щетину. Я бросил первый кусок ткани в огонь. Шелк не вспыхнул сразу. Он начал плавиться, сворачиваться в черные, уродливые комочки, источая тошнотворный, сладковатый запах паленой органики.

Этот запах напомнил мне запах операционной.

Я поморщился, но продолжил. Кусок за куском. Кружева, пропитанные болотной грязью. Обрывки подкладки. Я действовал механически, стараясь не думать. Просто утилизация мусора. Просто уборка территории.

В руках остался последний фрагмент — часть лифа или пояса, плотная, с двойной прострочкой. Я уже занес руку, чтобы отправить его в топку, как вдруг мои пальцы нащупали что-то твердое внутри ткани.

Не косточка от корсета. Слишком маленькое. Слишком плоское.

Я замер. Инстинкт, отточенный годами жизни в лесу, сработал быстрее мысли. Я не бросил ткань в огонь. Я поднес её к глазам, щурясь в полумраке.

Там был крошечный потайной кармашек. Такой незаметный, что даже при обыске его могли бы пропустить. Но я архитектор, я знаю, как искать скрытые полости.

Я поддел ногтем шов. Нитки, прогнившие от сырости, легко поддались.

Внутри лежал сложенный вчетверо клочок бумаги. Не обычной офисной бумаги, а плотной, фактурной — такой пользуются художники или дорогие юристы.

Я развернул его. Бумага была влажной, чернила местами поплыли, превратившись в синие разводы. Но текст сохранился. Это был не печатный текст. Это была торопливая, нервная запись от руки. Почерк был женским — острым, летящим, с сильным нажимом.

Я поднес листок к самому лицу, ловя отсвет пламени из открытой дверцы печи.

«г. Москва, ул. Вознесенская, 12, офис 405»

И ниже, едва различимо:

«Спросить архив Громова».

Мир качнулся. Хижина, лес, ночь — всё исчезло. Остались только эти цифры, выжженные на сетчатке моего единственного глаза.

Вознесенская, 12.

Я знал этот адрес. Я помнил каждую трещину на фасаде этого здания. Я помнил, как падает свет в окна четвертого этажа на закате.

Это был мой офис. Мое старое бюро. Место, где я был счастлив, и место, где меня убили. После рейдерского захвата Одинцов перестроил здание, сделал там свою штаб-квартиру, но этот адрес…

Почему он был у неё?

Я медленно перевел взгляд на спящую Машу. Она больше не казалась мне случайной жертвой.

Она ехала не в салон красоты. И не к любовнику. Она прятала этот адрес в потайном кармане платья, как самую большую ценность.

«Спросить архив Громова».

Громов — это я.

Мое сердце застучало так, что удары отдавались в горле. Что это значит? Она знала, кто я? Нет, невозможно. В городе меня считали спившимся неудачником, исчезнувшим без вести. Для всех я был мертв или опустился на самое дно.

Но зачем жене Игоря Одинцова искать архив человека, которого её муж уничтожил пять лет назад?

В моей голове начали складываться пазлы, но картина выходила пугающей. Она не просто бежала. Она искала оружие против мужа. И этим оружием, по какой-то неведомой мне причине, должна была стать моя прошлая жизнь. Мои старые чертежи? Мои документы?

Я сжал бумажку в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Кто ты такая, черт возьми? — прошептал я.

Теперь я смотрел на неё иначе. Не как на «городскую фифу», не как на раненого зверя. Я смотрел на неё как на сейф, к которому я потерял код. В её голове, в этой амнезийной пустоте, хранилась тайна, которая могла бы, возможно, оправдать мои пять лет в аду.

Или окончательно добить меня.

Она пошевелилась во сне, застонала. Одеяло сползло с плеча, обнажая белую кожу с темными пятнами синяков.

Я должен был выгнать её. Должен был, как только услышал фамилию Одинцова. Но теперь... Теперь я не мог её отпустить. Она была связана со мной крепче, чем я думал. Мы были повязаны не просто случайностью, а какой-то дьявольской, изощренной логикой судьбы.

Я сунул листок в нагрудный карман, ближе к сердцу. Туда, где я носил документы на землю — единственное, что у меня осталось.

Огонь в печи доел шелк. Остался только пепел. Серый, невесомый прах.

Я закрыл чугунную дверцу. Лязг металла прозвучал как звук захлопнувшегося капкана.

Я подошел к столу, взял ружье и снова сел на скамью, развернувшись лицом к двери. Спать я сегодня не буду. Я буду охранять свой дом. И свою пленницу.

Потому что когда она проснется и обретет голос, я задам ей вопросы, на которые ей придется ответить. Даже если для этого мне придется вытрясти из неё душу.

Зачем тебе мой архив, Маша? И что ты надеялась там найти?

За окном начал накрапывать дождь — холодный, осенний, переходящий в снег. Лес зашумел, тревожно и глухо. Где-то там, в темноте, рыскали «джипы» Одинцова. Они искали её. Но они не знали, что она нашла меня первой. Сама того не ведая.

Я погладил холодный ствол ружья.

— Ну давай, Игорь, — прошептал я в темноту. — Иди сюда. Теперь у нас с тобой есть новый повод для встречи. И на этот раз я не буду подписывать твои бумаги. На этот раз я буду стрелять.

В хижине пахло гарью и тайной. И этот запах мне нравился больше, чем запах безнадежности. Он пах действием.

Глава 7

Тишина в это утро была другой. Не ватной и душной, как во время лихорадки, а звонкой, натянутой до предела, словно гитарная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я открыла глаза и впервые за эти бесконечные дни не почувствовала привычного жара, сжигающего кожу изнутри. Туман в голове рассеялся, оставив после себя лишь звенящую слабость и странное, пугающее чувство ясности.

Я была здесь. В этой бревенчатой коробке, пахнущей смолой и старым деревом. Я была жива. И я по-прежнему не знала, кто я.

Но к привычным запахам хижины примешалось что-то новое. Тяжелый, горьковатый дух гари. Не древесной — так пахнет не печь. Так пахнет жженая тряпка, паленая шерсть или… шелк? Этот запах застревал в носу, вызывая тошноту и смутное чувство тревоги. Словно кто-то сжигал улики преступления.

Я повернула голову. Шея отозвалась тупой болью, но уже не той раздирающей, что раньше.

Захар не спал. Он сидел за столом, сгорбившись над какими-то бумагами, но не смотрел на них. Он смотрел на меня. В неверном, сером свете утра его лицо казалось высеченным из камня, но в единственном глазу, обычно скрытом тенью или напускным безразличием, сейчас стояло что-то темное. Изучающее.

Так смотрят не на спасенного щенка. Так следователь смотрит на подозреваемого, который путается в показаниях.

— Очнулась? — его голос прозвучал сухо, как треск сухой ветки.

Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь сиплый шепот. Отек спадал, но голос все еще был чужим, словно принадлежал не мне, а старухе.

— Пить…

Захар не шелохнулся. Он продолжал сверлить меня взглядом еще несколько секунд, словно взвешивая что-то на невидимых весах, и только потом кивнул на ведро с ковшом, стоящее у двери.

— Вода там. Хочешь жить — учись двигаться. Я тебе не сиделка.

Его резкость резанула по ушам, но странным образом она же и привела меня в чувство. В его словах был вызов. Он проверял меня. Проверял, сколько воли осталось в этом избитом теле.

Я стиснула зубы. Слабость разливалась по венам жидким свинцом, но лежать под этим тяжелым.взглядом было невыносимо. Я медленно, стараясь не делать резких движений, спустила ноги с топчана.

Пол оказался ледяным. Холод мгновенно прошил ступни, поднялся выше, заставляя мышцы судорожно сокращаться. Я вцепилась в край матраса так, что побелели костяшки пальцев. Голова закружилась — мир качнулся вправо, потом влево, стены хижины поплыли, теряя четкость очертаний.

— Не торопись, — буркнул Захар, но с места не сдвинулся.

Я сделала глубокий вдох. Воздух пах гарью и пылью. Я должна встать. Должна дойти до этого проклятого ведра. Просто чтобы доказать себе, что я не вещь. Не «инвестиция», которую списали.

Я оттолкнулась от топчана и выпрямилась.

Это было ошибкой. Ноги, отвыкшие от нагрузки, подогнулись, словно были сделаны из ваты. Колени подвели, и пол стремительно рванул мне навстречу. Я не успела даже вскрикнуть — лишь судорожно взмахнула руками, пытаясь ухватиться за пустоту.

Грохот падающего табурета разорвал тишину.

Удара не последовало.

Вместо жестких досок меня встретило что-то твердое, горячее и живое. Захар оказался рядом мгновенно, с невероятной для его комплекции скоростью. Его руки перехватили меня у самого пола, рывком вздернули вверх, прижимая к себе.

Я уткнулась лицом в его грудь. Жесткая ткань старой майки пахла потом, дешевым табаком и тем самым дегтярным мылом, которым он обрабатывал мои раны. Но под всем этим я чувствовала другой запах — запах сильного, здорового мужчины, смешанный с запахом опасности.

Его сердце билось ровно, мощно, ударяя мне в висок. Мои руки инстинктивно вцепились в его плечи, и я почувствовала под пальцами стальные канаты напряженных мышц.

Мы замерли.

Это был наш первый настоящий контакт. Не как врача и пациента, не как тюремщика и заключенной. Сейчас он держал меня как женщину. Крепко. Надежно. Его ладонь на моей спине была огромной, теплой плитой, которая не давала мне упасть обратно в бездну слабости.

Я подняла голову. Наши лица оказались в опасной близости. Впервые я видела его так четко, без пелены жара. Глубокие морщины у глаз, прорезанные годами одиночества. Шрам, белой молнией рассекающий бровь и уходящий в волосы — след от удара, который мог бы убить. Его единственный глаз цвета темного янтаря смотрел на меня в упор, и в его глубине я увидела не злость, а какое-то странное, мучительное узнавание.

Он не отпускал меня. И я не отстранялась. В этом кольце рук было безопаснее, чем во всем остальном мире.

— Я же сказал: учись, а не геройствуй, — его голос стал тише, глуше. В нем больше не было той колкой насмешки.

— Кто я? — прошептала я, глядя ему прямо в глаз. — Захар, скажи мне. Почему ты смотришь на меня так, будто я… будто я что-то украла у тебя?

Он вздрогнул. Я почувствовала, как напряглись мышцы его рук. На мгновение мне показалось, что он сейчас оттолкнет меня, швырнет обратно на матрас. В его взгляде мелькнула тень — тяжелая, темная, похожая на тучу перед грозой. Он знал что-то. Что-то важное. Что-то, о чем молчал.

Но он не оттолкнул. Он лишь криво усмехнулся — уголком рта, зло и горько.

— Ты не украла, Маша, — произнес он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Ты сама — украденная вещь. И огромная проблема на мою голову.

— Проблема? — эхом отозвалась я.

— Живая улика, которую ищут очень плохие люди, — он наконец разжал руки, но не отошел, а просто усадил меня на край стола, который оказался ближе, чем кровать. — Сиди. Я сам дам воды.

Я осталась сидеть на грубо отесанных досках стола, чувствуя, как холодеет спина без его тепла. Захар зачерпнул ковшом воды и протянул мне. Я пила жадно, вода текла по подбородку, капала на рубашку, но мне было все равно. Живительная влага смывала вкус пепла во рту.

Захар стоял рядом, опираясь бедром о столешницу, и смотрел в окно. Он явно не хотел продолжать разговор.

Я опустила ковш и огляделась. Стол, на котором я сидела, был завален вещами, которые совершенно не вязались с образом лесного отшельника. Здесь не было шкур или охотничьих ножей. Здесь царил странный, геометрически выверенный хаос.

Рулоны пожелтевшей бумаги, придавленные тяжелым камнем, чтобы не сворачивались. Грифельные карандаши, заточенные с пугающей остротой. Металлическая линейка, на которой почти стерлись деления.

Мой взгляд зацепился за верхний лист. Это был чертеж. Сложный, детальный разрез какого-то здания. Линии переплетались в изящную сеть, образуя каркас, перекрытия, несущие стены.

Я смотрела на этот рисунок, и внутри меня что-то щелкнуло. Словно ключ, который долго не подходил к замку, вдруг со скрежетом повернулся.

Я не знала, что это за здание. Я не помнила, чтобы когда-либо видела подобные схемы. Но мои пальцы… мои пальцы знали.

Рука сама потянулась к бумаге. Я даже не успела осознать, что делаю. Это был рефлекс, вбитый в подкорку годами практики, о которой я забыла.

— Здесь ошибка, — мой голос прозвучал тихо, но уверенно. Хрипота исчезла, уступив место сухой констатации факта.

Захар резко обернулся.

Я не смотрела на него. Я смотрела на линию, которая пересекала центральный пролет на чертеже. Мой палец скользил по бумаге, оставляя едва заметный след на пыли.

— Вот этот узел, — прошептала я, постукивая ногтем по пересечению балок. — Нагрузка распределена неверно. При ветре больше двадцати метров в секунду перекрытие даст трещину. Здесь нужен другой угол… или дополнительная опора. Иначе рухнет.

Слова вылетали из меня сами собой. Термины — «нагрузка», «перекрытие», «опора» — были родными. Они имели вкус и цвет. Они были частью меня, большей, чем имя или лицо в зеркале.

Я машинально потянулась к карандашам, лежащим в коробке. Мои пальцы безошибочно выбрали самый твердый грифель — тот, которым делают тонкие, черновые наброски. Я перевернула его в руке привычным движением, готовая исправить линию.

И тут мою руку перехватили.

Захар схватил меня за запястье. Не больно, но жестко. Я подняла глаза и увидела его лицо.

Он был бледен. Под слоем лесного загара и щетины проступила мертвенная белизна. Его глаз был расширен, зрачок превратился в огромную черную дыру. Он смотрел на меня не как на женщину, и даже не как на проблему.

Он смотрел на меня так, словно я только что заговорила на языке мертвых.

— Откуда… — его голос сорвался, он откашлялся. — Откуда ты это знаешь?

Я моргнула, наваждение спало. Карандаш выпал из моих пальцев и покатился по столу с сухим стуком. Я посмотрела на чертеж, потом на свою руку, которую все еще сжимал Захар.

— Я… я не знаю, — пролепетала я, чувствуя, как к горлу снова подступает паника. — Я просто… увидела. Оно неправильное. Оно сломается.

— Руки, — прошептал Захар. Он не спрашивал, он утверждал. — Твои руки помнят.

Он медленно разжал пальцы, выпуская мое запястье, но не отошел. Он смотрел на чертеж — тот самый, который погубил его карьеру пять лет назад. Тот самый, в котором он, молодой и амбициозный, не допустил ни одной ошибки, но который перечеркнули чужие, жадные руки.

И теперь жена человека, укравшего его жизнь, сидела на его столе и указывала на ошибку, которую внесли в проект уже после него. Ошибку, из-за которой всё и рухнуло.

В хижине повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

— Ты не просто кукла Одинцова, — произнес Захар, и в его голосе прозвучала новая, опасная нота. — Ты разбираешься в сопромате. Ты видишь узлы. Кто ты, черт возьми, такая, Маша?

Я обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь.

— Я не помню, — честно ответила я, и слезы снова подступили к глазам. — Я ничего не помню, Захар. Но я знаю, что этот дом упадет.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно взял карандаш, который я уронила, и положил его обратно в коробку. Идеально ровно. Грифелем к грифелю.

— Он уже упал, — глухо сказал он. — Пять лет назад. И погреб под собой меня.

Он отошел к двери, накинул куртку.

— Отдыхай. Мне нужно… проветриться.

Захар вышел, но на этот раз он не закрыл засов. Дверь осталась чуть приоткрытой, впуская полоску холодного утреннего света.

Я осталась сидеть на столе, глядя на старый чертеж. Линии больше не казались мне просто рисунком. Они были картой. Картой, которая вела куда-то в мое прошлое. Туда, где я не была просто женой богатого мужа. Туда, где я была кем-то… настоящим.

Я провела ладонью по шершавой бумаге. Память молчала, но кончики пальцев горели. Я умела строить. Я умела видеть суть вещей. И, возможно, именно это умение стало причиной того, что меня попытались убить.

Глава 8

Дверь, которую Захар оставил приоткрытой, впускала в хижину узкую полоску холодного, сырого воздуха. Он ушел, сбежал от моего вопроса, от моего пальца, указывающего на ошибку в его чертеже, как мальчишка, которого поймали на лжи. Но вместе с холодом в дом проникала и тишина. Не та, спасительная, что была раньше, а напряженная, выжидающая.

Я осталась одна. Сидела на краю грубо сколоченного стола, свесив ноги, и смотрела, как в косом луче света, падающем из окна, танцуют пылинки. Их были мириады. Они кружились хаотично, бессмысленно, оседая на банках с крупой, на моих руках, на разбросанных бумагах.

Внезапно этот хаос стал невыносимым.

До этого момента я была просто телом. Болящим, горящим в лихорадке, куском плоти, который пытался выжить. Но теперь, когда разум прояснился, а пальцы вспомнили твердость карандашного грифеля, я вдруг увидела окружающую меня обстановку другими глазами.

Грязь. Она была повсюду. Застарелая, въевшаяся в щели пола, покрывающая серым налетом подоконник. Пятна сажи на беленой печи. Крошки хлеба, засохшие на столешнице. Паутина, свисающая из угла, где висело то самое проклятое, занавешенное зеркало.

Этот беспорядок давил на меня физически. Он словно душил, не давая легким раскрыться. Я не помнила, какой была моя кухня или спальня в той, прошлой жизни, но я точно знала: там не было места такой неряшливости. Мои руки зачесались. Не от грязи, а от желания действия. Мне нужно было вернуть контроль. Хотя бы над этим крошечным пространством, раз уж я не могла контролировать свою судьбу.

Я сползла со стола. Ноги отозвались привычной дрожью, колени подогнулись, но я ухватилась за край столешницы и устояла. Головокружение накатило горячей волной, но я переждала его, стиснув зубы.