Запах сосновой смолы.Вторая жизнь.

— Твой муж объявил на тебя охоту. И теперь я — твой единственный шанс не стать трофеем на его стене. Но запомни: если нас прижмут... я буду стрелять. И не факт, что только в них.

Маша сглотнула, но выдержала мой взгляд. В её глазах, где еще минуту назад плескался животный страх, вдруг проступило что-то твердое.

— Я понимаю, — тихо сказала она.

— Надеюсь, — буркнул я. — А теперь закрой люк и поставь чайник. У меня во рту пересохло от вранья.

Я сел на лавку и достал пистолет из-за пояса, положив его на стол. Тяжелый металл стукнул о дерево. Маша посмотрела на оружие, потом на меня. Она ничего не сказала. Просто пошла выполнять приказ.

Кольцо сжалось. Теперь мы были повязаны не только прошлым, но и преступлением настоящего. Укрывательство. Лжесвидетельство. И, возможно, подготовка к убийству.

Добро пожаловать в реальный мир, Маша. Здесь за ошибки платят кровью. И мой счет только что выставили.

Глава 10

Запах подполья — затхлый, тяжелый, отдающий сырой землей и проросшим картофелем — казалось, впитался не только в мою одежду, но и в саму кожу. Даже когда Захар вытащил меня на свет, а Михалыч уехал, оставив после себя лишь вонючее облако махорочного дыма, я продолжала чувствовать себя погребенной заживо. Внутри меня всё еще дрожало, сжималось в крошечный ледяной комок.

Я сидела на топчане, обхватив плечи руками, и смотрела на люк, который Захар уже успел замаскировать половиком. Черная дыра исчезла, но я знала: она там. Готовая поглотить меня снова, если к дому подойдет кто-то чужой.

Захар не смотрел на меня. Он молча взял пистолет со стола, проверил что-то в механизме — этот щелчок прозвучал в тишине хижины как удар хлыста — и убрал его за пояс. Его движения стали еще более резкими, скупыми. Он был похож на зверя, который почуял след охотника и теперь готовится либо бежать, либо перегрызть горло первым.

— Сиди внутри, — бросил он, натягивая куртку. — Если увижу твою макушку в окне — лично заколочу его досками. Поняла?

Я кивнула. Голос все еще слушался плохо, а спорить с ним сейчас было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками.

Дверь хлопнула, засов лязгнул. Я осталась одна в четырех стенах, которые внезапно стали слишком тесными. Воздух в хижине казался застоявшимся, пропитанным страхом и запахом перегара Михалыча. Мне нужно было дышать. По-настоящему, полной грудью, а не этими жалкими обрывками кислорода.

Я встала. Колени еще подрагивали, но слабость теперь была другой — не лихорадочной, а злой, упрямой. Я подошла к двери. Пальцы коснулись грубого дерева. Захар запер меня. Он защищал меня или прятал, как улику, которую жалко выбросить?

Я осторожно толкнула дверь. К моему удивлению, засов был задвинут не до конца — видимо, Захар в спешке или в порыве своей ярости лишь имитировал звук, либо дерево рассохлось. Дверь поддалась, открывая узкую вертикальную полосу ослепительного, колючего света.

Я сделала шаг на крыльцо и зажмурилась.

Воздух ударил в лицо ледяной чистотой. Это был запах хвои, замерзшей воды и прелой листвы. После вони подполья этот коктейль показался мне божественным нектаром. Я стояла, прислонившись к косяку, и жадно, до боли в ребрах, втягивала в себя этот холод.

Лес вокруг жил своей жизнью. Осеннее золото лиственниц горело на фоне темно-зеленых сосен, а небо было таким пронзительно-синим и высоким, что от этого величия кружилась голова. Это был мир, созданный по идеальным чертежам. Ни одной лишней линии, ни одного случайного звука. Каждый опавший лист лежал именно там, где должен был.

Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, исчерченные синими венами и темными пятнами гематом. Мои ногти были ободраны, кожа на запястьях содрана веревками. Я чувствовала себя грязным пятном на этом безупречном фоне. Уродливым изъяном, сломанной шестеренкой, которую природа должна была перетереть в пыль, но почему-то замедлила бег.

Захар был на заднем дворе. Я видела его профиль сквозь поредевшие кусты малины. Он продолжал колоть дрова.

Я засмотрелась. В его работе не было суеты, только чистая, концентрированная мощь. Удар — и массивный чурбак разлетается с сухим, победным треском. Еще удар — и щепки разлетаются в стороны, сверкая на солнце. Его спина под мокрой от пота майкой ходила ходуном, мышцы перекатывались под кожей, как тугие жгуты. В этом не было ничего от глянцевой красоты городских спортзалов. Это была красота функции. Красота существа, которое идеально приспособлено к своей среде обитания.

Захар на мгновение остановился. Он оперся на топорище, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и тяжело выдохнул. Его грудная клетка мощно расширилась.

И в этот момент меня прошило током.

Случайный жест. Простое движение руки. Но оно стало триггером, сорвавшим один из замков в моей голове.

...Я вижу руки. Другие руки. Идеально чистые, с безупречно подстриженными ногтями. На запястье — золотые часы, тяжелые, кричащие о своей стоимости. Эти руки не пахнут лесом или трудом. Они пахнут стерильностью и дорогим табаком.

Мужчина — Игорь — тянется ко мне. Мы сидим в каком-то ресторане, где свет приглушен настолько, что кажется, будто мы под водой. Он касается моей ладони двумя пальцами. Только двумя. Словно боится, что моя кожа может оставить на его безупречном манжете невидимое пятно.

— Ты сегодня выглядишь усталой, Маша, — говорит он, и его голос звучит как шелест страниц бухгалтерской книги. — Этот оттенок помады тебе не идет. Он делает твои губы… слишком настоящими. Исправь это.

В его глазах — не любовь. В них брезгливость, скрытая под тонким слоем вежливости. Он смотрит на меня так, как коллекционер смотрит на редкую фарфоровую вазу, на которой обнаружили едва заметную микротрещину. Я для него — актив, который начал терять в цене. И это прикосновение… оно холодное. От него хочется вымыть руки с мылом.

Я вздрогнула и открыла глаза. Реальность вернулась с резким криком сойки где-то в чаще.

Я стояла на крыльце хижины, вцепившись пальцами в обветренное дерево косяка. Сердце колотилось в горле.

Там, в той «прошлой» жизни, у меня было всё. Шелк, золото, панорамные окна и человек, который называл меня своей женой. Но в той стерильной чистоте я была мертвой. Я была вещью, которую оценивали по качеству глазури.

А здесь…

Я посмотрела на Захара. Он снова поднял топор. Его руки были грязными, его майка — рваной, он был угрюм и опасен. Но он не смотрел на меня с брезгливостью. Он вытащил меня из оврага, он промывал мои раны, он делил со мной свою скудную еду. В этой лесной грязи, среди запаха дегтя и пота, было больше правды и жизни, чем во всех хрустальных залах Одинцова.

Я поняла это с пугающей ясностью: здесь, будучи никем, избитой и немой, я впервые за долгие годы чувствовала себя в безопасности. Потому что здесь меня не оценивали. Меня просто хранили.

Движимая странным порывом, я спустилась с крыльца. Ноги коснулись мягкой, влажной почвы. Холод земли пробирал до костей, но это было приятно. Это было доказательством того, что я существую.

Я сделала несколько шагов к опушке. Лес манил своей тишиной. Мне хотелось коснуться коры той старой сосны, которая стояла на краю поляны, словно часовой. Она видела всё: и как меня принесли сюда, и как рыскали машины ночью. Она молчала, и это молчание было самым честным ответом на все мои вопросы.

Я подошла к самому краю, где трава сменялась голой, размытой недавними дождями почвой. Здесь пролегла старая колея, по которой, видимо, иногда проезжал Захар.

Я опустила взгляд под ноги и замерла. Воздух застрял в легких.

В мягкой, податливой грязи отпечатался след. Глубокий, четкий, вызывающе новый. Это не была узкая и кривая колея старого «УАЗа» Михалыча. И это не были следы широких, но привычных шин грузовика Захара.

Это был рисунок современной, агрессивной импортной резины. Широкий протектор с характерными «шашечками», предназначенный для мощных внедорожников. След был свежим — края борозд еще не успели осыпаться, внутри не набралась вода, хотя влажность в лесу была высокой.

Мой взгляд проследил за линией протектора. Машина развернулась прямо здесь, в десяти метрах от крыльца хижины. Она стояла тут. Возможно, совсем недавно. Возможно, именно тогда, когда Захар заталкивал меня в подпол, а я зажимала рот ладонями, чтобы не закричать от страха.

Они были здесь.

Те самые «серьезные люди с оловянными глазами». Они не просто рыскали по лесу. Они нашли это место. Они стояли на этой поляне, смотрели на дым из трубы, слушали тишину.

Холодный пот мгновенно прошиб спину. Идиллия осеннего леса рассыпалась, как карточный домик. Каждая сосна теперь казалась не защитником, а молчаливым свидетелем, который продаст нас при первой возможности.

Я подняла голову и встретилась взглядом с Захаром.

Он стоял у своей колоды, опустив топор. Он не злился на то, что я вышла. Он смотрел не на меня. Его единственный глаз был прикован к этой самой борозде в грязи.

Он знал. Он видел этот след раньше меня. Или почувствовал его, как чувствует хищник чужой запах на своей территории.

Захар медленно пошел ко мне. Его шаги были тяжелыми, уверенными. Когда он остановился рядом, я почувствовала, как от него исходит жар — физический жар работающего тела и холодная, расчетливая ярость.

Он не сказал: «Я же предупреждал». Он просто встал рядом, глядя на отпечаток шины, который выглядел как шрам на лице леса.

— Импортная, — негромко произнес он. Голос его был сухим и безжизненным. — «BFGoodrich». Тридцать пятый радиус. Такие на обычные машины не ставят. Только на те, что готовят для охоты. На крупного зверя.

Я посмотрела на него, и мой шепот, едва вернувшийся, сорвался на хрип:

— Они... они знают?

Захар перевел взгляд на меня. В его глазу не было страха. Там была только готовность. Та самая, с которой он проверял пистолет сегодня утром.

— Они знают, что здесь кто-то живет, Маша. И они знают, что я им соврал. Михалыч — старый дурак, он мог проболтаться в поселке, даже не желая того. Или они просто умнее, чем я думал.

Он наклонился, поднял с земли сломанную ветку и резким движением перечеркнул след протектора, размазывая рисунок. Но это было бессмысленно — правда уже была высечена в этой грязи.

— Заходи в дом, — приказал он. На этот раз в его голосе не было грубости, только железная необходимость. — Быстро. Лес перестал быть безопасным.

Я послушалась. Оборачиваясь у двери, я увидела, как Захар стоит на краю поляны, глядя в чащу леса. Он выглядел как часть этого пейзажа — древний, суровый, готовый защищать свой рубеж до последнего вздоха.

Я вошла внутрь и прислонилась к закрытой двери. Сердце колотилось о ребра.

Вторая жизнь оказалась не тихой гаванью, а полем боя. И враг был уже не в моих снах. Он оставил свой след на пороге моего убежища.

Запах сосновой смолы больше не приносил покоя. Теперь он пах порохом, который еще не выстрелил, но уже был засыпан в ствол.

Я посмотрела на свои руки. Они всё еще дрожали. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и амнезии, шевельнулось нечто новое. Холодная, острая решимость. Если Игорь Одинцов считает, что может «утилизировать» меня так просто, он ошибается.

Я не ваза. Я — здание. И мой фундамент оказался гораздо крепче, чем он мог себе представить.

Глава 11(Захар)

(от лица Захара)

Засов лязгнул, отсекая нас от внешнего мира, но не от страха. В хижине пахло остывшей кашей, застарелой гарью и чем-то еще — тем самым металлическим привкусом тревоги, который всегда предваряет катастрофу. Я чувствовал его на языке, как вкус батарейки.

Маша стояла у двери, прижавшись лопатками к бревнам. Её дыхание было рваным, как старая мешковина. В глазах — тех самых, что полчаса назад пытались найти покой в сосновых кронах — теперь застыла голая, не разбавленная рассудком паника. Она видела этот след. Те самые «шашечки» тридцать пятого радиуса, которые перечеркнули её иллюзию безопасности.

Я молча прошел к окну и задернул плотную штору из мешковины. Теперь мы были в полумраке, освещаемом только тусклым светом, пробивающимся сквозь щели.

— Садись, — бросил я, не оборачиваясь.

Я слышал, как она побрела к топчану. Её шаги были шаткими. Я и сам чувствовал себя так, словно под полом хижины внезапно разверзся карстовый провал. Охотники рядом. Они не просто рыщут, они отметили мой дом на своих картах. И мне нужно было понять, что именно они ищут. Изломанную женщину или что-то, что она принесла с собой в этот лес?

В любом здании есть точка резонанса. Та самая частота, при которой конструкция начинает разрушать сама себя. У людей она тоже есть.

Я подошел к своей «святая святых» — длинной полке над верстаком, где среди банок с олифой и ржавых гвоздей лежала старая, обтянутая коленкором папка. Я не открывал её пять лет. Она была моим личным саркофагом, в котором гнило всё, чем я когда-то гордился.

Достал папку. Кожа обложки была холодной и шершавой. Я чувствовал, как под пальцами хрустит пыль времени.

Маша следила за мной. Она сидела, обхватив колени руками, и выглядела такой маленькой в моей огромной рубахе, что на мгновение мне захотелось просто подойти и накрыть её одеялом. Забыть про след на опушке. Забыть про Одинцова.

Но я архитектор. Я знаю: если в фундаменте трещина, косметический ремонт не спасет. Нужно копать до самого основания. До самых костей.

Я подошел к столу и с глухим стуком положил папку перед ней. Пыль взметнулась в воздух, танцуя в слабом луче света.

— Смотри на это, Маша, — сказал я, и мой голос прозвучал как скрежет бетономешалки.

Она медленно перевела взгляд на стол. Я раскрыл папку. На первом же листе — плотном, дорогом ватмане, который я когда-то заказывал из Германии — красовался мой логотип. Большая, стилизованная буква «Г», вписанная в острые углы чертежного циркуля. А ниже, четким типографским шрифтом: «Архитектурное бюро Громова».

Это был мой смертный приговор. Моя гордость, которую Игорь Одинцов превратил в мусор.

— Посмотри внимательно, — я наклонился к ней, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно вантовый трос под запредельной нагрузкой. — Ты видела это раньше. Ты искала это. У тебя в кармане был адрес этого самого бюро. Что ты помнишь, когда смотришь на этот знак?

Маша подалась вперед. Её пальцы, всё еще испачканные лесной землей, коснулись края листа. Она смотрела на букву «Г» так, словно это была черная метка пирата.

Тишина в хижине стала плотной. Я слышал, как в печи оседает зола. Слышал, как за окном ветер бьет веткой сосны по крыше.

И тут началось.

Сначала её зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Она резко втянула в себя воздух — со свистом, словно ей не хватало кислорода. Её лицо, и без того бледное, стало прозрачным, как пергамент. Под глазами мгновенно проступили синие тени.

Она не просто смотрела на логотип. Она в него проваливалась.

— Маша? — позвал я, но она не слышала.

Её рука, тянувшаяся к бумаге, начала мелко дрожать. Потом дрожь перешла на плечи. Она схватилась за край стола с такой силой, что костяшки побелели. Её начало мутить — я видел, как судорожно сжалось её горло, как она сглотнула подступающую желчь.

Это была не просто память. Это был физический, соматический взрыв. Её мозг мог забыть даты и лица, но её тело помнило всё. Ужас, связанный с этим знаком, был вшит в её нервные окончания.

— Больно... — прохрипела она. Это было даже не слово, а стон раненого зверя. — Убери... пожалуйста... Захар... убери...

Она зажмурилась и отшатнулась, едва не свалившись с лавки. Её дыхание превратилось в серию коротких, панических всхлипов. Холодный пот градом катился по её вискам.

Я захлопнул папку. Резко, с хлопком. Словно закрыл крышку гроба.

В хижине снова стало тихо, но это была другая тишина. Очищенная. Я смотрел на неё — согнувшуюся пополам, хватающую ртом воздух — и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно рушится. Моя стена ненависти. Мой железобетонный сарказм. Моё убеждение, что она — соучастница.

Нет. Так не играют. Такой ужас нельзя симулировать, даже если ты лучшая актриса в мире.

Она была такой же жертвой. Одинцов не просто отобрал моё бюро. Он использовал мое имя, мой труд, мою репутацию, чтобы медленно, день за днем, убивать женщину, которая была рядом с ним. Он превратил моё детище в инструмент пытки.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ярость, но на этот раз она не была направлена на Машу. Это была чистая, архитектурно выверенная ненависть к Игорю. Он не просто разрушил мою жизнь. Он осквернил то единственное, что я считал святым — моё созидание.

Я подошел к ней. Осторожно, стараясь не напугать, положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. Под моей ладонью её тело колотилось в ознобе, как тонкое дерево под ураганным ветром.

— Тише, — сказал я, и мой голос удивил меня самого своей мягкостью. — Всё. Его здесь нет. Это просто бумага. Просто старая бумага.

Я усадил её поудобнее, прислонив спиной к стене. Она открыла глаза. Они были полны слез и бесконечной, выжженной пустоты.

— Я не знаю, что это... — прошептала она, и её голос сорвался. — Но мне кажется... что под этим знаком... меня убивали. Медленно. Каждый день.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что я сам чувствовал то же самое? Что этот знак — всё, что осталось от моей мечты?

Вечер опустился на лес внезапно и враждебно. Мы не стали разводить огонь. Дроны Михалыча или тех, других, могли засечь тепловой след. В хижине быстро стало холодно. Темнота наползала из углов, глотая остатки серого света.

Я сидел на полу у двери, положив ружье на колени. Маша лежала на топчане, укрытая всеми одеялами, что у меня были. Но холод всё равно просачивался сквозь щели, вгрызаясь в кости.

— Захар? — раздался её голос из темноты. Тихий, неокрепший.

— Здесь я. Спи.

— Ты ведь тоже... там был? В той жизни. Ты ведь тоже архитектор.

Я усмехнулся в темноту.

— Был. Когда-то. Когда верил, что здания строят для людей, а не для денег.

— Значит... мы оба из руин, — она помолчала. — Захар, почему ты не выгнал меня? Когда узнал фамилию. Тебе было бы проще.

Я посмотрел на полоску света под дверью. Лес за стеной дышал холодом и равнодушием.

— Наверное, потому, что я плохой аскет, Маша. Или потому, что из руин иногда получаются самые крепкие фундаменты. Если их правильно заложить.

Я поднялся, чувствуя, как затекли ноги. В хижине было уже совсем морозно. Я подошел к её топчану. В темноте я видел только очертания её лица. Она дрожала.

— Тебе нельзя мерзнуть, — буркнул я. — Пневмонии нам только не хватало.

Я сел на край постели. Не раздумывая, просто повинуясь какому-то древнему, заложенному в подкорку инстинкту защиты, я накрыл её руку своей. Моя ладонь, грубая, пахнущая сосновой смолой и оружейной смазкой, полностью скрыла её пальцы.

Она не отдернула руку. Напротив — она судорожно вцепилась в моё запястье, как в спасательный леер посреди шторма. Её кожа была ледяной.

— Это твой второй шанс, Захар? — спросила она. — Этот лес?

— Этот лес — моя могила, в которой я заживо похоронился, — честно ответил я. — А вот ты... ты, кажется, мой шанс вспомнить, что я еще живой человек, а не просто функция по охране периметра.

Она чуть сжала мои пальцы. Это было мимолетное, почти невесомое движение, но по моему телу прошла такая волна, какой я не чувствовал годы. Электричество резонанса.

— Мы еще поборемся, Маша, — сказал я, глядя в темноту, где затаились наши враги. — Судьба — паршивый проектировщик, она часто ошибается в нагрузках. Но мы с тобой... мы из того бетона, который с годами становится только тверже.

Она ничего не ответила, только прерывисто вздохнула. Вскоре её дыхание стало ровным. Она уснула, всё еще крепко держа меня за руку.

А я сидел в холодной, пахнущей смолой тишине и чувствовал, как внутри меня, под слоями пепла и ненависти, прорастает что-то новое. Какая-то злая, упрямая нежность.

Я не знал, сколько нам осталось. Джипы Одинцова могли появиться на пороге в любую минуту. Но теперь я знал одно: я не отдам им эту женщину. Не потому, что она — улика. А потому, что она — единственное в этом мире, что заставило меня снова почувствовать вес карандаша в руке. Метафорически.

Я погладил её пальцы.

— Спи, — прошептал я. — Пока я здесь, твой «стеклянный дом» тебя не достанет.

В ту ночь я впервые за пять лет не чувствовал себя одиноким. И этот страх за другого человека был самым прекрасным и самым страшным чувством из всех, что я когда-либо проектировал.

За окном начал падать первый снег — тихий, скрывающий следы шин на опушке. Природа давала нам небольшую отсрочку. И я собирался использовать её на полную катушку.

Глава 12

Воздух в хижине стал плотным и тягучим, как сосновый деготь в холодный день. Я чувствовала это кожей — странное покалывание, мелкий зуд, будто тысячи невидимых насекомых бегали по моим рукам. За окном царила мертвая тишина, такая глубокая и неестественная, что в ушах начинало звенеть. Снег, который начал падать еще вечером, теперь валил сплошной белой стеной, стирая границы между небом и лесом.

Захар сидел за столом, подперев голову кулаками. В тусклом свете догорающей свечи его профиль казался высеченным из потемневшего от времени дуба. Мы молчали после того разговора о его бюро. Слишком много правды было вывалено на этот стол, слишком много старой боли заполнило крохотное пространство нашего убежища.

Вдруг небо за мутной пленкой окна вспыхнуло. Это не был обычный свет. Мертвенно-синее, фосфоресцирующее сияние на мгновение превратило мир в негатив. Снежинки в этом свете казались искрами ледяного пожара.

А потом пришел звук.

Это не был гром. Это был взрыв. Тяжелый, оглушительный удар, от которого вздрогнули бревна хижины, а с полок посыпалась какая-то мелочь. Снежная гроза. Редкая, пугающая аномалия, когда небо решает выплеснуть гнев посреди метели.

В ту же секунду мир внутри моей головы треснул пополам.

Звук грома превратился в звук удара. Хлесткий, костоломный. Реальность хижины осыпалась, как старая штукатурка.

...Холод. Но не лесной, хвойный, а мертвый, городской. Бетон. Я чувствую его коленями — шершавый, мокрый, пропитанный пылью заброшенной стройки. Дождь хлещет по лицу, смешиваясь со слезами и чем-то соленым, густым, что течет из разбитой брови.

— Пожалуйста... — мой шепот тонет в шуме ливня. — Игорь, зачем?

Я вижу его ботинки. Дорогая кожа, идеально чистая, несмотря на грязь вокруг. Он стоит чуть в стороне, прикуривая сигарету. Пламя зажигалки на мгновение освещает его лицо — спокойное, почти скучающее. Он не смотрит на меня. Он смотрит на свои часы.

— Ты всегда была слишком любопытной, Маша, — его голос звучит ровно, как у лектора на скучной паре. — Слишком много вопросов. Слишком много документов в моем сейфе, которые тебе не предназначались. Ты должна была оставаться красивым фасадом. Но ты полезла в фундамент. А в фундаменте у нас, как ты сама заметила, трещины.

Снова удар. На этот раз в бок. Тот самый хруст ребра, который я потом буду слышать в кошмарах. Чьи-то руки в кожаных перчатках подхватывают меня под мышки. Пахнет бензином и дорогим мужским одеколоном. Запах цитруса и стали.

— Кончай с ней, — бросает Игорь, выдыхая дым. — Лес всё спрячет. Здесь территория спорная, никто искать не будет.

Меня тащат к краю. Я чувствую пустоту за спиной. Овраг. Глубокий зев земли, забитый старыми ветками и камнями. Полет кажется вечностью...

Новая вспышка молнии вырвала меня из воспоминаний. Гром ударил снова, прямо над крышей, и этот звук окончательно добил меня.

Я не понимала, где я. Мне казалось, что стены хижины — это руки тех людей в перчатках, что они сжимаются, пытаясь выдавить из меня остатки жизни. Немота, которая начала отступать в последние дни, вернулась ледяным спазмом. Горло перехватило, я не могла вдохнуть.

Спотыкаясь, я сползла с топчана. Пол казался бездной. Я забилась в самый дальний угол, между тяжелым деревянным ларем и стеной. Сжалась в комок, обхватив голову руками. Ногти впивались в кожу головы, я пыталась зарыться в бревна, исчезнуть, раствориться.

— Уйдите... — из горла вылетал только надсадный, сухой сип. — Пожалуйста, уйдите...

Я не видела, как Захар вскочил со скамьи. Не слышала, как он звал меня. Для меня он был просто еще одной огромной тенью из того кошмара на стройке. Когда его рука коснулась моего плеча, я закричала. Это был страшный, беззвучный крик, от которого в легких лопались сосуды.

Я начала биться, отталкивая его, царапая его руки. Вспышки снежной молнии за окном превращали его лицо в маску чудовища.

— Не трогай! — хрипела я, захлебываясь паникой. — Игорь, не надо!

— Маша! Посмотри на меня! — его голос прорвался сквозь шум в ушах, как удар колокола. — Маша, это я! Дыши, черт тебя дери! Дыши!