Запах сосновой смолы.Вторая жизнь.

Я хотела спросить: «За что?», «Кто я?», но могла только беспомощно открывать рот, как выброшенная на берег рыба.

Захар поднялся. Его движения были скупыми и точными, лишенными всякой суеты. Он поставил ружье в угол, подошел к печи и плеснул в ковш воды из ведра. Я наблюдала за ним, и страх, который сковывал меня вчера, начал сменяться странным, болезненным любопытством.

Он принес знакомую кружку. На этот раз отвар пах не только болотом, но и чем-то хвойным, терпким. Захар сел на край моего топчана. Доски скрипнули под его весом — уверенно и тяжело.

— Опять будешь глаза закатывать или сразу выпьешь? — спросил он, и в его тоне проскользнула едва уловимая насмешка.

Я послушно приподнялась, опираясь на локти. Руки дрожали, как сухие ветки на ветру. Захар привычным жестом подсунул ладонь мне под затылок. Его пальцы были горячими. Я невольно засмотрелась на его руку, оказавшуюся совсем рядом.

Это была рука рабочего человека — широкая ладонь, сбитые, потемневшие костяшки, въевшаяся под кожу древесная пыль. Но в том, как он держал кружку, как рассчитывал наклон, чтобы я не захлебнулась, было что-то… иное. Удивительная, математическая точность. Архитектор. Это слово само всплыло в моем сознании, хотя я понятия не имела, почему. Он действовал так, словно мое тело было сложным чертежом, в котором нельзя было допустить ни одной лишней линии, ни одного неверного штриха.

Жидкость обожгла горло, но на этот раз горечь показалась почти приятной. Она словно смывала накипь страха, осевшую внутри.

— Вот и молодец, — Захар убрал кружку и на мгновение задержал взгляд на моем лице.

Его единственный глаз был цвета темного янтаря, застывшего в сосновой смоле. В нем не было злости — только бесконечная, выжженная пустыня одиночества. Я почувствовала, как по спине пробежал озноб, не имеющий отношения к лихорадке. Мы были двумя призраками в этом доме. Он добровольно ушел от мира, а меня из него вышвырнули.

Захар встал, накинул свою тяжелую куртку и взялся за топор, стоявший у двери.

— Пойду дрова посмотрю. Сиди тихо. Если кто придет — не вздумай сипеть. Дверь заперта.

Скрежет засова прозвучал для меня как выстрел. Я осталась одна.

Тишина в хижине была живой. Она дышала запахом сохнущих трав, старой извести и горьким дымом. Полежав немного, я заставила себя сесть. Голова закружилась, мир качнулся, но я удержалась, вцепившись в край стола. Мне нужно было осмотреться. Мне нужно было понять, в чью берлогу меня забросила судьба.

Это место не было просто лачугой лесника. Чем больше я смотрела, тем отчетливее видела странности. Полки на стенах были прибиты с идеальной выверкой по уровню. Стол, за которым я сидела, был собран из грубых досок, но его пропорции были безупречны — золотое сечение в мире топоров и пил.

Мой взгляд упал на длинную полку над окном. Там, среди банок с солью и крупами, лежали вещи, которым здесь было совсем не место. Металлическая линейка с миллиметровыми делениями. Несколько огрызков профессиональных карандашей разной мягкости — я почему-то знала, что они разной мягкости, хотя не помнила, откуда у меня эти знания. И стопка пожелтевших листов, свернутых в тугие рулоны.

Я потянулась было к ним, но резкая боль в боку заставила меня вскрикнуть — беззвучно, лишь потемнело в глазах. Я бессильно опустилась обратно на матрас.

Захар не был простым отшельником. Он не был «дикарем», каким хотел казаться. Каждая деталь в этой хижине кричала о порядке, о расчете, о подавленном интеллекте, который пытались спрятать за грубостью и небритой щетиной. Зачем человеку в лесу чертежные карандаши?

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать из темноты хоть один образ своего прошлого. И снова — ничего. Только холодные фары, бьющие в лицо, и запах дорогого кожаного салона автомобиля. Машина. У меня была машина? Или я была в ней пассажиром?

Внезапно со двора донеслись звуки. Глухие удары топора о дерево. Раз — и сухое полено разлетается на две части. Два — и снова этот четкий, ритмичный звук. Захар работал так же, как жил — уверенно и безжалостно.

Я смотрела на дверь, за которой скрывался этот странный великан. Он боялся людей. Он презирал город. А я была воплощением того самого города, который он ненавидел. Мои руки, даже грязные и с поломанными ногтями, были тонкими, не привыкшими к труду. Моя кожа была слишком бледной.

Я попыталась вспомнить мужское лицо. Не Захара. Кого-то другого. Красивого, холеного, с безупречной улыбкой. Муж? От этой мысли сердце забилось в горле испуганной птицей. Если у меня был муж, почему он не ищет меня? Почему я оказалась в овраге, а не в теплой постели?

Вспышка боли в затылке заставила меня застонать. Нельзя было думать. Думать было физически больно.

Я перевела взгляд в дальний угол хижины. Там, в тени, за старым шкафом, висело небольшое зеркало. Оно было плотно, в несколько слоев занавешено куском серой мешковины, прибитой к раме гвоздями.

Зеркало.

Меня пробрала дрожь. Я до смерти хотела посмотреть на себя — и до смерти боялась этого. Что я там увижу? Синюю маску вместо лица? Чудовище? Или, что еще страшнее, — совершенно незнакомую женщину, которую я никогда не знала?

Я спустила ноги с топчана. Ступни коснулись холодного пола, и по телу прошла волна озноба. Держась за стену, я сделала первый шаг. Колени подкашивались, пол уходил из-под ног, но я упрямо двигалась к углу. Каждый шаг стоил мне неимоверных усилий, пот градом катился по лицу, заливая глаза.

Я дошла. Мешковина была грубой на ощупь, пахла пылью и застарелым горем. Я подняла руку, мои пальцы коснулись края ткани.

«Кто ты, Маша?» — спросил голос в моей голове. — «И хочешь ли ты на самом деле это знать?»

В этот момент дверь хижины с грохотом распахнулась. Холодный воздух ворвался внутрь, закружив пылинки в косом луче света. Я вздрогнула и обернулась, едва не упав.

На пороге стоял Захар с охапкой дров. Его лицо, раскрасневшееся с мороза, тут же потемнело. Он бросил дрова у печи, и звук удара поленьев о пол показался мне громом.

В три шага он оказался рядом со мной. Его рука, тяжелая и непреклонная, перехватила мое запястье, отводя его от зеркала.

— Куда полезла? — прорычал он. — Я что сказал? Сидеть тихо!

Я попыталась вырваться, но он держал меня, как тиски держат тонкую проволоку. Я посмотрела на него снизу вверх, в моих глазах стояли слезы отчаяния и бессилия. Я ткнула пальцем в сторону занавешенного стекла, а потом — себе в грудь.

Захар нахмурился. Его хватка немного ослабла, но он не отпустил меня.

— Не стоит туда смотреть, — голос его стал тише, но в нем появилась какая-то странная, пугающая глубина. — Тебе не понравится то, что там осталось. Поверь мне на слово, Маша. Зеркала — это ложь. Они показывают только оболочку. А твоя оболочка сейчас… — он замолчал, подбирая слова. — Скажем так, строительству требуется капитальный ремонт.

Он осторожно, но твердо развернул меня и повел обратно к топчану. Я подчинилась. Сил спорить не было, да и спорить без голоса было невозможно.

Когда он уложил меня и накрыл одеялом, он на мгновение задержался, опираясь руками на край кровати. Я видела его лицо совсем близко. Шрам над его закрытым глазом казался в этом свете еще страшнее — рваная линия, перечеркнувшая его прошлую жизнь.

— Я сам не смотрел в зеркала пять лет, — вдруг сказал он, глядя куда-то поверх моей головы. — И знаешь что? Живой. И даже не забыл, как выгляжу. Потому что то, какой ты на самом деле, отражается не в стекле, а в том, как ты стоишь на ногах. Понимаешь?

Я медленно кивнула, хотя понимала лишь половину.

Захар вздохнул и отошел к печи. Он начал разводить огонь, и вскоре по хижине поползло живительное тепло. Я лежала, глядя на его широкую спину, и чувствовала, как по щеке катится слеза. Одна-единственная, горькая, как его отвары.

Я не знала своего имени. Не знала своего лица. Я была просто «Машей», женщиной из оврага. Но в этом лесу, в этой тишине, рядом с этим изломанным человеком, я начала чувствовать нечто, чего не было в моей «прошлой» жизни.

Я начала чувствовать правду. Даже если эта правда была такой же колючей и холодной, как этот рассвет.

Захар обернулся, поймав мой взгляд. В его единственном глазу на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость, но он тут же скрыл это, напустив на себя привычную суровость.

— Ешь кашу, — буркнул он, указывая на миску. — И не смей больше вставать без спроса. Упадешь, голову расшибешь — мне тебя заново зашивать некогда. У меня чертеж не идет.

Он осекся, словно сказал лишнее, и быстро отвернулся к своему столу.

«Чертеж», — повторило мое эхо.

Я закрыла глаза. Где-то далеко, за пределами этого леса, кипела другая жизнь. Там были измены, там были деньги, там были люди, которые стерли меня из реальности. Но здесь, под запах сосновой смолы, я строила свой собственный, невидимый чертеж. Чертеж того, как выжить и вспомнить всё.

Даже если для этого придется когда-нибудь сорвать мешковину с того проклятого зеркала.

Глава 4

Деготь пахнет честно. В отличие от людей, он не пытается казаться чем-то иным: он липкий, черный и горький до хрипоты. Я зачерпнул пальцем густую мазь из жестяной банки, и этот тяжелый, густой аромат окончательно вытеснил из хижины остатки ее приторного цветочного духа. Словно я закрашивал дорогой холст грубой олифой.

Маша следила за каждым моим движением. Она сидела на топчане, прижавшись лопатками к бревенчатой стене, и в ее глазах, огромных на осунувшемся лице, застыл немой вопрос. Она по-прежнему не могла издать ни звука. Ее немота была для меня благом — я не хотел слышать ее голоса. Голос напомнил бы мне о том, что передо мной женщина, а не просто очередной проект, требующий капитального ремонта.

— Не дергайся, — бросил я, не глядя на нее. — Мазь жгучая, но без нее твои царапины начнут гнить. В лесу это происходит быстро.

Я подошел ближе. Она непроизвольно сжалась, пытаясь натянуть одеяло повыше, к самому горлу. Глупая. Я видел ее тело три дня, пока она металась в беспамятстве. Я видел каждый сантиметр ее избитой кожи, каждую гематому, каждый след от чьих-то тяжелых кулаков.

Для любого другого мужика она, наверное, даже сейчас оставалась бы привлекательной — хрупкая, с тонкими ключицами и кожей цвета топленого молока. Но я смотрел иначе. Я смотрел как архитектор на рухнувшее здание.

Я видел здесь не женщину. Я видел нарушение несущих конструкций. Левое плечо ушло вниз — вывих, который я вправил еще в первую ночь, пока она была в отключке. Ребра справа — сложный перелом, деформация каркаса. Гематомы на животе и бедрах — следы грубого, непрофессионального демонтажа жизни. Тот, кто это сделал, не просто сорвался в ярости. Он методично разрушал объект. Бил так, чтобы причинить максимум ущерба, но оставить фундамент целым. Чтобы она жила и помнила каждый удар.

— Снимай, — я указал на ее плечо, обмотанное серой ветошью.

Она помедлила, ее пальцы судорожно вцепились в край ткани. Потом, медленно, преодолевая боль, которая наверняка сейчас резала ее изнутри, она опустила край моей старой рубашки.

Кожа была почти прозрачной. На ней ярким, пугающим контрастом цвели синяки — от багрово-черных до трупно-зеленых. Я прикоснулся к ее коже. Мои пальцы, широкие, покрытые сетью старых шрамов и въевшейся древесной пылью, казались на ее плече чем-то инородным. Грубый камень на нежном шелке.

Она вздрогнула. Ее кожа была горячей, сухой — лихорадка еще не ушла до конца, она просто затаилась. Я начал втирать мазь. Медленно, круговыми движениями, чувствуя под подушечками пальцев дрожь ее мышц. Она закусила губу так сильно, что на ней выступила капелька крови, но не издала ни звука. Только ее дыхание — прерывистое, свистящее — обжигало мне предплечье.

Это была странная близость. Лишенная эротики, полная боли и какой-то первобытной правды. В городе мы бы никогда не оказались так близко. Она бы проехала мимо в своем тонированном лимузине, а я бы месил бетон на одной из строек ее мужа. Но здесь, в четырех стенах, пахнущих дымом и дегтем, социальные слои стерлись. Остались только двое: тот, кто чинит, и та, которую сломали.

— Кто это сделал, Маша? — спросил я тихо, не прекращая движений. — Муж? Любовник?

Она широко открыла глаза. В них на мгновение мелькнул такой ужас, что я едва не отдернул руку. Она не кивнула и не покачала голвой. Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде я прочитал ответ: «Все сразу». Или «Весь мир».

Я закончил с плечом и потянулся за чистым бинтом. Моя ярость, холодная и расчетливая, начала просыпаться. Я ненавидел разрушение. Всю жизнь я строил. Я рассчитывал нагрузки, выбирал лучший бетон, следил за тем, чтобы каждый кирпич лежал на своем месте. А те, кто выкинул ее в овраг… они были из породы разрушителей. Тех самых, что пять лет назад пустили под откос мою жизнь, превратив процветающее бюро в груду неоплаченных долгов и судебных исков.

Я завязал узел на бинте — чуть крепче, чем нужно. Она тихо шипнула воздухом сквозь зубы.

— Терпи. В лесу нежностей нет.

Я отошел к столу, вытирая руки о ветошь. Мой взгляд упал на кулон «М», лежащий на краю столешницы. Я взял его, поднеся к свету, падающему из окна. Золото было тяжелым, настоящим. Камни — не стразы, а чистейшие бриллианты, которые сейчас жадно ловили скудный осенний свет, разбрызгивая по стенам маленькие радуги.

Эта буква «М» была для меня как красная тряпка. Она воняла деньгами. Теми самыми деньгами, на которые Игорь Одинцов — мой личный дьявол — покупал судей, экспертов и молчание моих бывших друзей.

Я посмотрел на Машу. Теперь, когда она сидела в моей старой рубашке, с растрепанными волосами и испуганным взглядом, было трудно поверить, что она — из «них». Из касты неприкасаемых. Из тех, кто заказывает устриц на завтрак и не знает, сколько стоит буханка хлеба. Но этот кулон не лгал. Она была частью той системы, которая перемолола меня и выплюнула сюда, в чащу, доживать век среди сосен.

— Знаешь, Маша, — я покрутил кулон в пальцах, — эта штука стоит дороже, чем вся моя хижина вместе с землей. И, скорее всего, за нее кто-то уже готов перегрызть глотку. Ты понимаешь, во что ты меня втравливаешь?

Она смотрела на кулон, и я увидел, как ее зрачки расширились. Она узнала его. Но в этом узнавании не было радости — только горькое, тягучее осознание катастрофы. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них мольбу. Она не просила вернуть золото. Она просила защиты.

Я бросил кулон обратно на стол. Металл звякнул о дерево, и этот звук показался мне похожим на затвор винтовки.

— Ты принесла сюда не только свою боль, — проговорил я, глядя в окно. — Ты принесла хвост.

Я вышел на крыльцо. Лес стоял недвижно, застывший в ожидании первых заморозков. Воздух был прозрачным и звонким, как тонкое стекло. Я привалился плечом к косяку, пытаясь унять стук в висках.

В хижине было безопасно. Но «безопасно» — это понятие временное. Я вырос на стройках и знал: если в фундаменте есть трещина, здание рухнет. Вопрос лишь в том, когда.

И тут я услышал его.

Сначала это был лишь намек на звук. Низкая частота, которую чувствуешь скорее подошвами сапог, чем ушами. Лес обычно шумит иначе — верхушками деревьев, криком птиц, треском валежника. Это же был монотонный, тяжелый гул.

Дизель.

Я замер, превращаясь в одно сплошное ухо. Звук шел со стороны старой лесовозной дороги, которую давно размыло дождями. Там никто не ездил годами, кроме меня на моем старом «Урале» раз в месяц. Но этот гул был другим. Несколько мощных моторов.

Они не торопились. Они шли медленно, уверенно, прочесывая сектор за сектором. Это не были грибники и не были заблудившиеся туристы. Так работают загонщики на охоте.

Я вернулся в хижину. Маша уже лежала, укрытая одеялом по самый нос, ее глаза были закрыты. Она спала, или делала вид, что спит, убаюканная горьким отваром.

Я подошел к углу, где стояла двустволка. Проверил патроны. Картечь. Против джипа — маловато, против людей — в самый раз. Моя рука легла на холодную сталь ствола, и я почувствовал странное спокойствие. То самое, которое всегда приходило ко мне перед сложным монтажом или серьезным разговором в кабинетах инвесторов.

Они рыщут. Они ищут ее. Или то, что от нее осталось. И если они найдут мою хижину, им будет наплевать на мое право собственности и на то, что я пять лет не трогал ни одной живой души. Для них я — свидетель. А свидетелей в их мире списывают так же легко, как нерентабельные активы.

Я посмотрел на Машу. Ее дыхание стало ровным, тяжелым.

— Ну что, «М», — прошептал я, глядя на золотую букву на столе. — Похоже, твой муж прислал за тобой не цветы.

Гул моторов стал чуть отчетливее, а потом внезапно стих. Это было еще хуже. Это значило, что они остановились. Что они вышли из машин. Что теперь они идут пешком, слушая лес так же внимательно, как я.

Я подошел к двери и тихо опустил засов. В щели между бревнами я видел, как по небу медленно плывут тяжелые, свинцовые тучи.

Вторая жизнь, говоришь? Ну-ну. Посмотрим, сколько она продлится, эта твоя вторая жизнь, Маша. И не сгорит ли в ней моя единственная.

Я сел на табурет, положив ружье на колени, и приготовился ждать. В лесу тишина — это самое громкое оружие. И сейчас она кричала о том, что война, от которой я бежал пять лет, наконец-то нашла меня. Она пахла дегтем, сосновой смолой и неизбежностью.

Глава 5

Температура поднималась медленно, как прилив в застойном болоте — липкая, тяжелая, неизбежная. Сначала мне показалось, что печь в хижине просто перетопили, но вскоре воздух стал таким густым, что его приходилось проталкивать в легкие силой. Стены из обтесанных бревен вдруг поплыли, меняя свою текстуру. Грубое дерево превращалось в холодный, идеально гладкий бетон, а запах дегтя и сосновой смолы выветривался, уступая место стерильному аромату дорогих лилий и озона.

Я попыталась позвать Захара, но горло окончательно отказало. Отек, о котором он говорил, сдавил гортань тугим железным кольцом. Из моих губ вылетал лишь надсадный, свистящий сип. Я была заперта в собственном теле, как в горящем доме без выходов.

Реальность треснула.

Я больше не лежала на жестком топчане. Я стояла посреди огромной гостиной. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночной город, который рассыпался внизу миллиардами чужих огней. Огни были холодными, как россыпь битого стекла. Это был мой дом. Или моя тюрьма.

У окна, спиной ко мне, стоял мужчина. Высокий, с идеально прямой осанкой, в темно-синем пиджаке, который сидел на нем так безупречно, словно был второй кожей. Его затылок, аккуратно подстриженный, излучал ледяную уверенность.

В его руке был стакан. Я услышала этот звук — отчетливый, врезающийся в мозг. Клик. Клик. Лед ударялся о хрустальные стенки, перемешиваясь с янтарной жидкостью. Этот звук был страшнее грома. Он означал, что он спокоен. Он означал, что приговор уже вынесен.

— Ты стала слишком шумной, Маша, — голос мужчины был ровным, лишенным всяких эмоций, как шум кондиционера. — Шум — это плохой показатель для бизнеса. А ты теперь — просто плохая инвестиция.

Я хотела закричать, что я живая, что я его жена, что я любила его... но в моем сне у меня тоже не было голоса. Я видела только его отражение в стекле. Холодные, пустые глаза, в которых не было ни капли жалости. Для него я была просто строчкой в отчете, которую нужно было вычеркнуть, чтобы свести баланс.

За его спиной появилась тень. Еще один мужчина, ниже, шире в плечах, с какими-то неприятными, суетливыми движениями.

— Всё готово, Игорь Витальевич? — спросила тень.

— Да, Артур. Утилизируй это. И проследи, чтобы на этот раз без воскрешений.

Удар.

Он пришел не из сна, а из реальности. Я рванулась, пытаясь убежать от холодных глаз в стекле, и почувствовала, как мое тело падает в бездну.

— Лежать! Тише ты, дурная!

Тяжелые, горячие руки перехватили мои плечи, вжимая меня обратно в матрас. Я металась, как пойманная сетью птица, мои пальцы впивались в чью-то плоть, я царапалась, пытаясь прорваться сквозь липкую пелену бреда. Мне казалось, что Игорь стоит прямо надо мной, что он сейчас прикажет «утилизировать» меня окончательно.

— Пусти... — вместо слова из моего горла вырвался хриплый, каркающий звук.

— Маша, это я! Дыши! Просто дыши!

Сознание прояснилось на долю секунды, как вспышка молнии в грозу. Я увидела над собой лицо Захара. Он нависал надо мной, придавливая своим весом мои взбрыкивающие ноги и руки. Его майка была разорвана на плече — видимо, я успела за нее зацепиться. На его лбу выступила испарина, а единственный глаз горел каким-то странным, лихорадочным светом.

В этот момент он не казался мне чудовищем. Он был единственной твердой точкой в мире, который рассыпался в пыль.

— Стой... Стой, маленькая, — его голос, обычно грубый, сейчас звучал на низкой, вибрирующей ноте. — Нет здесь никого. Только я. И лес. Слышишь?

Я замерла, судорожно глотая воздух. Его ладони, огромные и тяжелые, как плиты, лежали на моих плечах, не давая мне соскользнуть обратно в ту гостиную с панорамными окнами. Я чувствовала через одеяло жар его тела, его сбитое дыхание. Он пах хвоей и тем самым дегтем, который стал для меня запахом реальности.

— Кто... — я попыталась вытолкнуть хоть одно слово, преодолевая сопротивление отекшего горла. — Кто... он...

Захар чуть ослабил хватку, но не отстранился. Его лицо было совсем близко. Я видела каждую пору на его коже, каждую ворсинку щетины. И шрам... Рваная линия, которая перечеркивала его левую сторону лица, казалась мне сейчас не уродством, а печатью такой же боли, какую чувствовала я.

— Тебе приснился тот, кто это сделал? — спросил он, и его голос стал похож на рокот далекого обвала. — Вспомнила?

Я закрыла глаза. Перед веками снова поплыл лед в хрустальном стакане. Безупречный костюм. Смертный приговор, произнесенный между глотками виски. Я почувствовала, как внутри закипает ненависть — горькая, черная, дающая силы дышать сквозь отек.

Я должна была сказать это. Должна была дать имя своему страху.

Я вцепилась пальцами в его предплечья. Мои ногти глубоко ушли в его кожу, но он даже не поморщился. Я собрала всю свою волю, всю свою ярость, превращая её в один-единственный звук. Горло отозвалось невыносимой резью, словно я глотала битое стекло.

— И... Иг... — я закашлялась, из глаз брызнули слезы. — О-дин... цов...

Слово вырвалось надтреснутым, сипящим шепотом, но в тишине хижины оно прозвучало как выстрел в упор.

Захар замер.

Я почувствовала, как его тело под моими руками мгновенно превратилось в камень. Если до этого он был просто напряжен, то теперь он стал монолитом. Его пальцы на моих плечах сжались так сильно, что я чуть не вскрикнула — на этот раз от реальной боли.

— Как ты сказала? — его голос стал таким тихим, что я едва его расслышала. — Повтори.

Я смотрела в его единственный глаз. В нем больше не было сосредоточенности лекаря. В нем разгорался пожар. Дикий, первобытный, неконтролируемый свет ненависти, которая копилась годами.

— И... Игорь... Одинцов, — прохрипела я, чувствуя, как сознание снова начинает мутиться от боли в горле.

Захар резко отстранился. Он буквально отскочил от топчана, словно я превратилась в раскаленное железо. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, его грудная клетка ходила ходуном. Его руки были сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки побелели и стали похожи на черепа.

Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, за которым шумел невидимый в темноте лес.

— Одинцов... — прорычал он. Это не было вопросом. Это было проклятием. — Значит, ты — его...

Он не закончил фразу. Он резко развернулся и ударил кулаком по стене. Удар был такой силы, что с полки посыпались какие-то плошки, а хижина, казалось, вздрогнула до самого фундамента.

Я съежилась под одеялом, глядя на него в ужасе. Моя амнезия всё еще скрывала детали, но я поняла главное: я назвала имя, которое для этого человека было синонимом конца света.

Захар медленно повернул голову ко мне. Его лицо было искажено гримасой, которую трудно было назвать человеческой. В его глазу была такая бездна боли и ярости, что мне захотелось стать невидимой, раствориться в матрасе.

— Мир чертовски тесен, Маша, — выплюнул он. Слова падали, как тяжелые камни. — Ты даже не представляешь, насколько он тесен.

Он схватил свою куртку со скамьи и, не оборачиваясь, вышел из хижины. Дверь захлопнулась с такой силой, что пленка на окне жалобно вскрикнула. Засов снаружи лязгнул, отрезая меня от мира.

Я осталась одна. Температура, казалось, начала спадать, сменяясь ледяным ознобом. Я лежала в темноте, слушая, как за окном воет ветер, и понимала одно: человек, который меня спас, и человек, который меня уничтожил, знают друг друга.

И теперь я была не просто раненой женщиной в лесу. Я была связующим звеном в цепи, которая тянулась из прошлого и пахла кровью.