Запах сосновой смолы.Вторая жизнь.

Он не стал бороться со мной. Он просто смял моё сопротивление своей массой. Его руки, огромные и надежные, обхватили меня, прижимая к его груди. Он пах не цитрусом и бензином. Он пах сосновой смолой, горьким табаком и живым, человеческим теплом.

Я замерла, уткнувшись носом в его шею. Под моей щекой билась крупная жила. Ритм был быстрым, но ровным. Это был ритм жизни.

Захар поднял меня на руки. Я была для него легкой, как охапка хвороста. Он не понес меня обратно на мой топчан — тот стоял слишком близко к окну, где бесчинствовала гроза. Он шагнул к своей кровати у печи.

Там было жарко. Печь отдавала последнее тепло, и воздух пах сухим кирпичом и хлебом. Захар сел, не выпуская меня из рук, и привалился спиной к стене. Он накрыл нас обоих своим тяжелым одеялом из овчины.

Я продолжала дрожать. Мелкая, противная дрожь сотрясала всё тело. Мои пальцы судорожно вцепились в его рубаху на груди, я прятала лицо в складках ткани, боясь новой вспышки.

— Всё, — шептал он, и его голос вибрировал в его грудной клетке, успокаивая меня лучше любых лекарств. — Это просто гром. Это просто небо лопается от холода. Ты в безопасности. Я здесь.

Он начал медленно раскачиваться, баюкая меня, как ребенка. Его рука, широкая, с загрубевшей кожей, мерно гладила меня по волосам. Раз. Два. Раз. Два.

Постепенно паника начала отступать. Гроза за окном всё еще бесновалась, но теперь она казалась чем-то далеким, не имеющим к нам отношения. Мы были в капсуле. В крошечном пузыре тепла посреди ледяного океана.

Я слышала его сердце. Глухие, мощные удары. Они вытесняли из моей головы звук того хрустального стакана Игоря, звук ударов и криков. Захар был моим заземлением. Моим громоотводом.

Я впервые почувствовала, насколько он огромен. Его тело было для меня целым миром. Горячим, надежным миром, где нет места предательству. В этом не было секса, не было той грязи, о которой я иногда читала в книгах. Это было чистое, концентрированное выживание вдвоем.

Я была избитой, сломанной женщиной, а он — израненным, ожесточенным мужчиной. Мы были как два кирпича из рухнувшего здания, которые кто-то сложил вместе, чтобы построить хоть какой-то очаг.

— Я вспомнила, Захар, — прошептала я ему в шею. Голос был слабым, но ясным. Отек в горле словно прорвало от этого эмоционального взрыва.

Он замер. Его рука на моей голове остановилась.

— Что именно ты вспомнила, Маша?

Я зажмурилась, вдыхая запах его кожи. Сосновая смола. Теперь это был запах моей правды.

— Почему Игорь это сделал. Почему он отдал приказ. Это была не просто измена... я нашла бумаги. В ту ночь, когда я должна была уехать к матери, я вернулась за забытым телефоном. Сейф в его кабинете был открыт. Он торопился.

Я сглотнула, чувствуя, как слезы обжигают щеки.

— Там были документы о твоем бюро, Захар. О «Северной Короне». Сметы, акты... Он использовал твое имя, чтобы списать миллионы на фиктивные закупки. Он знал, что здание рухнет, и он заранее подготовил всё так, чтобы виноватым остался только ты. А когда я увидела эти бумаги... он понял. Он увидел меня в дверях.

Захар молчал. Я чувствовала, как под моей щекой каменеют его мышцы. Его дыхание стало тяжелым, редким.

— Они не ищут меня, чтобы вернуть домой, — я вцепилась в него еще сильнее, словно он мог раствориться. — Они придут, чтобы убить меня. Я — единственная, кто видел оригиналы тех актов. Я — его смертный приговор. И он сделает всё, чтобы этот приговор никогда не был зачитан.

За окном гроза сделала последний, прощальный выстрел. Гром укатился куда-то за горизонт, оставляя после себя только шелест снега, бьющегося в пленку окна.

Захар обнял меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. Это было обещание. Беззвучное, суровое мужское обещание, которое не нуждалось в словах.

— Пусть приходят, — негромко произнес он. В его голосе не было ярости, только ледяная решимость человека, которому больше нечего терять. — Теперь это и моя война тоже.

Я почувствовала, как по моему телу разливается странное, изнурительное спокойствие. Я сделала это. Я вытолкнула правду наружу.

Мы лежали в темноте, согревая друг друга. Холод овчины, жар печи, ритм его сердца. Я не знала, наступит ли для нас завтра. Не знала, сколько джипов сейчас пробирается сквозь метель к нашей хижине.

Но сейчас, засыпая на его плече, я впервые за всю свою жизнь знала, что я на своем месте.

— Захар... — прошептала я, уже проваливаясь в сон. — Они убьют нас обоих.

— Нет, Маша, — ответил он, и я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки. — В моем лесу убиваю я. Спи.

Я закрыла глаза. Запах сосновой смолы обволакивал меня, обещая не просто спасение, а вторую жизнь. Жизнь, за которую стоило сражаться.

Мы заснули, сплетясь руками, два обломка, которые решили стать целым. Первый блок моей боли закончился здесь, на его постели, под аккомпанемент утихающей снежной грозы.

Начиналась зима. И начиналась охота, в которой мы больше не собирались быть дичью.

Глава 13

Утро после снежной грозы было до странного тихим. Снег, наваливший за ночь, придушил все лесные звуки, обложив хижину белой ватой. Когда я открыла глаза, первым, что я почувствовала, было не привычное ожидание боли, а тепло. Настоящее, живое тепло.

Я лежала на кровати Захара, укрытая тяжелой овчиной. Он был рядом. Он не спал — я видела его широкую спину, обтянутую серой тканью майки. Захар сидел на краю матраса, опустив голову, и его дыхание было мерным, глубоким. Мы пролежали так всю ночь. Два избитых жизнью существа, которые нашли друг в друге единственный способ не сойти с ума от грохота небес и призраков прошлого.

Я пошевелилась, и он тут же обернулся.