Развод. В постели с дьяволом.

— Он запер дверь, — прошептала Ольга. — Я слышала, как он сменил код.

— Я знаю. Но я найду способ. Ты мне веришь?

Ольга посмотрела на альбом в моих руках. Потом на меня. В её взгляде наконец-то появилась та решимость, которая всегда была моей сильной стороной. Наша кровь. Кровь Саввы Якимова. Мы не жертвы. Мы — мастера.

— Верю, — сказала она. — Мам, забери альбом. Спрячь его. Если он его найдет — сожжет.

Снаружи, в коридоре, раздались шаги. Тяжелые, размеренные. Глеб шел проверять территорию.

— Наташа? Ты где? — его голос звучал пугающе ласково. — Выходи, не пугай ребенка. Тебе нужно выпить успокоительное.

Я быстро засунула альбом под подол платья, за пояс. Твердый картон больно уперся в ребра, но это была самая сладкая боль в моей жизни.

— Я здесь, Глеб, — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Попрощалась с Олей. Ей нужно спать.

Я вышла из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. Глеб стоял в коридоре, прислонившись к косяку. Он внимательно посмотрел на меня, его взгляд скользнул по моей фигуре, но он не заметил ничего необычного. Для него я всё еще была раздавленной, сломленной женщиной.

— Вот и молодец, — он сделал шаг навстречу, протягивая мне стакан с водой. — Выпей это. Тебе станет легче.

Я посмотрела на прозрачную жидкость. «Витамины». Тот же туман, который он подливал нашей дочери.

— Спасибо, Глеб, — я взяла стакан. — Ты такой заботливый.

Я прошла мимо него в гостиную. Зеркало под простыней в углу комнаты словно пульсировало. Глеб шел следом за мной, как конвоир.

— Я прилягу здесь, на диване, — сказала я, опускаясь на подушки.

— Как хочешь, — Глеб пожал плечами. — Главное — спи. Завтра будет долгий день. Всё наладится, Наташ. Увидишь. Ты просто проснешься в другом месте, где о тебе позаботятся.

Он выключил основной свет, оставив только слабую подсветку в коридоре. Я слышала, как он ушел в спальню, как скрипнула кровать — та самая, где еще час назад лежала Карина.

Я лежала в темноте, сжимая под платьем альбом Ольги. Каждый штрих карандаша на его страницах был моим патроном в обойме. Глеб думал, что он — сценарист этой драмы. Он думал, что альбом дочери — это просто детские каракули, которые можно игнорировать.

Он не знал, что это — мой обвинительный акт.

Я ждала. Слушала его дыхание, ставшее со временем тяжелым и ровным. Слушала, как за окном январский ветер швыряет пригоршни колючего снега в стекло.

Глеб считал, что запер меня в аду. Он не понимал, что для реставратора ад — это всего лишь место, где нужно работать в два раза усерднее, чтобы вернуть миру его истинное лицо.

Мы уйдем сегодня. И я заберу с собой не только дочь, но и правду, которую он так старательно замазывал все эти тринадцать лет.

Я приподнялась на диване, нащупывая в кармане пальто, которое так и не сняла, ключ-змею. Пора было открывать последнюю дверь. И на этот раз я не собиралась оставлять Глебу ни единого шанса на реставрацию его собственной лжи.

Глава 10

Свет в коридоре не просто мигал — он пульсировал с частотой, от которой внутри черепной коробки начинал ворочаться тяжелый свинцовый шар. Глеб называл это «неполадками с проводкой», но я, лежа на диване и вцепившись пальцами в обивку, кожей чувствовала: это не случайность. Это математически выверенная атака. Стробоскопический эффект, призванный расшатать психику, вызвать тошноту и первобытный ужас.

В углах гостиной скрежетало. Тихий, вкрадчивый звук, похожий на шепот тысячи насекомых, доносился из-за плинтусов. Глеб думал, что я слышу голоса демонов. Но я слышала плохую акустику. Как реставратор, я знала конструкцию наших стен: пустоты в сталинских перекрытиях работали как резонаторы. Он просто спрятал там дешевые динамики, транслирующие белый шум, смешанный с инфразвуком.

Под подушкой дивана лежал альбом Ольги. Его твердые края впивались мне в предплечье, и эта боль была моим единственным якорем в океане рукотворного безумия.

Дверь спальни открылась с негромким стоном. Я мгновенно расслабила тело, приоткрыла рот и сделала дыхание тяжелым, имитируя глубокий сон под действием «витаминов», которыми он меня потчевал.

Шаги Глеба были почти бесшумными. Он подошел к дивану. Я чувствовала его присутствие как зону пониженного давления. От него пахло дорогим табаком, виски и той самой горькой полынью, которая теперь пропитала каждую вещь в этом доме.

Он наклонился так низко, что я почувствовала кожей его ледяное дыхание. Его пальцы, сухие и длинные, коснулись моей щеки, медленно очертили скулу и замерли возле уха. В этот момент мне стоило колоссальных усилий не вздрогнуть, не закричать, не вонзить ему в глаз тот самый ключ-змею, который я до боли сжимала в кармане.

— Спи, моя хорошая, — прошептал он, и голос его вибрировал от какого-то извращенного удовлетворения. — Спи. Завтра ты проснешься в мире, где больше нет острых углов. Где врачи будут улыбаться тебе и мягко забирать твои кошмары. Ты так устала нести это наследство, Наташа. Пора его сбросить.

Он поправил на мне плед. Это движение было не жестом заботы, а жестом упаковщика, который накрывает пленкой ценный груз перед отправкой на склад. Он был уверен в своей победе. Для него я уже перестала быть живой женщиной — я превратилась в документ, в подпись, в цифру на счету.

Глеб выпрямился, и я услышала, как он отошел к зеркалу. Скрипнула амальгама — он коснулся рамы. Послышался сухой щелчок: он выключил один из приборов. Скрежет за стенами стал тише, перейдя в ультразвуковой писк, от которого заломило зубы.

Потом его шаги удалились в сторону спальни. Щелкнул выключатель в коридоре, и воцарилась относительная тишина, нарушаемая только завыванием ветра в вентиляции.

Я пролежала неподвижно еще минут двадцать, считая удары собственного сердца. Раз, два, три… На сто тринадцатом ударе я открыла глаза.

В гостиной царил мертвенно-бледный полумрак. Снег за окном отражал свет фонарей, заливая комнату призрачным сиянием. Я села на диване. Тело затекло, ребра ныли от впившегося в них альбома Ольги. Я аккуратно вытащила его и переложила в свой холщовый рюкзак, который заранее спрятала за диваном. Туда же отправилась папка «Проект Наталья» и мой рабочий нож для вскрытия лака.

Я поднялась. Каждый звук казался мне грохотом обвала. Скрип паркета под босой ногой — выстрелом. Я натянула шерстяные носки, обула сапоги, стараясь не задевать подошвой пол.

В комнате Ольги было тихо. Я приоткрыла дверь. Дочь сидела на полу, уже одетая в куртку, с рюкзаком на плечах. Её глаза в темноте светились решимостью. Она не была напуганной девочкой — в этот момент она была моим маленьким подмастерьем, готовым к самой сложной работе.

— Идем? — одними губами спросила она.

Я кивнула. Мы вышли в коридор. Дверь в спальню Глеба была приоткрыта. Оттуда доносилось ровное, глубокое дыхание хищника, который уверен, что добыча надежно заперта.

Мы прокрались на кухню. Главный вход был заблокирован электронным кодом, который Глеб сменил со своего смартфона. Но Глеб, при всей его гениальности манипулятора, совершил одну ошибку: он не был реставратором. Он видел в этом доме только современный функционал, я же видела его историю.

В углу кухни, за высоким пеналом с крупами, скрывалась старая дверь — черный ход для прислуги, который в сталинках часто зашивали гипсокартоном или просто закрашивали десятилетиями. Пять лет назад, когда мы делали ремонт, я сама настояла на том, чтобы оставить эту дверь. Я очистила её от слоев масляной краски, восстановила петли и смазала их, а потом закрыла её декоративной панелью. Глеб тогда только посмеялся: «Твои антикварные причуды, Наташ. Кому нужна эта рухлядь?»

Теперь эта «рухлядь» была нашим единственным шансом.

Я отодвинула панель. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот пробьет грудную клетку. Я достала мастихин — тонкий стальной шпатель — и вставила его в щель между дверью и косяком. Слой лака, который я сама нанесла, поддался с тихим, едва слышным хрустом.

Я надавила на засов. Металл заскрежетал. Я замерла, прижав ухо к стене. Тишина в спальне Глеба не изменилась. Он спал, убаюканный собственной самоуверенностью.

Дверь открылась, пахнуло холодом черной лестницы — там всегда было на десять градусов холоднее, чем в квартире. Мы выскользнули наружу. Я аккуратно притянула дверь за собой. Засов щелкнул, отрезая нас от тринадцати лет моей жизни.

Черная лестница была погружена во тьму. Мы спускались наощупь, придерживаясь за облупившиеся перила. Каждый шаг отдавался в ушах как гул колокола. На первом этаже мы вышли через узкую служебную дверь прямо во внутренний двор.

Январь тут же ударил в лицо пригоршней колючего снега. Метель разыгралась не шутку, заметая следы и превращая двор в лабиринт из белых призраков. Мой телефон остался на диване — я знала, что Глеб может отследить меня через приложение «Найти айфон». Теперь мы были вне радаров.

— Мама, куда мы? — прошептала Ольга, кутаясь в воротник.

— К единственному человеку, который помнит Савву Якимова так же хорошо, как я. К Светлане.

Мы вышли со двора на проспект. Машин было мало — глубокая ночь, город погрузился в тяжелый зимний сон. Я подняла руку. Спустя бесконечные пять минут у обочины притормозило старое такси с разбитой фарой.

— На Котельническую, — сказала я водителю, садясь на заднее сиденье и прижимая к себе Ольгу.

Водитель, пожилой мужчина в кепке, подозрительно посмотрел на нас в зеркало заднего вида. Нарядная женщина в разорванном платье под распахнутым пальто и бледный подросток с рюкзаком — мы выглядели как беженцы из зоны бедствия.

— Проблемы, хозяйка? — спросил он, трогаясь с места.

— Реставрация не задалась, — ответила я, глядя в окно на пролетающие мимо огни. — Бывает так: снимаешь слой лака, а под ним — пустота.

Он ничего не ответил, только прибавил газу. Город за стеклом казался мне теперь огромным зеркальным лабиринтом Глеба. В каждом отражении витрины, в каждом блике на обледенелом асфальте мне мерещилась его тень. Я знала, что как только он проснется и увидит пустой диван, начнется охота. Но сейчас у меня была фора в несколько часов.

Высотка на Котельнической набережной выросла из метели как готическая крепость. Здесь, в одной из квартир, жила Светлана Якимова. Дальняя родственница моего деда, женщина, которую Глеб всегда называл «старой сумасшедшей аристократкой» и запрещал мне с ней общаться. Теперь я понимала почему. Глеб боялся всех, кто знал истинную цену фамилии Якимовых.

Мы поднялись на лифте на десятый этаж. Я нажала на кнопку звонка. Долго, требовательно.

За дверью послышались шаги. Щелкнула цепочка. Дверь открылась, и в проеме появилась Светлана. Ей было за семьдесят, но в её осанке и ледяном взгляде серых глаз было больше жизни, чем в десятке Карин. На ней был тяжелый бархатный халат, а в руке она сжимала… револьвер. Старый, явно антикварный, но выглядящий вполне рабочим.

— Наташа? — она опустила оружие, и её лицо, изрезанное морщинами, как качественный кракелюр, на мгновение дрогнуло. — Савва всегда говорил, что ты придешь ночью. Он говорил: «Света, когда зеркала в доме начнут лгать, жди Наталью. Она придет за правдой».

— Глеб… он… — я не смогла закончить фразу. Горло перехватило судорогой.

Светлана отодвинулась, пропуская нас внутрь. Прихожая её квартиры была забита антиквариатом: картины в тяжелых рамах, бронзовые статуи, запах старой бумаги и дорогого табака. Это был мир моего деда. Мой настоящий мир.

— Я знаю, кто такой Глеб, дорогая, — Светлана закрыла дверь на три оборота. — Заходи. Оленька, на кухне есть горячий шоколад и печенье. А нам с твоей матерью нужно вскрыть один старый сейф.

Я прошла в гостиную и бессильно опустилась в глубокое кресло. Светлана подошла к массивному бюро, достала бутылку коньяка и плеснула в два бокала.

— Пей, — скомандовала она. — Тебе нужно согреть кровь. Завтра Глеб поднимет на ноги всех своих ищеек. Он будет искать «сумасшедшую жену», которая похитила ребенка. Но он забыл, что фамилия Якимовых в этом городе значит гораздо больше, чем его дутые миллионы.

Я сделала глоток. Обжигающая жидкость прошла по пищеводу, возвращая мне способность мыслить. Я достала из рюкзака папку и альбом Ольги.

— Он всё просчитал, Светлана. Психушка, опека, наследство… У него на руках мои поддельные подписи.

Светлана взяла альбом Ольги, пролистала несколько страниц с портретами Карины и горько усмехнулась.

— Глеб — талантливый имитатор. Но он совершил классическую ошибку всех «дьяволов»: он поверил, что человек — это просто набор биологических реакций. Он не учел талант. Твоя дочь — Якимова до мозга костей. Она зафиксировала его ложь графически. Это сильнее любых справок.

Она подошла к окну и посмотрела на заснеженную набережную.

— Этой ночью ты сожгла мосты, Наташа. Завтра Глеб проснется и обнаружит, что его «ресурс» превратился в пожар, который уничтожит всё его зазеркалье. Мы начнем завтра. А сейчас — спи. В этом доме зеркала умеют хранить тайны, а не воровать их.

Я закрыла глаза. Впервые за тринадцать лет я не чувствовала запаха полыни. Только аромат старого дерева и надежды. Я засыпала, зная, что моя настоящая реставрация только началась. И на этот раз я не оставлю на холсте ни одного следа Глеба Данилова.

Мой тринадцатый год стал годом моего освобождения. И дьяволу пора было готовиться к встрече с настоящим мастером.

Глава 11

Когда за спиной захлопнулась массивная, обитая дубовыми панелями дверь квартиры Светланы, меня накрыло. Адреналин, который последние несколько часов гнал меня сквозь метель, подвалы и чужие пентхаусы, испарился, оставив после себя выжженную пустыню.

— Мама? — голос Оли прозвучал глухо, словно через слой ваты.

Она стояла в прихожей, не снимая рюкзака, и её маленькая фигурка на фоне тяжелых бархатных портьер и бесконечных стеллажей с книгами казалась почти прозрачной. Я видела, как её бледное лицо начинает подергиваться, губы кривятся. Она держалась до последнего, но сейчас, в безопасности, плотина рухнула.

Светлана Якимова не стала тратить время на пустые утешения. Она твердым шагом подошла к Оле, взяла её за плечи и отвела в сторону кухни.

— Горячий шоколад, Оленька. С чили и корицей, как любил твой прадед. И плед. В этой квартире сквозит из всех щелей истории, — голос Светланы был сухим, как треск старых дров в камине, но в нем слышалась та властная надежность, которой мне сейчас так не хватало.

Я осталась в прихожей одна. Ноги подкосились. Я сползла по стене, чувствуя, как холодный паркет обжигает бедра сквозь тонкую ткань платья. Меня затрясло. Это не был обычный озноб — это была термическая реакция древесины. В реставрации есть такое понятие: если вещь слишком долго пробыла на морозе, её нельзя сразу заносить в тепло. Волокна не выдержат. Они начнут рваться, дерево застонет, пойдет глубокими, неустранимыми трещинами.

Я и была этим деревом. Тринадцать лет Глеб держал меня в искусственном климате, под колпаком своей заботы, а сегодня ночью выставил на ледяной ветер правды. И теперь, в тепле квартиры Светланы, я чувствовала, как внутри меня что-то рвется со звонким, невыносимым хрустом.

— Вставай, Наталья. Не смей оседать прахом на моем полу.

Светлана вернулась. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её серых глазах, обрамленных сетью тончайших морщин, не было жалости. Только требовательность.

— Посмотри на свои руки, — приказала она.

я подняла ладони. Они были перепачканы в черной пыли подвала, в едком лаке, который я смывала с зеркала, в копоти январской ночи. Под ногтями чернела грязь.

— Иди в ванную. Смой с себя этот морок. Ты пахнешь его страхом, а в моем доме этот запах не приветствуется.

Я подчинилась. В ванной комнате Светланы, отделанной потемневшим от времени мрамором и латунью, я долго терла руки жесткой щеткой. Кожа покраснела, горела, но мне казалось, что эта грязь въелась глубже — в поры, в капилляры, в саму суть моего естества. Я посмотрела в зеркало над раковиной.

Оно было честным. Не тем дьявольским порталом из нашей гостиной, а старым венецианским стеклом с легкой патиной по краям. Из него на меня смотрела женщина, которую я не знала. Растрепанные волосы, размазанная тушь, искусанные в кровь губы. И взгляд… взгляд человека, который за одну ночь постарел на десятилетие.

— Отреставрирую, — прошептала я, вцепляясь пальцами в край раковины. — Я отреставрирую это всё. Слой за слоем.

Внезапно меня пронзила мысль: телефон! Я оставила свой телефон дома, на диване в гостиной. Сначала пришло облегчение — он не сможет меня отследить. Но следом за ним — парализующий ужас. Я осталась без связи. Без возможности позвонить, без доступа к картам, без защиты. Мне казалось, что прямо сейчас Глеб стоит там, в нашей сталинке, смотрит на пустой диван и улыбается своей холодной, расчетливой улыбкой. Он знает все мои ходы. Он знает, что мне некуда идти, кроме как к Светлане.

Я выскочила из ванной.

— Светлана! Он найдет нас! Он знает, что я здесь!

Светлана сидела в гостиной в массивном кресле с высокой спинкой. На столике перед ней лежала моя папка из подвала и альбом Оли. Она неторопливо раскуривала длинную тонкую сигарету.

— Сядь, — бросила она, выпуская струю дыма. — Твой Глеб сейчас слишком занят тем, что пытается придумать, как объяснить Карине исчезновение «ресурса». Он самоуверен, Наталья. Это его главная трещина. Он верит, что полностью разрушил твою волю. Для него ты — сломанная кукла, которая не может сделать и шага без его ниточек.

Она протянула мне стопку одежды.

— Переоденься. Это вещи твоего деда. Савва всегда говорил, что ткань хранит память о силе. Тебе сейчас нужно что-то покрепче твоего бургундского шелка.

Я надела тяжелую фланелевую рубашку Саввы Якимова. Она была мне велика, пахла табаком и старой мастерской, но, как ни странно, в ней я почувствовала себя защищенной. Словно дед, которого я не видела много лет, положил мне руку на плечо.

— Савва знал, — тихо сказала я, присаживаясь напротив Светланы. — Он знал, что этот день придет. Почему он не предупредил меня прямо?

— Он предупредил, — Светлана стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. — Пункт в завещании о тринадцати годах брака — это не блажь старика. Это был фильтр. Он надеялся, что за этот срок Глеб либо сорвется, либо ты прозреешь. Савва понимал: если Глеб продержится тринадцать лет, значит, его цель — не ты, а то, что стоит за твоей спиной. Твое наследство.

Она постучала пальцем по папке из подвала.

— Ты знаешь, что здесь?

— Финансовые отчеты. Какие-то счета в Люксембурге. Мои фотографии…

— Здесь сценарий, Наталья. Глеб — не просто изменник. Он — оператор твоего уничтожения. Фонд Богдановых, который здесь упоминается, — это группа стервятников, которые скупают антикварные дома по всей Европе, доводя владельцев до безумия или нищеты. Глеб был их «агентом внедрения». Он женился на тебе, чтобы получить юридический доступ к активам Якимовых, когда придет срок. Но по условиям траста, он может управлять всем единолично только в одном случае: если законная наследница признана недееспособной.

Холод в животе превратился в ледяной ком.

— Значит… всё это время… каждое его «я люблю тебя», каждое утро…

— Было инвестицией, — отрезала Светлана. — Он вкладывал время, чтобы получить сверхприбыль. Ему нужно было, чтобы ты сама начала верить в свое безумие. Зеркала, инфразвук, лекарства в чае — он плавно подводил тебя к черте. Если бы ты сегодня не ушла, завтра ты бы уже не смогла отличить день от ночи.

Я взяла в руки альбом Ольги. Пролистала страницы. Лицо Карины на рисунках дочери выглядело как обвинительный приговор моей слепоте.

— Он недооценил Олю, — прошептала я. — Он думал, что она просто ребенок.

— Он недооценил кровь, — Светлана наклонилась вперед. — Якимовы всегда видели больше других. Ты — реставратор. Ты восстанавливаешь структуру. Твоя дочь — художник. Она фиксирует суть. Глеб пытался закрасить реальность, но вы обе начали скрести его «шедевр» с разных сторон.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояла картина: Глеб и Карина в нашей спальне. Зеркальный лабиринт. Запах полыни. Моя жизнь, разобранная на части и разложенная на чужих простынях.

— Я уничтожу его, Светлана. Слой за слоем. Я не оставлю от него даже воспоминания.

— Хорошие слова, — одобрила она. — Но месть — это тоже реставрация. Нужны инструменты. Нужен план. И нужны союзники. Твой Глеб думает, что он стер твою личность. Давай докажем ему, что он всего лишь нанес дешевую грунтовку на первоклассный холст.

Я поднялась и подошла к огромному зеркалу в золоченой раме, стоявшему в прихожей Светланы. Я больше не боялась его. Я видела в нем женщину в огромной мужской рубашке, с бледным лицом и решительно сжатыми губами.

Я взяла со столика Светланы портняжные ножницы. Одним резким движением я отхватила прядь волос, испачканную в том вязком, пахнущем полынью лаке из подвала. Затем еще одну. Я стригла себя неровно, рвано, счищая вместе с волосами всё то, что Глеб во мне «культивировал».

Я умылась ледяной водой. Остатки макияжа, грязь ночи, маска покорности — всё стекало в раковину серыми струями. Когда я выпрямилась, на меня смотрела Наталья Якимова. Реставратор. Внучка Саввы. Женщина, которая только что объявила войну дьяволу.

Рассвет над набережной был серым и холодным. Метель утихла, оставив город погребенным под чистым, хрустящим снегом. Я смотрела, как розовое сияние касается шпиля высотки, и чувствовала странную, звенящую пустоту внутри. Это была пустота подготовленного холста.

Я подошла к столу, где лежал телефон Ольги. Мои пальцы не дрожали. Я набрала номер, который Глеб заставлял меня забыть, называя этого человека «шарлатаном» и «врагом семьи».

Станислав Семенов. Нотариус моего деда. Человек, который хранил оригиналы всех документов Якимовых.

Трубку сняли после второго гудка. Голос на том конце был бодрым и сухим, несмотря на ранний час.

— Слушаю.

— Станислав Алексеевич? Это Наталья. Внучка Саввы Якимова.

На том конце воцарилась тишина. Я почти слышала, как в голове старого юриста проворачиваются шестеренки.

— Наталья… — его голос стал тише. — Я ждал вашего звонка тринадцать лет. Савва сказал: «Стас, она позвонит, когда в её доме перестанут тикать часы».

Я посмотрела на свои наручные часы. Они остановились вчера в 13:13, когда я впервые коснулась зеркала Глеба.

— Они перестали тикать, Станислав Алексеевич. И зеркала в моем доме начали лгать. Мне нужна ваша помощь. Срок по трасту истекает завтра, и мой муж планирует встретить этот день в качестве моего опекуна.

— У него ничего не выйдет, Наталья, — в голосе Семенова прорезался металл. — Если вы на свободе и вы в здравом уме, Глеб Данилов — всего лишь пыль на сапогах истории вашего рода. Где вы?

— Я у Светланы. В высотке.

— Ждите. Я буду через час. И, Наталья…ключ в форме змеи...у Вас? Берегите его. . Это не просто украшение. Это доступ к тому, что Глеб так и не смог вскрыть за все эти годы.

Я положила телефон на стол. Усталость навалилась на меня свинцовой плитой, но я не позволила себе закрыть глаза. Я взяла ключ-Уроборос. Змея, кусающая себя за хвост. Цикл замкнулся.

Я подошла к спящей Ольге, поправила плед. Моя дочь дышала ровно и спокойно. Глеб думал, что он украл её у меня, напугав моими «видениями». Он не знал, что её рисунки — это самый надежный фундамент для нашей новой крепости.

Я посмотрела на восходящее солнце. Завтра Глеб проснется и обнаружит, что его «идеальная жена» исчезла. А на её месте появилась та, кто знает цену каждого микрона его лжи. Женщина, которая больше не боится дьявола, потому что она сама только что вышла из ада с его личными ключами в руках.

Реставрация началась. И на этот раз я не оставлю на холсте ни одного следа Глеба Данилова. Я выжгу его из нашей истории каленым железом правды.

Я сделала глоток остывшего чая. Вкус полыни исчез. Остался только вкус железа и холодной январской зари. Глава моей жизни под названием «Жена Глеба» была закончена.

Следующая глава называлась «Возмездие». И я собиралась написать её каллиграфически безупречно.

Глава 12(Глеб)

(от лица Глеба)

Четырнадцатое января встретило меня идеальной, стерильной тишиной. Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, наслаждаясь моментом абсолютного триумфа. Срок истек. Тринадцатилетний цикл, этот изматывающий марафон по закрашиванию собственной сути, был завершен. Больше не нужно было сутулиться, изображая усталость от офисной рутины, не нужно было подбирать слова, чтобы казаться «надежным Глебом», не нужно было симулировать интерес к восстановлению трухлявых комодов.

Я сел в кровати, чувствуя, как внутри расправляется пружина, сжатая долгих тринадцать лет. В теле была непривычная легкость — так чувствует себя человек, сбросивший тяжелый, пропитанный потом гидрокостюм.