Развод. В постели с дьяволом.

Я заставила себя отойти от зеркала. Инструменты были аккуратно сложены в чемоданчик, каждый скальпель и каждая кисть на своем месте. Порядок в вещах — порядок в голове. Я всегда жила по этому правилу. Моя жизнь была как дорогая антикварная мебель: я знала каждый сучок, каждую трещинку, каждый слой лака. Глеб был моим главным шедевром — надежным, предсказуемым, отреставрированным до идеального блеска.

— Мам? Ты всё еще там? — голос Ольги из коридора заставил меня вздрогнуть.

— Да, родная. Иду.

Я вышла в коридор. Дочь стояла у своей двери, нервно теребя край безразмерного худи. Она выглядела бледной, а её глаза, такие же серые и проницательные, как у отца, смотрели на меня с каким-то странным сочувствием.

— Мама, у тебя руки пахнут чем-то горелым, — она поморщилась. — И в гостиной… там как будто воздух тяжелый. Знаешь, как перед грозой, когда дышать нечем.

Я подошла и обняла её. Она была колючей, как подросток-ёж, но не отстранилась.

— Это просто растворитель, Оль. Я немного почистила раму. Старый лак всегда пахнет странно. Не бери в голову.

— Папа просил не трогать его, — глухо заметила она. — Он рассердится.

— Мы ему не скажем, — я попыталась улыбнуться, но губы казались деревянными. — Это наш маленький секрет. Иди, собирайся. Тебе же к подружке, в гости, помнишь? Мы с папой уходим в ресторан, не хочу, чтобы ты сидела тут одна.

Ольга кивнула, но в её взгляде я прочитала то, что сама боялась признать: дом перестал быть безопасным. Как только это зеркало пересекло наш порог, что-то изменилось. Словно мы впустили внутрь не мебель, а незваного гостя, который теперь сидит в гостиной под серой простыней и ждет своего часа.

Когда дочь ушла, я отправилась в ванную. Мне нужно было «отреставрировать» себя. Вечер в «Вертинском» обязывал. Глеб любил, когда я выглядела «дорого и сдержанно». Я выбрала платье цвета выдержанного бургундского — оно всегда подчеркивало мою бледную кожу и темные волосы.

Я наносила макияж, глядя в обычное зеркало над раковиной. Рука не дрожала. Слой тонального крема скрыл тени под глазами, помада обозначила четкий контур губ. Я создавала фасад. Красивую картинку счастливой женщины, у которой сегодня праздник. Тринадцать лет. Кружевная свадьба.

В какой-то момент я замерла с серьгой в руке. Серьги — капли из белого золота с маленькими бриллиантами. Подарок Глеба на десятилетие. Я помнила, как он надевал их мне, шепча, что я его самое ценное сокровище. Сейчас они казались мне холодными и слишком тяжелыми. Словно это были не украшения, а метки собственности.

Я вышла в спальню, застегивая браслет часов. Шесть вечера. Глеб должен быть здесь через пятнадцать минут. Мы всегда были пунктуальны. Пунктуальность — это форма уважения, так он говорил.

Я присела на край кровати, стараясь не помять платье. В квартире было тихо, только холодильник на кухне иногда издавал странные всхлипывающие звуки. Я закрыла глаза и вдруг снова почувствовала этот запах. Не спирт. Не уайт-спирит. Полынь. Горькая, сухая полынь, словно кто-то разбросал пучки сушеной травы прямо у меня под ногами.

Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал, заставив меня подпрыгнуть.

Глеб.

Я глубоко вздохнула, натягивая на лицо улыбку, хотя он её и не видел.

— Да, любимый? Я уже готова.

— Наташенька… — голос мужа в трубке был полон такого искреннего сожаления, что у меня на мгновение закололо в сердце. — Родная, прости меня. У нас тут полная катастрофа. В страховой аврал, выезд на объект, крупная авария на производстве, нужно срочно оформлять протоколы. Я не успеваю к семи.

Я молчала. Внутри меня что-то медленно, со скрипом, поворачивалось. Как старый заржавевший замок.

— Наташа? Ты слышишь? Не молчи, пожалуйста. Я сам в ярости. Весь день ждал нашего вечера.

— Да, я слышу, — мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Надолго это?

— Не знаю. Может, на пару часов, может, до полуночи. Давай перенесем на завтра? Я забронирую тот же столик. А сейчас… давай я закажу тебе доставку из «Вертинского»? Устроим праздник завтра, а сегодня я просто приползу и упаду. Хорошо?

— Хорошо, Глеб. Работа есть работа. Я понимаю.

— Ты лучшая жена на свете, — выдохнул он. — Целую тебя. Не скучай.

Он отключился.

Я медленно опустила руку с телефоном. Тишина в квартире стала почти осязаемой. Я смотрела на свои туфли на шпильках, на шелковые колготки, на идеальный маникюр. Я была готова к празднику, который отменили одним звонком.

В страховой компании «аврал»? Глеб работал в отделе выплат по имуществу. Аварии на производстве — это не его профиль. Его профиль — офисные бумаги, калькуляции и скучные отчеты. Но я никогда не задавала вопросов. Я доверяла ему так же, как доверяла своим глазам.

Я поднялась и пошла в прихожую. Праздничный наряд теперь казался нелепым маскарадом. Я хотела сорвать с себя это платье, смыть косметику и залезть под одеяло, но вместо этого я остановилась у шкафа.

Моя привычка сублимировать стресс в уборку всегда казалась Глебу забавной. Когда я нервничала, я чистила, мыла, полировала. Это давало иллюзию контроля.

Я открыла дверцу шкафа. На вешалках ровными рядами висели пальто и куртки. Я решила, что раз уж вечер свободен, я соберу вещи Глеба для химчистки. Завтра будет новый день, и он должен начаться в чистоте.

Я достала его тяжелое кашемировое пальто, в котором он ходил всю прошлую неделю. Затем перешла к рабочему пиджаку — тому самому, который он надевал вчера. Глеб был аккуратистом, но иногда оставлял в карманах чеки или парковочные талоны.

Я начала проверять карманы. Левый — пуст. Правый — пачка жевательной резинки. Внутренний…

Мои пальцы нащупали что-то плотное и гладкое. Я вытащила находку.

Это была визитка. Но не простая бумажка, которую раздают у метро. Дорогой, тяжелый дизайнерский картон цвета «антрацит» с золотым тиснением по краю. На ощупь она была как шелк.

На лицевой стороне было написано: «Жилой комплекс Солнцестояние. Территория абсолютного комфорта». И золотой логотип в виде стилизованного солнца.

Я замерла. Я знала этот комплекс. Его строили последние три года на набережной. Самое элитное жилье в городе. Закрытая территория, вертолетные площадки, консьержи в ливреях. Квартиры там стоили столько, что нам пришлось бы продать не только нашу сталинку, но и все наши внутренние органы, чтобы купить там хотя бы кладовку.

Я перевернула визитку. На обратной стороне аккуратным, до боли знакомым почерком Глеба было написано:

«Корпус Б, кв. 13. Код 1313#»

И чуть ниже, сбоку, я увидела то, от чего воздух в моих легких превратился в свинец.

Маленькое, почти незаметное пятнышко. След от губной помады. Глубокий, насыщенный цвет «винная роза». Я никогда не пользовалась таким оттенком. Мои цвета — нюд, беж или классический красный. Этот же цвет был агрессивным, хищным.

Я смотрела на этот след, и мне казалось, что я смотрю в микроскоп на клетки смертельного вируса.

Глеб — страховой менеджер. Что он забыл в ЖК «Солнцестояние»? И почему у него в кармане визитка с личным кодом доступа в квартиру номер тринадцать? Снова это число. Тринадцать лет брака. Тринадцать черных роз. Тринадцатая квартира.

В голове всплыли его слова из сегодняшнего утра: «Я копил на него три года».

Реставратор во мне проснулся мгновенно. Я начала «снимать слои». Глеб работает в офисе с девяти до шести. Получает стабильную, но не заоблачную зарплату. Носит качественные, но недорогие костюмы. Мы ездим на пятилетнем «корейце». И при этом он покупает антиквариат стоимостью в состояние и имеет доступ в самый дорогой ЖК города?

Я почувствовала, как под ногами разверзается пропасть. Всё, во что я верила, все эти тринадцать лет уютного быта — это была всего лишь патина. Тонкая пленка, нанесенная умелым мастером, чтобы скрыть гнилую древесину.

Я бросила взгляд на гостиную. Дверь была приоткрыта. Мне показалось, что простыня на зеркале шевельнулась, словно от сквозняка, хотя все окна были плотно закрыты.

— Значит, аврал на производстве, Глеб? — прошептала я. — Оформляешь протоколы?

Я сжала визитку в кулаке. Моё сердце больше не колотилось как безумное. Напротив, оно стало холодным и расчетливым. Как у хирурга перед первой надрезом. Или как у реставратора, который обнаружил под слоем масляной краски шедевр… или уродство.

Я знала, что должна сделать. В дешевых сериалах такие истории часто начинаются с того, что героиня плачет в подушку. Но я не была героиней из дешевого романа. Я была женщиной, которая тринадцать лет восстанавливала чужие жизни, забыв про свою собственную.

Я не стала снимать платье. Зачем? Оно мне еще пригодится. Я набросила сверху свое повседневное серое пальто, которое теперь казалось мне маскировочным халатом. Обула сапоги на плоской подошве.

Взяла сумку, проверила ключи от машины. Наш старый «Хёндай» стоял во дворе.

Я подошла к двери, но в последний момент обернулась.

В гостиной, в полумраке коридора, мне снова почудилось движение. Словно кто-то высокий и безмолвный стоял там, под серой простыней, и внимательно наблюдал за моим уходом.

— Можешь не смотреть, — сказала я пустоте. — Я всё равно узнаю, что там, за амальгамой.

Я вышла из квартиры и захлопнула дверь. Звук замка отозвался в пустом подъезде сухим, окончательным щелчком. Как будто закрылась крышка гроба, в котором я жила тринадцать лет.

Я спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в голове: «Солнцестояние. Тринадцать. Код 1313».

Я выбежала со двора, и поймала такси. свет фар машины выхватил из темноты хлопья снега. Город жил своей жизнью, люди спешили домой к ужину, а я ехала в самое дорогое логово города, чтобы встретиться со своим дьяволом.

Я еще не знала, что эта поездка разделит мою жизнь на «до» и «после». Что я увижу мужа, которого не знала. Что я увижу машину, на которую мы «не могли заработать». Но сейчас,, я чувствовала только одно: безумное, яростное желание содрать этот лак до самого основания.

Пора узнать, Глеб, кто ты на самом деле. И чья помада оставляет следы на твоих секретных визитках.

Водитель нажал на газ и машина послушно рванула в сторону набережной. Январь хлестал снегом по лобовому стеклу, но мне было жарко. Впервые за тринадцать лет я чувствовала себя по-настоящему живой. И это было самое страшное из всех моих сегодняшних открытий.

Глава 4

Мы выехали на набережную и чем ближе подбирались к элитному району, тем чище становились дороги и ярче — иллюминация. Здесь снег не смел лежать сугробами; его убирали раньше, чем он успевал коснуться асфальта.

Башни жилого комплекса выросли из темноты неожиданно, как три стеклянных клыка, вонзившихся в брюхо ночного неба. Стекло, бетон и панорамное освещение, превращающее ночь в искусственный день. Это был город богов, куда простым смертным вроде нас с Глебом вход был заказан. Или я так думала?

Я попросила водителя остановиться за два квартала, в тени облупленной пятиэтажки, которая выглядела здесь как бедный родственник на светском рауте. Но машина вписалась в этот пейзаж идеально, а вот я в своем платье цвета бургундского и праздничном макияже чувствовала себя нелепой подделкой.

Я вышла из машины, и ледяной ветер тут же хлестнул по ногам. Пальто было слишком тонким для такой погоды, но внутри меня горел такой пожар, что я едва ли замечала мороз.

Я встала за угол здания, прямо напротив въезда в подземный паркинг корпуса «Б». Мои глаза, привыкшие за годы реставрации выхватывать мельчайшие дефекты на старой древесине, теперь сканировали каждую проезжающую машину.

Прошло сорок минут. Пальцы в тонких кожаных перчатках начали неметь. Я уже готова была признать себя сумасшедшей, развернуться и поехать домой, к накрытому простыней зеркалу, как вдруг ворота паркинга плавно поползли вверх.

Из чрева бетонного монстра медленно, почти бесшумно выплыл темно-синий зверь. Bentley Continental.

Цвет был пронзительным, глубоким — «цвет ночного океана», как когда-то говорил Глеб, разглядывая каталог машин в журнале и вздыхая о несбыточном. Машина притормаживала у гостевой зоны. Стекла были тонированы вглушь, но когда автомобиль остановился под ярким прожектором у входа, водительское стекло медленно опустилось.

Я перестала дышать.

Это был Глеб. Мой муж. Мужчина, который сегодня утром жаловался на скрип половиц в нашей спальне. Но теперь это был другой человек.

Его профиль казался высеченным из гранита. На нем не было того выражения вечной мягкой усталости, которое я видела каждый вечер. На нем было безупречное пальто из темно-серой шерсти — я видела такие в витринах бутиков на Кузнецком, мимо которых мы всегда проходили не задерживаясь. На запястье, которое он небрежно положил на руль, сверкнули часы. Не те «советские», которые я подарила ему на десятилетие свадьбы, а тяжелый, золотой хронограф, цена которого могла бы закрыть все наши долги и купить Ольге квартиру.

Он выглядел… уместным. В этой машине, в этом районе, в этой жизни. Он не играл роль богатого человека. Он им был. А ролью, дешевой и утомительной, были наши тринадцать лет в сталинке с текущими кранами.

Двери центрального входа распахнулись. Из теплого, залитого золотистым светом холла вышла женщина.

Она не шла — она несла себя, как драгоценный сосуд. На плечах — меховая накидка из чернобурки, из-под которой виднелось облегающее платье цвета той самой помады. Виноград, кровь, выдержанное вино — «винная роза». Та самая метка на визитке.

Она была моложе меня. Ярче. В ней не было той приглушенной, кабинетной красоты, которую дает ремесло реставратора. Она была похожа на свежий слой акрила поверх старой фрески — кричащая, самоуверенная, современная.

Карина. Имя отозвалось в голове коротким, резким щелчком, как треснувшая сухая доска.

Глеб вышел из машины. Он не сутулился. Он не выглядел «менеджером в аврале». Он подошел к ней, и я увидела, как он улыбается. Не той виноватой улыбкой, которой он только что кормил меня по телефону, а открыто, хищно.

Он обнял её за талию, и его пальцы по-хозяйски прижали её к себе. В этом жесте было столько интимности, столько привычного обладания, что у меня перед глазами поплыли красные пятна.

Они поцеловались. Долго, жадно, прямо на виду у охраны, которая почтительно склонила головы. Этот поцелуй был финальным аккордом моей старой жизни. Я смотрела, как Глеб открывает ей дверь Bentley, как он бережно придерживает подол её платья, как он садится за руль и машина с тихим рыком уносится в сторону центра.

Всё было подделкой.

Весь наш быт, каждая наша покупка «со скидкой», каждая его жалоба на нехватку денег — это была грандиозная мистификация. Он не просто изменял мне. Он обкрадывал меня все тринадцать лет, лишая не только денег, но и реальности.

Я стояла на ветру, и снег таял на моих горячих щеках. Гнев, который я чувствовала раньше, внезапно сменился ледяным спокойствием. Таким, какое бывает, когда ты снимаешь последний слой испорченного лака и видишь, что под ним нет шедевра. Там только гниль.

Я посмотрела на свои руки. Они всё еще пахли полынью от того зеркала. «Постель с дьяволом», — всплыло в голове. Глеб подготовил всё идеально. Он даже зеркало купил, чтобы начать сводить меня с ума, пока он будет переезжать в свою настоящую жизнь с Кариной.

Но он допустил одну ошибку. Он забыл, что я умею работать с деталями.

Я достала из кармана визитку. Корпус «Б», квартира тринадцать. Код 1313#.

Я перешла дорогу. Ноги в туфлях на каблуках скользили по плитке, но я шла твердо. Моё нарядное платье под пальто теперь казалось мне доспехами.

У поста охраны я не замедлила шаг. Охранник, молодой парень в идеально выглаженной форме, преградил мне путь.

— Добрый вечер. Вы к кому?

Я посмотрела на него так, как смотрела на нерадивых учеников в мастерской. Холодно и свысока.

— Я жена Глеба Данилова.

Я не лгала. Я действительно была Даниловой. И Глеб действительно был моим мужем. Охранник замялся, глядя на моё дорогое (хоть и скрытое пальто) платье и макияж. Я выглядела как женщина из этого мира, просто чуть более строгая.

— Секунду, я проверю список…

— Глеб Данилов, — добавила я, чувствуя, как на языке закипает яд. — Мы только что заехали.

Он нашел фамилию в планшете. Лицо его тут же расплылось в подобострастной улыбке. Видимо, Глеб оставил здесь достаточно щедрые чаевые, чтобы его фамилия открывала двери.

— Да-да, конечно, извините. Проходите, пожалуйста. Лифт справа.Охранник приложил свою мастер карту к двери и любезно предложил пройти.

Я кивнула и прошла мимо него, чувствуя, как за спиной закрывается невидимая ловушка.

Холл лифта был отделан мрамором и латунью. Зеркала от пола до потолка. Я посмотрела на себя. Бледная, с пылающими глазами, в платье цвета запекшейся крови. Я была похожа на привидение, ворвавшееся в храм потребления.

Лифт поднялся на тринадцатый этаж за считанные секунды. Уши заложило. Когда двери разошлись, я оказалась в тихом, пустом коридоре. Здесь пахло не январем и не старыми домами. Здесь пахло дорогим парфюмом, свежими цветами и пустотой.

Квартира номер тринадцать.

Дверь была массивной, из темного металла с матовой отделкой. Рядом — сенсорная панель.

Я протянула руку. Пальцы мелко дрожали, но разум был чист.

1… 3… 1… 3… #.

Раздался негромкий щелчок. Электронный замок мигнул зеленым.

Я толкнула дверь и вошла внутрь.

В квартире было темно, но свет из коридора выхватил огромную прихожую. Здесь не было вешалок из Икеи и старых полок для обуви. Только минимализм и холодная роскошь.

Я сделала шаг по мягкому ковру и замерла. В воздухе висел густой, почти осязаемый аромат. Это не были духи Карины. И не одеколон Глеба.

Полынь.

Горькая, сухая, удушливая полынь. Тот же запах, что шел от зеркала, которое Глеб притащил в наш дом сегодня утром.

Я нащупала выключатель на стене. Свет вспыхнул мгновенно, заливая пространство ослепительной белизной.

Я ожидала увидеть здесь следы измены — разбросанное белье, пустые бутылки шампанского. Но то, что предстало перед моими глазами, заставило меня прижать ладонь к губам, чтобы не закричать.

Это не была просто квартира любовницы. Это был штаб. Моя жизнь, разложенная на составляющие, изучалась здесь как под микроскопом.

Но самое страшное было в центре гостиной.

Там стояло еще одно зеркало. Точная копия того, что Глеб подарил мне сегодня. Только рама была не черной, а белой, словно сделанной из кости. И оно не было накрыто простыней. Оно смотрело на меня, отражая пустую, холодную комнату и меня — маленькую женщину в красном платье, которая наконец-то поняла, что тринадцать лет она была не женой.

Она была экспонатом в чьей-то очень долгой и очень страшной коллекции.

Я подошла к зеркалу. И в этот момент из глубины квартиры донесся звук. Тихий, ритмичный стук. Словно кто-то или что-то билось в запертую дверь в дальнем конце коридора.

Глеб уехал с Кариной. В квартире никого не должно было быть. Но стук продолжался. Я вздрогнула и

повернулась в сторону звука, сжимая в руке сумку. Пора было узнать, что дьявол прячет в своей настоящей спальне.

Глава 5

Стук. Ритмичный, сухой, как удары костяшек пальцев по гробовой доске.

Я замерла в центре гостиной «Солнцестояния», прижимая сумку к груди. Квартира номер тринадцать дышала мне в спину холодом кондиционированного воздуха. Я заставила себя сделать шаг в сторону звука. Коридор вел в кабинет.

Там, в углу, стояли напольные часы. Огромные, в корпусе из вишни. Маятник бился о внутреннее стекло — часы стояли неровно, и этот дефект рождал тот самый пугающий звук. Я выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат колени. Рациональность. Всему есть рациональное объяснение.

Я подошла к рабочему столу. Он был девственно чист, если не считать тонкого ноутбука и одной-единственной кожаной папки.

Я открыла её.

Мир, который я знала, окончательно рассыпался в прах. Перед моими глазами поплыли банковские выписки. «Каймановы острова», «Кипр», «Люксембург». Суммы… боже мой. Миллионы евро. Даты переводов совпадали с нашими «трудными временами». Когда мы с Глебом спорили, можем ли мы позволить себе новые сапоги для Ольги, он переводил на скрытые счета суммы, на которые можно было купить обувную фабрику.

Но не это было самым страшным. Под выписками лежал план нашей сталинки. Старый, пожелтевший чертеж БТИ, на который поверх были нанесены новые линии красным маркером.

В нашем доме, прямо под нашей квартирой, значилась пустота. Подвал. Но на чертеже Глеба там располагалось помещение, соединенное с нашей прихожей потайным ходом через шкаф. Приписка на полях, сделанная его аккуратным почерком, заставила мои волосы зашевелиться:

«Объект 13. Фаза истощения завершена. Подготовка к ликвидации ресурса: 13 января».

Тринадцатое января. Сегодня.

Внезапно на стене кабинета ожил монитор. Я вскрикнула, отшатнувшись. Это была система видеонаблюдения. Камера на въезде в паркинг зафиксировала знакомый темно-синий Bentley. Глеб возвращался. И он был не один — на пассажирском сиденье ярко алело платье Карины.

У меня было от силы три минуты.

Я не помню, как вылетела из квартиры. Как неслась по мраморному коридору к лифту, молясь, чтобы он приехал быстрее. Как проскочила мимо охранника, который что-то крикнул мне вслед. Я поймала первое попавшееся такси, едва не бросившись под колеса.

— На Октябрьскую, быстро! Двойной тариф! — прохрипела я водителю.

Всю дорогу я смотрела в окно, но видела не город, а эти красные линии на чертеже. «Ликвидация ресурса». Я была для него не человеком. Я была батарейкой. Инвестицией. Ресурсом, который пора списывать в утиль.

Дома я была через пятнадцать минут. Старая сталинка встретила меня привычным запахом пыли и кошачьего корма из подъезда. Я влетела в квартиру, даже не сняв сапоги.

Мне нужен был ключ. Тот самый, который я видела в его инструментах месяц назад, когда искала отвертку, чтобы починить ручку шкафа. Тогда Глеб едва не сорвался на крик — впервые за все годы. «Не лезь в мои вещи, Наташа! Там порядок, который ты нарушишь!»

Теперь я знала почему.

Я бросилась в кладовку, где стоял его тяжелый стальной ящик. Замок был простым для того, кто умеет вскрывать антикварные секретеры. Тонкий шпатель, одно точное движение — и крышка откинулась.

Я вытряхнула содержимое прямо на пол. Сверла, плоскогубцы, гайки… И вот оно. Двойное дно, прикрытое слоем поролона.

Там лежал он. Ключ-змея. Тяжелый, из темного, почти черного серебра. Змея извивалась, образуя кольцо, и кусала себя за хвост. Уроборос. Символ вечности и цикличности. Ключ был ледяным, словно его только что достали из морозилки.

Я понимала, что в квартире есть потайной ход, Глеб наверняка оборудовал его датчиками или сигнализацией, срабатывающей при открытии изнутри. Зайти через шкаф — значит сразу выдать себя. Кроме того, я не знала механизма открытия со стороны квартиры (там может быть фальш-панель или кодовый замок, который придется искать полчаса).

Технический вход через «черную лестницу» на чертеже был помечен как «служебный».Да,это пожалуй , безопаснее —я останусь вне зоны видимости камер квартиры.

Я схватила мощный фонарь, который мы брали в походы, и вышла в подъезд.

Спуск в подвал всегда был для меня табу. Глеб говорил, что там крысы, плесень и аварийные перекрытия. Заколоченная дверь в самом конце коридора выглядела нетронутой, но когда я потянула за цепь, та беззвучно скользнула вниз. Петли были смазаны.

Я вошла внутрь. Свет фонаря выхватил узкий коридор, выложенный современным кирпичом. Здесь не было плесени. Здесь пахло… полынью. Этой чертовой горькой полынью, которая теперь преследовала меня повсюду.

В конце коридора была дверь. Та самая, к которой подошел ключ-змея. Она открылась так легко, словно приглашала меня войти.

Я переступила порог и замерла. Фонарь выпал бы из моих рук, если бы я не вцепилась в него мертвой хваткой.

Это была комната моей жизни. И моей смерти.

Все стены были заклеены моими фотографиями. Но это не были снимки с праздников или из отпуска. Тысячи кадров, сделанных исподтишка. Вот я сплю, разметав волосы по подушке. Вот я в мастерской, склонилась над старым зеркалом, а по моему лицу ползет оптический прицел… нет, это просто маркер на камере. Вот я плачу после ссоры с мамой десять лет назад.

Под каждым фото — график. ЭКГ, давление, уровень кортизола.

— Господи… — выдохнула я, чувствуя, как горло перехватывает спазм.

В центре комнаты стоял стол, а на нем — папка из белой кожи. Я открыла её.

«Контракт №13. Фонд Богдановых».

Я читала, и буквы прыгали перед глазами. Глеб Данилов (или как его там на самом деле зовут) получал доступ к капиталам семьи Богдановых. Условие: тринадцать лет «эмоционального паразитирования» на женщине с редким типом психической устойчивости. Я была его «донором». Он пил мою жизнь, мою любовь, мою энергию, превращая их в золото на своих счетах. И сегодня, тринадцатого января, контракт закрывался.