Развод. В постели с дьяволом.

Я должна была исчезнуть. «Ликвидация ресурса путем психоэмоционального коллапса». Он хотел свести меня с ума. Зеркало в гостиной — это был последний триггер. Галлюциногены в чае, инфразвук в стенах, тени в отражении…

Внезапно сверху, прямо над моей головой, раздался грохот. Входная дверь в квартиру открылась.

Я замерла, выключив фонарь. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица.

Слышны были шаги. Тяжелые, уверенные — Глеб. И звонкий, фальшивый смех Карины.

— Осторожнее, милая, — донесся приглушенный голос моего мужа. — Не споткнись об эти старые вещи. Завтра здесь всё будет иначе.

Они были прямо надо мной. В нашей гостиной. Там, где стояло накрытое простыней зеркало.

Я стояла в темноте подвала, окруженная тысячами своих изображений, и понимала: я больше не боюсь. Страх сгорел, оставив после себя только пепел и стальную решимость реставратора.

Глеб думал, что я — ресурс. Что я — старая картина, которую можно соскрести с холста, чтобы написать новый портрет.

Он ошибся. Я не просто картина. Я тот, кто знает, как смешивать яды.

Я начала наощупь пробираться к выходу, сжимая в руке папку с контрактом. Глеб привел свою любовницу в нашу постель, чтобы поставить финальную точку в своем тринадцатилетнем ритуале.

Он еще не знал, что я уже подготовила свой скальпель. И этот надрез будет смертельным.

Наверху раздалась музыка — та самая мелодия, под которую мы танцевали на свадьбе. Глеб всегда любил спецэффекты.

— Ну что ж, Глеб, — прошептала я в темноту. — Посмотрим, как ты затанцуешь, когда амальгама твоего мира начнет осыпаться.

Я вышла из комнаты Дьявола и бесшумно закрыла дверь на ключ-змею. Моя война началась. И в этой войне пленных не будет.

Глава 6 (Глеб)

(от лица Глеба)

Я захлопнул дверь Bentley, и звук этот отозвался в моей груди приятной, тяжелой сытостью. Настоящей. Не той фальшивой радостью, которую я тринадцать лет изображал, покупая Наталье очередную «очень нужную» стамеску или путевку в зачуханный санаторий.

Карина стояла рядом, кутаясь в чернобурку. В свете тусклых фонарей нашего двора она выглядела как инопланетный корабль, приземлившийся на свалке.

— Глеб, я серьезно, — она поморщилась, глядя на облупившуюся краску подъездной двери. — Зачем нам этот перформанс? Ужин в этой… сталинке? Здесь даже лифт пахнет нафталином и дедушками. Почему мы не могли остаться в «Солнцестоянии»?

Я взял её за локоть и мягко, но властно потянул к входу.

— Потому что реставрация должна быть завершена, Карина. Ты же любишь искусство? Сегодня мы ставим финальный мазок. Наталья должна быть здесь. Она должна увидеть нас здесь, в своей святыне. Только полный крах иллюзий дает тот объем энергии, который мне нужен для закрытия контракта.

Карина закатила глаза, но послушно пошла за мной. Она была умна, жадна и абсолютно лишена эмпатии — идеальная спутница для моей новой жизни. Но она не понимала тонкостей процесса. Она была потребителем, а я — художником.

Мы поднялись на первый этаж. Я открыл дверь своим ключом. В квартире было темно и тихо. Слишком тихо.

— Наталья? — позвал я, скорее для проформы.

Тишина в ответ. Я включил свет в прихожей и замер. Мой взгляд хищника мгновенно отметил детали. На вешалке висело её повседневное пальто. Но сапоги… на полке стояли её домашние туфли, а уличных не было.

Значит, ушла в нарядном платье и в сапогах? После моего звонка?

Я почувствовал легкий укол беспокойства. Это не вписывалось в её паттерн поведения. Обычно после моих отказов она затихала, уходила в свою мастерскую и «лечила» дерево, сублимируя обиду.

— Глеб, посмотри на это, — Карина зашла в гостиную и указала на зеркало.

Оно стояло в центре комнаты, накрытое серой простыней. Но простыня лежала неровно. Один край был заломлен, словно кто-то откидывал его и в спешке вернул на место.

Я подошел и провел пальцем по раме под тканью. Влажно. Запах спирта и растворителя.

— Дрянь, — прошипел я сквозь зубы. — Она всё-таки вскрыла его.

Я недооценил её любопытство. Профессиональный зуд оказался сильнее моего запрета. Это было плохо. Зеркало уже начало транслировать частоту, а если она сняла защитный слой лака раньше времени, воздействие могло пойти не по сценарию.

— И где твоя «мышка»? — Карина по-хозяйски уселась в кресло Натальи, закинув ноги на кофейный столик. — Может, она нашла кого-то поинтереснее страхового агента и свалила на свидание?

Я не ответил. Я прошел в свой кабинет и закрыл дверь. Мне нужно было проверить «базу».

Я нажал скрытую кнопку под крышкой стола. Панель в стене отъехала, обнажая монитор. Я вывел изображение из подвала. Камеры работали в инфракрасном режиме.

В комнате внизу никого не было. Мои папки, фотографии, алтарь — всё казалось нетронутым. Но датчик на двери подвала мигал красным. Было вскрытие.

Кто? Наталья? Нет, она слишком боится этого места. Глеб Данилов приучил её, что подвал — это территория крыс и обрушений. Возможно, кто-то из ТСЖ или воры?

Я быстро проверил логи системы. Десять минут назад зафиксировано движение в коридоре техподполья.

Я почувствовал, как внутри зашевелился холодный, расчетливый гнев. Если она там… если она увидела контракт…

Нет. Наталья — существо линейное. Она бы не смогла просто стоять и смотреть. Она бы уже звонила, кричала, металась.

Я вернулся в гостиную. Карина пила виски прямо из бутылки, которую нашла в моем баре.

— Слушай, — я отобрал у неё бутылку. — Иди в спальню,приготовь все к ритуалу,у нас мало вемени,а я перенесу туда это зеркало.

— Я хочу, чтобы она вошла в самый нужный момент, — я поцеловал Карину в висок, и мой взгляд при этом остался ледяным. — Когда она будет стоять перед зеркалом. Мы покажем ей, кто здесь настоящий дьявол, а кто — просто ресурс.

Карина хихикнула и скрылась за дверью спальни.

Я остался один. Я подошел к проигрывателю и поставил старую пластинку. Свадебный вальс. Те самые звуки, под которые тринадцать лет назад я пообещал этой женщине «и в горе, и в радости», точно зная, что принесу ей только первое.

Музыка заполнила комнату, смешиваясь с запахом полыни. Я подошел к зеркалу и резким жестом сорвал простыню.

В амальгаме отразилась комната и я — в своем кашемировом пальто, с бокалом виски. Я выглядел идеально. Победитель. Человек, который обманул время и саму человеческую природу.

— Ну же, Наташа, — прошептал я, глядя в зеркало. — Приходи. Твой мастер готов нанести последний удар.

Внезапно мне показалось, что в глубине зеркала, за моим плечом, мелькнула тень. Не та, которую генерировал прибор, а настоящая. Плотная.

Я резко обернулся. Никого.

Я снова посмотрел в отражение. И на мгновение — всего на долю секунды — мне показалось, что из глубины стекла на меня смотрят глаза Натальи. Но в них не было страха. В них было то, чего я никогда не видел у неё раньше.

Холодное, профессиональное желание вырезать дефект.

Я моргнул, и наваждение исчезло.

— Нервы, — констатировал я, делая глоток виски. — Даже у дьявола бывают нервы перед закрытием такой крупной сделки..Я схватил зерекало и быстро отнес его в спальню.

Я услышал, как в замке входной двери повернулся ключ.

Игра началась.

Я поставил бокал на стол и принял позу «усталого мужа», сев на диван спиной к двери. Моя спина должна была выражать вину и покорность.

— Наташа? Это ты? — позвал я, вкладывая в голос ровно столько нежности, сколько нужно, чтобы жертва подошла ближе к капкану.

За моей спиной хлопнула дверь. Я не видел её, но чувствовал её присутствие. Она молчала.

— Прости, что задержался, родная, — продолжал я, не оборачиваясь. — Ужин уже привезли, он на кухне. Я так устал… Давай просто посидим в тишине.

Тишина в ответ стала почти физически ощутимой. А потом я услышал её голос. Он не дрожал. Он был ровным, как звук скальпеля, скользящего по дереву.

— Знаешь, Глеб, я сегодня видела Bentley. Красивая машина. Глубокий синий цвет. Цвет ночного океана, как ты любишь.

Я замер. Моё сердце пропустило удар.

Она не должна была этого видеть. Она не должна была быть там.

Я медленно начал оборачиваться, чувствуя, как маска «хорошего мужа» начинает трескаться и осыпаться с моего лица, обнажая то, что я скрывал тринадцать лет.

Но Наталья уже не смотрела на меня. Она смотрела куда то сквозь меня.. И в её руке был мой ключ-змея.

— Пора смывать патину, Глеб, — сказала она, и в этот момент я понял: ресурс не просто изношен. Ресурс восстал. И он вооружен моими собственными тайнами.

Глава 7

Глеб не выглядел виноватым. Он стоял посреди нашей гостиной, и в его фигуре было столько ледяного величия, что я невольно сделала шаг назад. Свадебный вальс за моей спиной звучал как насмешка.

— Bentley? «Солнцестояние»? — Глеб повторил мои слова с мягкой, издевательской интонацией. — Ты молодец, Наташа. Хороший мастер всегда замечает трещины. Но ты так и не поняла главного: я не изменял тебе. Я просто завершил проект под названием «Семья Даниловых».

Я выхватила папку из подвала, тряся ею перед его лицом.

— Ты использовал меня! Ты выкачивал мою энергию, мою жизнь! Этот контракт... эти Богдановы...

— Тише, милая, — он подошел вплотную. Запах полыни за его спиной стал невыносимым, кружа голову. — Ты говоришь так, будто я отнял у тебя что-то ценное. Но посмотри на себя: ты была счастлива эти тринадцать лет. Ты любила, ты творила, ты спала спокойно. Я купил твое счастье за бесценок. А теперь срок аренды истек.

Он взял меня за подбородок. Его пальцы были как лед.

— Хочешь увидеть, на что я обменял твою преданность? Иди в спальню. Посмотри на финал своей «реставрации».

Я оттолкнула его руку и побежала по коридору. Я должна была увидеть. Должна была поставить точку в этом безумии.

В спальне было светло от десятков свечей. Они отражались в огромных зеркалах,так, что комната казалась бесконечным лабиринтом. В центре, на нашей широкой кровати, лежала Карина.

Она не была испугана. Она смотрела на меня с ленивым, сытым торжеством хищника. На её шее тускло поблескивало моё семейное колье. Черные камни на её бледной коже выглядели как метка.

Глеб вошел следом. Он встал у изножья, и зеркала тут же размножили его фигуру, создавая иллюзию целой армии дьяволов.

— Познакомься, Наташа. Это Карина. Она — мой новый актив. У неё нет твоей души, но у неё есть то, что мне нужно сейчас — холодная жадность. Ты истощена. Твоя амальгама осыпалась.

Он подошел к ней и по-хозяйски положил руку на её бедро.

— Тринадцать лет я спал с тобой в одной постели, — его голос стал низким, проникающим в самый мозг. — Ты согревала меня, ты верила мне, ты отдавала мне каждую частицу своей удачи. Ты думала, что строишь дом, а ты всего лишь кормила монстра.

Я смотрела на них — на своего мужа и эту женщину в моих украшениях — и чувствовала, как во мне что-то окончательно лопается. Это не была боль. Это была пустота.

— Да ты просто больной..Убирайтесь, — прошептала я. — Забирай её, свои миллионы, свой Bentley... просто убирайся.

Глеб рассмеялся. Громко, искренне, пугающе.

— Убираться? Из моей квартиры? Наташа, ты не слышишь? Ты здесь — никто. А больная тут ты...Завтра сюда придут люди из клиники «Тихая пристань». У них есть все заключения о твоем нестабильном психическом состоянии. Твои речи о подвалах, ритуалах и Bentley спишут на острый психоз. Оля останется со мной.

Он подошел к зеркалу и провел пальцем по стеклу.

— Ты поняла это слишком поздно. Ты тринадцать лет спала в постели с дьяволом, и дьявол позаботился о том, чтобы у тебя не осталось ничего, кроме этого отражения.

Я посмотрела на него, потом на ключ-змею, который всё еще сжимала в руке. В его глазах не было страха. Он был уверен в своей победе. Он считал меня «отработанным материалом».

— Ты забыл одну вещь, Глеб, — я выпрямилась, чувствуя, как холодная ярость вытесняет страх. — Ты считал, что пьешь мой свет. Но ты не учел, что реставраторы умеют работать в темноте. Ты думаешь, что запер меня? Нет. Это я заперла тебя здесь, с твоей правдой.

Я не стала кричать. Я просто развернулась и вышла из спальни.

— Куда ты? — его голос догнал меня в коридоре, в нем впервые прорезалась нотка недоумения.

— К дочери, — бросила я, не оборачиваясь. — А ты оставайся со своей новой куклой. Наслаждайся тишиной, Глеб. Она скоро станет очень громкой.

Глава 8

-Стой! -голос Глеба сильный,внушительный,заставил меня остановиться.Глеб схватил меня за руку и резко потянул к себе,я пошатнулась и потеряв равновесие упала на кафельный пол.

Я стояла на коленях в прихожей, и холод плитки просачивался сквозь шелк вечернего платья прямо к костям. Но этот холод был ничем по сравнению с тем, что изрыгал мой муж, стоя в дверном проеме кухни.

-Глеб,что тебе от меня нужно?

— Сядь, Наташа, — голос Глеба был сухим и деловым. — Пора обсудить цифры. Хватит играть в мистику.

Я поднялась, чувствуя себя как разбитая ваза, которую пытаются склеить наспех, забыв про важные осколки. На кухонном столе, где еще утром лежали школьные тетради Ольги, теперь белели папки с банковскими логотипами.

— Твой дед, Савва Якимов, был не просто коллекционером, — Глеб небрежно бросил передо мной листок с гербовой печатью. — Он был гением финансового планирования. Он оставил тебе траст. Пятьдесят миллионов долларов в активах и коллекцию камней, которая оценивается еще в тридцать. Но он был стариком с причудами. Он не доверял молодым девицам.

Я смотрела на завещание. Дата — тринадцать лет назад.

— Условие было простым, — продолжал Глеб, наливая себе воды. — Ты вступаешь в наследство только после тринадцати лет стабильного брака. Дед хотел, чтобы ты «остепенилась». Он хотел проверить твоего мужа. Ну что ж… — он усмехнулся, глядя на меня поверх стакана. — Я прошел проверку. Я тринадцать лет был идеальным мужем. Я ждал этого дня как манны небесной. Завтра — день икс. Твой дед оценил твою кровь очень дорого, Наташа. И я не намерен отдавать эту сумму тебе.

— Ты… ты всё это время знал? — я едва нашла в себе силы говорить. — Каждую розу, каждую поездку на дачу, каждую «нехватку денег»… ты всё это просчитал? Да...но откуда тогда у тебя деньги на дорогую квартиру,машину,если наследство еще не вступило в силу?..

-Ты думаешь я совсем дурак,я нашел средства,у меня были дела с неким Севастьяновым,но это тебя не касается..главное,я скоро буду очень богат.и ты мне в этом поможешь.

-Да ты монстр..,ты имел деньги,когда мы с Ольгой считали копейки

—Твое дело,Наташа- Реставрация — это ведь твоё, — Глеб подошел ближе, и в его глазах вспыхнуло ледяное торжество. — А я реставрировал наши отношения. Я создавал патину счастья там, где была пустота. Я имитировал бедность, чтобы ты не задавала вопросов. Если бы ты знала, что богата, ты бы стала другой. А мне нужна была ты — тихая, покорная, занятая своим деревом.

В кухню вошла Карина. Она по-хозяйски открыла холодильник, достала клубнику и, не глядя на меня, отправила ягоду в рот.

— Твой муж — великий стратег, дорогая, — Карина улыбнулась, и я увидела на её губах ту самую «винную розу». — Тринадцать лет играть роль мелкого клерка — это подвиг. Но теперь пришло время обналичить чек.

— Глеб, я не подпишу ни одной бумаги! — я ударила ладонью по столу, но он даже не вздрогнул.

— А тебе и не нужно подписывать, — он достал планшет и развернул его ко мне. — Посмотри видео.

На экране была наша гостиная. Несколько часов назад. Я видела себя со стороны: я металась перед зеркалом, срывала простыню, кричала в пустоту, хваталась за голову. На видео не было теней. Не было шепота. Только я — женщина с безумным взглядом, бьющаяся в истерике.

— Это пойдет в суд, Наташа. Плюс твоя медицинская карта. Ты ведь сама веришь в «дьявола в постели»? Ты ведь нашла «тайную комнату»? — он подошел вплотную, обдавая меня запахом виски и дорогого табака. — Ты уже сумасшедшая. И как твой любящий муж и опекун, я возьму на себя тяжкое бремя управления твоими миллионами. А ты… ты будешь отдыхать. В «Тихой пристани» очень хорошие врачи. Они помогут тебе забыть про деда, про камни и про то, что ты когда-то была свободной.

-Глеб,сумасшедший здесь ты..

Я замахнулась, чтобы ударить его по этому безупречному, лживому лицу, но Глеб перехватил мою руку. Его хватка была железной.

— Не смей, — прошипел он. — Ты теперь — недееспособный объект. У тебя нет прав. Даже права на гнев.

Он толкнул меня, и я отлетела к стене, больно ударившись плечом о косяк. Карина хихикнула, продолжая жевать клубнику. Они смотрели на меня как на старую ветошь, которую пора выбросить.

И в этот момент в прихожей хлопнула дверь.

— Мама? Папа? — голос Ольги прозвучал как гром среди ясного неба.

Я рванулась к двери, но Глеб был быстрее. Он мгновенно преобразился. Его лицо стало скорбным, плечи опустились.

— Оленька, стой! Не заходи на кухню! — крикнул он, загораживая меня собой. — У мамы опять видения. Она… она опасна. Она чуть не поранилась.

Я выскочила из-за его спины, растрепанная, в помятом платье, с горящими глазами.

— Оля, не верь ему! Он лжет! Он…

Дочь замерла на пороге. Она смотрела на меня, потом на Карину в моем халате, потом на отца, который ласково тянул к ней руки. В её глазах я увидела то, что было страшнее контрактов и миллионов.

Страх. Она боялась меня. Глеб победил. Он заставил собственного ребенка увидеть во мне монстра.

— Мама? — прошептала Ольга, пятясь к двери. — У тебя… у тебя лицо в саже. И ты… ты странная. Папа, что с ней?

Я посмотрела в зеркало в прихожей. Моё лицо действительно выглядело бледным, глаза дико блестели, а платье было разорвано. Я выглядела как безумная. Глеб всё предусмотрел. Каждый мой жест сейчас только укреплял его ложь.

Я поняла: дьявол не просто украл мои деньги. Он только что украл у моего ребенка мать, заменив её на сумасшедшее отражение в зеркале.

Я замолчала, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно каменеет. Глеб обнял Ольгу, уводя её в комнату, и через плечо бросил мне взгляд, полный бесконечного, ледяного торжества.

Война за миллионы закончилась. Началась война за душу моей дочери. И в этой войне мне придется научиться играть по правилам ада.

Глава 9

Глеб уводил Олю в её комнату так бережно, словно она была сделана из тончайшего венецианского стекла, а я — грубым молотом, способным разнести эту хрупкость в пыль. Его ладонь на её плече, его вкрадчивый, паточный шепот о том, что «маме просто нужно отдохнуть», — всё это было частью его грандиозного спектакля. Лучшая роль в его жизни.

Я стояла в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Моё платье, то самое, бургундское, в котором я надеялась провести счастливый вечер, теперь казалось саваном. Я видела себя в зеркале прихожей — растрепанная, с диким взглядом, с дрожащими руками. Идеальный портрет женщины, сошедшей с ума. Глеб всегда был мастером композиции.

Карина вышла из кухни, цокая каблуками по паркету. Она остановилась возле меня, поправляя воротник изумрудного халата — моего халата. В её глазах не было ни капли сочувствия, только холодная, ленивая скука хищника, который уже наелся и теперь просто наблюдает за агонией добычи. Она достала из кармана маленькую пудреницу, щелкнула крышкой.

— Ты бы умылась, что ли, — бросила она, не глядя на меня. — В «Тихой пристани» не любят неряшливых пациентов. Там всё должно быть стерильно.

— Убирайся из моего дома, — прохрипела я. Мой голос не слушался, он застревал в горле, как комок сухой шпаклевки.

Карина лишь рассмеялась. Коротко, звонко, как будто я удачно пошутила.

— Твой дом? Наташа, ты до сих пор не поняла? Здесь нет ничего твоего. Даже твои воспоминания — это всего лишь декорации, которые Глеб расставил по местам. Иди приляг. Тебе завтра рано вставать.

Она повернулась и пошла обратно в спальню.Глеб как раз вышел из комнаты Ольги и пошел вслед за Кариной,закрывая за собой дверь, они о чем-то тихо перешептывались.Я слышала только обрывки фраз: «…врачи подтвердили…», «…завтра в девять…», «…нотариус ждет…».

.

Я поняла, что у меня есть всего несколько минут, пока он не вернется в гостиную, чтобы запереть меня там или продолжить свою психологическую вивисекцию. Паралич, сковавший мои члены, внезапно лопнул. Адреналин, горький и острый, ударил в кровь. Если я сейчас не увижу дочь, если я не найду способ доказать ей, что я — это я, то завтрашний день станет финалом.

Я бесшумно, почти не касаясь пола пятками, скользнула в комнату Ольги.

В детской было темно. Горела только настольная лампа под зеленым абажуром, бросая длинные, уродливые тени на стены, оклеенные плакатами с какими-то инди-группами. Пахло графитом, акварелью и тем особым ароматом чистоты, который бывает только в комнатах подростков, пытающихся отгородиться от взрослого мира.

Ольга сидела на кровати, сжавшись в комок. Её колени были притянуты к подбородку, а взгляд прикован к двери. Когда она увидела меня, она вздрогнула и отпрянула к самой стене.

— Мама, уходи… — прошептала она. — Папа сказал, тебе нельзя… ты расстраиваешься.

Я опустилась на колени перед кроватью. Я не протягивала к ней руки — знала, что сейчас любое прикосновение может её напугать. Я просто смотрела на неё.

— Оля, посмотри на меня. Не на платье, не на грязь на лице. Посмотри в мои глаза. Ты ведь знаешь, когда я вру. Мы с тобой всегда знали.

Она медленно подняла голову. В свете лампы её лицо казалось совсем маленьким, беззащитным.

— Папа говорит, ты видишь то, чего нет. Про подвалы… про дьявола… — её голос дрожал. — Мам, ты правда заболела? Как бабушка?

В этом был его главный удар. Моя мать действительно страдала от деменции в последние годы, и Глеб мастерски использовал этот страх.

— Оля, я не видела дьявола в рогах. Я видела человека, который обманывал нас тринадцать лет. И подвал — он существует. Там висят мои фотографии. Ты ведь сама рисовала глаз в раме зеркала, помнишь? Ты чувствовала, что с ним что-то не так.

Ольга замерла. Её дыхание стало ровным. Она долго всматривалась в моё лицо, словно реставратор, пытающийся отличить оригинал от искусной копии. А потом она сделала то, чего я не ожидала. Она запустила руку под подушку и вытащила свой альбом для набросков. Тот самый, который она всегда прятала от всех, даже от меня.

— Я не только зеркало рисовала, — тихо сказала она. — Я рисовала её.

Она открыла альбом и протянула его мне.

Я взяла его в руки. Пальцы мелко дрожали, переворачивая страницы. И с каждой страницей моё сердце пропускало удар.

Это была Карина.

Это были не просто детские рисунки. Это были анатомически точные, безжалостные портреты. Карина в профиль, смеющаяся. Карина, поправляющая волосы. Карина, стоящая на нашей кухне в луче утреннего света. Рисунки были сделаны карандашом, но в некоторых местах Ольга добавила цвет — те самые губы, «винная роза», выделялись на серой бумаге как открытые раны.

— Оля… откуда? — выдохнула я. — Ты ведь никогда её не видела. Ты только сегодня…

— Я видела её.... мам, — Ольга обхватила себя руками. — Полгода назад. Я зашла в гостиную, когда ты была в мастерской, а папа думал, что я ушла в школу. Но я забыла кроссовки и вернулась. Там была она. Она сидела на диване и пила из твоей чашки.

— Почему ты не сказала мне? — я смотрела на дату под рисунком. Сентябрь. Еще тогда Глеб приводил её в наш дом.

— Я боялась, — по щеке дочери покатилась слеза. — Папа увидел, что я смотрю. Он подошел и сказал, что это просто «игра света». Что у меня слишком богатое воображение. А потом он начал давать мне те таблетки… ну, витамины, помнишь? После них в голове становилось всё как в тумане. Я думала, что я тоже схожу с ума. Как ты.

Я закрыла альбом. Внутри меня поднялась такая волна ярости, что, казалось, она может испепелить этот дом. Он травил собственного ребенка. Он глушил её интуицию таблетками, чтобы она не видела его грязи.

— Папа приводил её сюда много раз, — продолжала Ольга, её голос окреп. — Когда ты задерживалась у заказчиков. Они шептались в кабинете. Я слышала, как она смеялась над твоими «деревяшками». И про наследство… Она говорила, что «старик Савва подготовил жирный куш».

Я прижала альбом к груди. Вот она, моя улика. Настоящая, осязаемая. Рисунки ребенка, который не мог знать внешность любовницы отца, если бы не видел её на самом деле. Это не «галлюцинации сумасшедшей матери». Это хроника преступления, задокументированная его собственной дочерью.

— Оля, послушай меня внимательно, — я взяла её за руки. Теперь она не отстранилась. Её ладони были ледяными, но пальцы крепко сжали мои. — Папа хочет завтра увезти меня в больницу. Он хочет забрать твои рисунки и сказать, что мы обе больны. Мы не можем здесь оставаться.