Развод: Личный реабилитолог для чудовища

— Мимо, — спокойно сказала я. — Прицел сбит, Стефан Андреевич. Будем лечить.

И, не давая ему опомниться, я нагнулась, подняла с пола самый крупный осколок кружки и демонстративно положила его на стол.

— А посуду бить — это к счастью. Раздевайтесь. Давление мерить буду.

Глава 6

В комнате повисла тишина, но она не была пустой. Она была наэлектризована, гудела, как высоковольтные провода перед коротким замыканием. Где-то у плинтуса еще подрагивал последний осколок разбитой кружки, издавая еле слышный звон.

Я смотрела на этот осколок. Белая керамика с острым, как бритва, краем. Если бы он пролетел на пять сантиметров левее, Давиду пришлось бы искать не нового реабилитолога, а следователя.

Стефан в кресле тяжело дышал. Его грудная клетка ходила ходуном под грязной, растянутой футболкой. Он ждал. Ждал визга, слез, топота убегающих ног — всего того, чем обычно заканчивались его «представления» для персонала. Он был уверен, что победил.

Я медленно выдохнула, разжимая кулаки. Страх, ледяной и липкий, все еще сидел где-то под ложечкой, но поверх него плотным слоем легло другое чувство. Усталость. Бесконечная, свинцовая усталость женщины, у которой в кармане лежит последний шанс на выживание, и она не собирается его упускать из-за какого-то бородатого психопата.

— Веник где? — спросила я. Голос прозвучал буднично, даже скучно.

Стефан моргнул. Из-под нависших бровей на меня смотрели глаза человека, у которого только что сломался шаблон.

— Чего? — буркнул он. Рык исчез, сменившись недоумением.

— Веник, — повторила я, оглядываясь по сторонам. — Или щетка. Совок. Руками я это собирать не буду, мне пальцы для работы нужны. А вы, я смотрю, любитель швыряться казенным имуществом. Давид Эдуардович потом из вашей пенсии вычтет.

— У меня нет пенсии, — огрызнулся он, но как-то неуверенно.

Я заметила в углу, за кучей старых газет, прислоненную к стене швабру и совок. Подошла, взяла инвентарь.

Стефан следил за каждым моим движением, как настороженный пес, который не понимает: его сейчас ударят палкой или дадут кость.

Я начала сметать осколки. Шорк-шорк. Звук щетки по деревянному полу действовал успокаивающе. Я намеренно делала это медленно, демонстративно игнорируя нависающую тушу в кресле.

— Ты бессмертная, что ли? — наконец спросил он. В голосе прорезалось любопытство, смешанное с раздражением. — Я в тебя кружкой кинул. Тяжелой. Мог голову проломить.

Я выпрямилась, держа в руках совок с грудой керамического крошева. Посмотрела на него прямо.

— Вы не промахнулись, Стефан. Вы бывший военный, судя по выправке и лексикону. Если бы хотели попасть — попали бы. Вы пугали.

— А ты, значит, не пугливая? — он криво усмехнулся, обнажая желтоватые от табака зубы. — Или просто дура?

— Я бедная, — просто ответила я. — А бедность, знаете ли, сильно притупляет инстинкт самосохранения. Страх — это привилегия сытых. У меня этой привилегии нет.

Он замолчал, переваривая услышанное. Видимо, ожидал проповеди о врачебном долге или гуманизме, а получил суровую бухгалтерию.

Я высыпала осколки в мусорное ведро, которое было забито доверху пустыми пачками из-под сигарет и упаковками от лапши быстрого приготовления.

Поставила совок на место. Отряхнула руки.

— Ноги поднимите, — скомандовала я, кивнув на его вытянутые конечности. — Там еще пара кусков под кресло залетела. Наступите — порежетесь, а мне потом швы накладывать. Лишняя работа.

Он хмыкнул, но, к моему удивлению, послушался. Подтянул ноги к себе, поморщившись от боли в колене. Я быстро вымела остатки мусора.

— Теперь второй пункт программы, — я решительно направилась к окну.

В комнате стоял такой спертый дух, что его можно было резать ножом. Смесь старого пота, пыли и той особенной горечи, которой пахнут люди, давно махнувшие на себя рукой. Этим запахом пропитались шторы, ковер, обивка кресла.

Макар был прав в одном: запах имеет значение. Запах болезни убивает желание жить. И сейчас моя задача была выветрить эту смерть отсюда.

Я ухватилась за тяжелую, бархатную портьеру. Ткань была неприятной на ощупь, сальной от пыли.

Резкий рывок.

Кольца противно взвизгнули по металлическому карнизу.

— Эй! — рявкнул Стефан, закрывая лицо локтем, как вампир, увидевший рассвет. — Оставь тряпку! Свет глаза режет!

— Потерпите, — отрезала я. — Глаза не лопнут.

В комнату ворвался день. Серый, ноябрьский, скудный, но после полумрака склепа он казался прожектором. Пыль, потревоженная моим вторжением, затанцевала в столбах света миллионами микроскопических песчинок.

Я потянулась к шпингалетам. Старые, закрашенные в десять слоев краски, они не поддавались. Пришлось навалиться всем телом, ударить ладонью по ручке.

Рама со скрипом подалась.

Порыв ледяного ветра ударил в лицо, заставив меня зажмуриться от удовольствия. Воздух пах мокрой хвоей, прелой листвой и снегом. Чистотой.

Свежесть ворвалась в душную берлогу, разгоняя застоявшуюся вонь.

Стефан в своем кресле поежился, натягивая растянутый ворот футболки на уши.

Теперь, при свете дня, я могла рассмотреть его по-настоящему. И зрелище было печальным.

Он был похож на заброшенный памятник. Мощный, монументальный, но покрытый мхом и трещинами.

Волосы, когда-то густые и темные, теперь висели сальными патлами, густо припорошенные сединой. Борода росла клоками, скрывая подбородок и щеки. Под глазами залегли темные, почти черные круги — свидетели хронической бессонницы.

Кожа имела нездоровый, землистый оттенок.

Но под всей этой запущенностью угадывалась порода. Широкие кости, тяжелые кулаки, разворот плеч. Это был не рыхлый старик, а мощный механизм, который заржавел без смазки и движения.

И еще я увидела его взгляд.

Теперь, когда он не мог спрятаться в тени, в его глазах я прочитала не только злобу. Там была боль. Дикая, выматывающая, постоянная боль, от которой хочется лезть на стену. И стыд за эту боль.

Он ненавидел меня не за то, что я пришла. А за то, что я видела его таким.

— Закрой окно, дура! — прорычал он, стуча зубами. — Выстудишь хату! Я и так мерзну!

— Проветривание — пять минут. Это медицинский протокол. Замерзли — двигайтесь. Кровь быстрее побежит.

Я достала из сумки тонометр. Обычный, механический, с грушей — я не доверяла электронике, она часто врала на аритмии.

— Итак, Стефан... Андреевич?

— Для тебя — Господин, — огрызнулся он, глядя на меня исподлобья.

— Обойдетесь, — парировала я, подходя к креслу. — Футболку снимайте.

— Чего?

— Футболку, говорю, снимайте. Или тельняшку, что это у вас... Мне нужно осмотреть спину, грудную клетку и проверить состояние кожных покровов. Давид сказал, у вас проблемы с позвоночником.

Он не пошевелился. Только смерил меня взглядом — медленным, липким, оценивающим. Он прошелся по моим ногам в старых джинсах, задержался на груди, скрытой под свитером, и уставился в лицо.

Этот взгляд был неприятен. Он раздевал. Но не с желанием, а с целью найти уязвимое место, ударить побольнее.

— А ты ничего так, сохранилась, — протянул он с кривой ухмылкой. Голос стал вкрадчивым, ядовитым. — Для сорокета-то. Где тебя Давид откопал? На трассе скидки были? Или муж из дома выгнал, потому что старая стала, а на молодую не стоит?

Удар достиг цели.

Внутри меня всё сжалось в тугой, горячий узел. Кровь отхлынула от лица.

Откуда он знает?

Конечно, он не знает. Он просто бьет наугад, как опытный садист, тычет палкой в темноту, надеясь попасть в нерв. И попал. Прямо в открытую рану, которую оставил Макар своим «ты пахнешь борщом».

Мне захотелось ударить его. Или разрыдаться и убежать, как те три медсестры до меня.

Он ждал именно этого. Он смотрел с вызовом, готовый насладиться моей истерикой.

Я сделала глубокий вдох. Втянула носом морозный воздух из окна.

«Я на работе, Есения. Это не мужчина. Это пациент. Говорящий кусок мяса с набором диагнозов. У него говорит не характер, а боль и интоксикация».

Я шагнула к нему вплотную, нависая сверху. Мое лицо стало каменным.

— Языком чесать будете с друзьями за пивом. Если они у вас остались, конечно, — произнесла я ледяным тоном, копируя интонации Зинаиды Петровны. — А здесь у нас анамнез и осмотр. Футболку. Снял. Быстро.

Он опешил. Мой тон, лишенный эмоций, сбил его с толку. Он ожидал оправданий или слез, а получил армейскую команду.

Он засопел, сверля меня взглядом, но потом вдруг дернул плечом.

— Ну смотри, раз такая любопытная. Только в обморок не падай, нашатыря нет.

Он начал стягивать футболку. Это давалось ему нелегко. Я видела, как напрягаются мышцы шеи, как он морщится, поднимая руки. Левое плечо явно было ограничено в движении.

Он стянул грязную ткань через голову и бросил её на пол.

Я не упала в обморок. Я врач. Я видела вещи и похуже.

Но картина впечатляла.

Его торс был похож на карту боевых действий.

Через всю грудь, от ключицы до ребер, шел уродливый, келоидный шрам — след от старого ожога или осколочного ранения. На левом плече — круглая, втянутая отметина, похожая на пулевое.

Но страшнее шрамов было состояние мышц.

Он был мощным, но это была застывшая, каменная мощь.

Даже на глаз было видно, что трапециевидные мышцы находятся в чудовищном гипертонусе. Они были вздуты, как канаты. Грудная клетка зажата. Он дышал поверхностно, не используя диафрагму, потому что глубокий вдох, видимо, причинял боль.

— Повернитесь, — скомандовала я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало сочувствие. Ему не нужна моя жалость. Ему нужны мои руки.

Он с кряхтением развернулся в кресле, подставляя мне спину.

Здесь картина была еще печальнее. Вдоль позвоночника тянулся тонкий белесый шрам — следы операции. Мышцы спины были твердыми, как дерево.

Я потерла ладони друг о друга, согревая их, и положила руки ему на плечи.

Он вздрогнул. Резко, всем телом, словно я коснулась его раскаленным утюгом. Кожа под моими пальцами была горячей, сухой и напряженной.

— Расслабьтесь, — тихо сказала я, начиная медленно, прощупывающими движениями спускаться вдоль позвоночного столба.

— Легко сказать, — прохрипел он.

Под пальцами перекатывались желваки спазмированных мышц. Здесь был не просто остеохондроз. Здесь был панцирь, в который он сам себя заковал, пытаясь защититься от внешнего мира и собственной боли.

Я нащупала уплотнение под правой лопаткой. Триггерная точка. Эпицентр.

Если нажать сюда — боль отдаст в руку и шею. Но мне нужно было понять степень запущенности.

— Вдохните, — попросила я.

И слегка надавила большим пальцем на узел.

Реакция была мгновенной и звериной.

Стефана прострелило током. Он зарычал, резко разворачиваясь всем корпусом. Его здоровая правая рука метнулась быстрее кобры.

Он перехватил мое запястье.

Его ладонь была огромной, жесткой, как наждак. Пальцы сжались на моей руке стальным капканчиком, сдавливая кости до хруста.

— Больно, сука! — выдохнул он мне в лицо, брызгая слюной. Глаза налились кровью. — Убрала свои культяпки! Я тебе сейчас пальцы переломаю!

Он не шутил. Он был в состоянии аффекта от боли и ярости. Еще секунда — и он действительно хрустнет моим запястьем, просто рефлекторно сжимая кулак.

Я не стала вырываться. Тягаться с ним в силе было бы глупостью — даже в таком состоянии он был сильнее меня в три раза.

Я использовала то, чему меня научили годы работы с буйными пациентами в травматологии. И немного айкидо, на которое я ходила в молодости.

Я не потянула руку назад. Наоборот, я сделала шаг к нему, расслабляя кисть, и резко надавила большим пальцем свободной руки на точку на внутренней стороне его локтя — там, где проходит локтевой нерв.

Это неприятно. Это очень неприятно. Рука немеет, пальцы разжимаются сами собой.

Стефан охнул, его хватка ослабла на долю секунды.

Этого хватило. Я выкрутила кисть винтовым движением в сторону его большого пальца — против естественного сгиба.

Освободилась.

Но не отскочила.

Я наклонилась к нему так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Я видела каждую пору на его лице, каждую красную прожилку в его бешеных глазах.

— Слушай меня внимательно, герой, — произнесла я тихо, но так, чтобы у него мурашки по коже побежали. Мой голос вибрировал от адреналина. — Руки распускать будем в другом месте. А здесь — лечебное учреждение.

Он смотрел на меня, тяжело дыша, потирая онемевший локоть. В его взгляде удивление боролось с яростью.

— Ты мне чуть руку не сломала, ведьма, — прошипел он.

— Я вам жизнь спасаю, идиот, — так же тихо ответила я. — Еще раз схватите меня — я не буду выкручивать руки. Я просто вколю вам двойную дозу миорелаксанта. Знаете, что это такое?

Он молчал, глядя исподлобья.

— Это когда ваши мышцы превращаются в кисель. Вы будете всё видеть, всё слышать и всё понимать. Но не сможете пошевелить даже пальцем. Будете лежать сутки и пускать слюни в подушку, как овощ. А я буду сидеть рядом и читать вам вслух женские романы. Вы этого хотите?

Я блефовала. Никакой врач не имеет права делать такое без показаний. Но Стефан этого не знал. Или знал, но в моих глазах он увидел такую решимость, что поверил.

Он помнил беспомощность. Он боялся её больше смерти. Я нажала на самую больную точку, куда больнее, чем триггер под лопаткой.

Тишина в комнате стала вязкой. Ветер за окном стих, словно тоже прислушивался к нашему поединку.

Стефан медленно опустил руку. Его плечи чуть опустились, напряжение в позе сменилось настороженностью. Взгляд перестал быть безумным. В нем появилось что-то новое. Оценка. Уважение хищника к другому хищнику, который неожиданно показал зубы.

— А ты стерва, — сказал он. И в этом слове не было оскорбления. Скорее, признание факта. — Ладно. Мерь свое давление. Только без фокусов.

— Без фокусов, — кивнула я, отступая на шаг и поправляя манжету тонометром. — Руку. Правую. И расслабьтесь, черт возьми, а то показатели будут как у космонавта на старте.

Он протянул руку.

Я обернула манжету вокруг его бицепса. Мои пальцы коснулись его кожи — горячей, грубой. Но теперь он не вздрагивал. Он сидел смирно, глядя в окно, где серые тучи цеплялись за верхушки елей.

Первый раунд остался за мной. Но я понимала: война только началась. И этот «медведь» так просто не сдастся.

Я начала накачивать грушу, слушая, как в тишине гулко бьется мое собственное сердце.

Сто сорок на девяносто.

Много.

Но жить будет.

И я буду. Назло Макару, назло безденежью и назло этому бородатому чудовищу, которое сейчас сидело передо мной, притихшее, но не сломленное.

Глава 7(Стефан)

(от лица Стефана)

Дверь за Есенией закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. Она вышла на кухню, чтобы, кажется, набрать воды или вымыть руки после того, как возилась с моей грязной одеждой.

В комнате снова стало тихо, если не считать свиста ветра в приоткрытой форточке. Ледяной сквозняк полз по полу, облизывая мои босые ноги, но я не пошевелился, чтобы закрыть окно. Холод отрезвлял. Он вымораживал ту душную ярость, которая накрыла меня пять минут назад.

Я потер локоть левой руки. Там, где эта ведьма нажала пальцем, до сих пор пульсировала тупая, ноющая боль. Надо же.

Я хмыкнул, глядя на свою руку. Огромная лапа, способная согнуть подкову (ну, когда-то была способна), сейчас дрожала мелкой, противной дрожью. И не от слабости, а от шока.

Она меня сделала.

Просто взяла и уложила на лопатки. Без истерик, без вызова охраны, без слез.

«Руки распускать будем в другом месте».

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как привычная, родная боль в позвоночнике вгрызается в тело. Мой личный корсет из титана и зажатых нервов. Обычно эта боль заполняла всё сознание, заставляя ненавидеть весь мир. Но сейчас её перебивало другое чувство.

Удивление.

Обычно сценарий был один и тот же. Приходят фифы в белых халатах, надушенные так, что мухи дохнут на подлете. Я рычу, кидаю в них подушкой или стаканом воды. Они визжат, убегают к Давиду жаловаться на «неадекватного бомжа». Давид вздыхает, платит им неустойку и ищет новых дур.

Цирк с конями. Мое единственное развлечение в этой дыре.

Но эта... Есения.

Она не побежала. Она взяла веник.

«Бедность притупляет инстинкт самосохранения».

Я фыркнул, глядя на пустой дверной проем. Интересная формулировка. Честная. Обычно мне заливали про клятву Гиппократа, про милосердие и прочую чушь, за которой стояло желание получить конверт от главврача. А эта сразу выложила карты на стол: мне нужны бабки, поэтому я буду терпеть твои закидоны, но не дам себя в обиду.

Уважаю.

Совсем чуть-чуть, на донышке, но уважаю. Это был язык бизнеса, язык сделки. Ты мне — терпение, я тебе — возможность заработать.

Я огляделся. Комната изменилась.

Шторы были распахнуты, впуская серый, безрадостный свет, который безжалостно высвечивал всё убожество моего нынешнего существования. Пыль на полу, грязные пятна на обоях, горы мусора. Раньше, в полумраке, это казалось берлогой одинокого волка. Сейчас это выглядело как притон спившегося сторожа.

Мерзко.

Холодный воздух из форточки щипал кожу, но я не стал натягивать футболку обратно. Пусть. Этот холод выдувал из головы туман, который стоял там последние месяцы. Запах прелых листьев и снега перебивал запах моей собственной деградации.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ моей новой мучительницы.

Я привык оценивать людей быстро. Профдеформация. Когда у тебя сеть клиник по всей стране и штат в несколько тысяч человек, ты учишься сканировать собеседника за секунды. Обувь, часы, ногти, взгляд. Дьявол всегда в деталях.

Что я увидел?

Сапоги. Дешевые, из кожзама, убитые в хлам. На левом носке — след от клея, подошва явно отходила. Она стояла в них в луже осколков, и я готов поспорить, ноги у неё были мокрые.

Джинсы — старые, потертые не по моде, а от времени. Свитер в катышках.

Руки... Руки у неё были рабочие. Короткие ногти, сухая кожа на костяшках, покрасневшая от холода и воды. Никакого маникюра, никакого гель-лака.

И палец. Безымянный палец правой руки. Там была бледная полоска незагорелой кожи. След от кольца, которое носили годами, не снимая, и сняли совсем недавно.

Пазл сложился мгновенно.

Разведенка. Или в процессе. Муж, скорее всего, ушел или выгнал, оставив без гроша. Потому и сапоги клееные, и взгляд такой... волчий. Не злой, а именно загнанный.

Она не врала про бедность. Она в отчаянии.

Давид, старый лис, знал, кого присылать. Ему нужен был кто-то, кому некуда бежать.

Я усмехнулся. Значит, она на крючке. Это меняло дело. С загнанными в угол людьми работать проще всего — они предсказуемы. Они будут глотать обиды, терпеть унижения, ползать на коленях, лишь бы не потерять источник дохода.

Скучно.

Моё мимолетное уважение начало таять. Очередная неудачница, которая пытается выжить за счет богатого дядюшки Давида (она-то думает, что платит он).

Мой взгляд скользнул по тумбочке, заваленной блистерами таблеток, которые я забывал пить.

Среди упаковок «Кеторола» и пустых кружек лежало что-то чужеродное.

Телефон.

Она забыла его, когда доставала тонометр. Видимо, положила и, отвлеченная нашей «стычкой», не забрала.

Я потянулся к аппарату.

Это был старенький «Самсунг» или «Хонор», черт их разберет, эти бюджетные модели. Чехол потертый, с какими-то полустертыми цветочками. Экран... о, этот экран видал виды. Он был покрыт густой сеткой трещин, «паутинкой», склеенной скотчем в углу, чтобы стекло не высыпалось.

У меня уборщицы в клиниках ходили с телефонами получше.

В этот момент экран загорелся. Видимо, пришло уведомление или сработал автоповорот, когда я его взял.

Я не собирался читать. Честно. Я чту личное пространство, даже если это пространство наемной сиделки.

Но текст всплывающего пуш-уведомления от банка горел на заблокированном экране слишком ярко. Крупные черные буквы на белом фоне.

SBERBANK:

Отказ в операции: Оплата услуг связи. Сумма: 350.00 RUB. Недостаточно средств. Баланс: 12.00 RUB.

Я уставился на эти цифры.

Двенадцать рублей.

У взрослой бабы, врача высшей категории (как она гордо заявила), на карте двенадцать рублей. Ей не хватило триста пятьдесят рублей, чтобы оплатить телефон.

Вот, значит, как.

Я положил телефон обратно на тумбочку, точно в то же положение, как он лежал.

Внутри поднялась волна странного, темного удовлетворения. Злорадства? Пожалуй.

Это было подтверждение моей теории.

Все её слова про «лечить», про «медицинский протокол», её гордая поза, её болевой прием — всё это было лишь фасадом. Декорацией.

На самом деле она — нищая. Она зависит от меня (вернее, от этого места) полностью.

Ей не просто нужны деньги. Ей нечего жрать.

— Бинго, — прошептал я в пустоту.

Это развязывало мне руки.

Значит, я могу не сдерживаться. Я могу быть собой — тем самым «чудовищем», которым меня считают. Я могу срывать на ней злость за свою сломанную спину, за потерянный бизнес, за предательство жены, которая обобрала меня до нитки, когда я лежал в реанимации пять лет назад.

Есения будет терпеть. У неё нет выбора. У неё на счету двенадцать рублей и дырявые сапоги.

Из коридора послышались шаги. Легкие, быстрые. Она возвращалась.

Я быстро откинулся назад, принял свою привычную позу — ссутулился, натянул на лицо маску угрюмого мизантропа. Правую руку небрежно свесил с подлокотника, левую (которую она чуть не вывернула) спрятал на животе.

Она вошла, неся поднос с графином воды и стаканом. На локте у неё висело полотенце.

Лицо спокойное, сосредоточенное. Ни следа страха. Только на щеке краснела тонкая царапина от осколка — моя метка.

— Воды принесла, — сказала она ровно, ставя поднос на стол (предварительно смахнув оттуда крошки рукавом). — Сейчас запишем таблетки, и начнем.

Она не смотрела на телефон. Она смотрела на меня. Взгляд цепкий, профессиональный. Она уже строила планы, как будет меня «чинить».

Я смотрел на неё и думал: «Ну давай, лечи меня, девочка. Строй из себя спасительницу. Я-то знаю, что ты здесь не ради клятвы Гиппократа. И не ради моих красивых глаз.

Ты здесь ради той пайки, которую тебе отсыпал Давид. Ради того, чтобы закрыть эту жалкую дыру в двенадцать рублей на балансе.

Это знание давало мне власть. Странную, извращенную, но власть. Я чувствовал себя кукловодом, который вдруг увидел ниточки, за которые дергают его марионетку.

Ты можешь строить из себя железную леди, Есения. Можешь ломать мне руки болевыми приемами. Можешь командовать парадом. Но мы оба знаем правду: ты на крючке. И я могу дергать за этот крючок, когда захочу.

— Пейте, — она протянула мне горсть разноцветных капсул на ладони. — Обезболивающее, миорелаксант, витамины.

Я посмотрел на её ладонь.

Кожа сухая, обветренная. Линии на ладони четкие, глубокие. Рабочая рука. Не та изнеженная лапка с маникюром за пять тысяч, к которым я привык в своей прошлой жизни. Рука женщины, которая знает, что такое тряпка, ведро и холодная вода.

— Я не буду пить эту дрянь на голодный желудок, — проворчал я, хотя желудок сводило спазмом (я не ел со вчерашнего вечера, назло санитаркам).

— Обед через полчаса. Анфиса принесет, — невозмутимо парировала она. — А пока — водный режим. Слизистая желудка потерпит, а вот спазм надо снимать сейчас. Пейте.

В её голосе звучала та самая спокойная уверенность, которая бесила меня больше всего.

Я сгреб таблетки с её ладони грубым, резким движением, намеренно задевая её пальцы своими ледяными, шершавыми пальцами.

Она не отдернула руку. Даже не моргнула. Стойкая. Или просто очень хочет получить свои деньги.

Я закинул колеса в рот, схватил графин с подноса (игнорируя стакан, который она так заботливо принесла) и начал пить прямо из горла. Вода текла по усам, по бороде, капала на грязную футболку. Я пил жадно, шумно, с хлюпаньем, специально изображая из себя неотесанное животное.

«Смотри, — думал я, косясь на нее поверх графина. — Смотри, кого тебе придется касаться. Смотри и терпи».

Она и бровью не повела. Стояла и ждала, пока я напьюсь, сложив руки на груди. Как надзиратель в зоопарке, который смотрит на кормление медведя.