Развод: Личный реабилитолог для чудовища

— Понял, понял. Ты меняешься, друг мой. Защищаешь ее?

— Я защищаю свои инвестиции, — буркнул я и нажал отбой.

Инвестиции. Ага, конечно.

Я отшвырнул телефон на диван.

Меня просто бесил беспорядок. Неправильно это, когда человек, который спасает твою шкуру, сам тонет. Это нарушает баланс вселенной.

Есения все еще не возвращалась. Видимо, решила прогуляться до мусорных баков, чтобы выкинуть свой пустой контейнер.

Я встал, чтобы размять затекшие ноги. Прошелся по комнате — пять шагов туда, пять обратно. Трость пока стояла у стены, я пробовал обходиться без нее. Болело, но терпимо. Ее руки и правда творили чудеса.

Проходя мимо стула, который стоял у входа, я зацепился взглядом за пятно цвета пыльной розы.

Шарф.

Она забыла его, когда выходила.

Обычный, вязаный шарф. Дешевая шерсть с акрилом, местами скатавшаяся в катышки. Видно, что ношен не один сезон.

Я сам не знаю, почему потянулся к нему. Рука сработала быстрее мозга.

Я взял шарф. Ткань была грубоватой, но теплой.

Я поднес его к лицу.

Ожидал почувствовать запах дешевого порошка или улицы.

Но он пах иначе.

Он пах тем самым маслом — хвоей, можжевельником. И еще чем-то... теплым. Ванилью? Сдобой? Каким-то простым, домашним уютом, которого в моей жизни не было уже лет пять.

Этот запах отличался от стерильного, дорогого аромата «Феникса». И от затхлого запаха моей берлоги.

Это был запах живого человека. Женщины.

Я закрыл глаза, вдыхая этот аромат. Странно, но он успокаивал. Как будто кто-то положил руку на плечо и сказал: «Всё будет нормально, солдат. Война окончена».

В груди, там, где обычно ворочался ледяной ком одиночества, вдруг стало чуть теплее.

Послышался скрип ступеней на крыльце. Она возвращалась.

Я вздрогнул, как пойманный вор.

Положить шарф на место? Не успею. Она сейчас войдет и увидит, как я нюхаю её вещи. Подумает — извращенец. Или псих.

Я метнулся к креслу (удивительно резво для инвалида).

Скомкал шарф в кулаке и сунул его под свою подушку, которая лежала на сиденье.

Плюхнулся сверху, принимая независимый вид.

Дверь открылась. Есения вошла, принеся с собой клуб морозного пара. Щеки у нее порозовели от холода, но глаза оставались грустными.

— Нагулялись? — буркнул я, беря в руки газету и делая вид, что читаю котировки акций «Норникеля».

— Проветрилась, — ответила она, вешая куртку на гвоздь. Огляделась. — А где мой шарф? Я вроде тут оставляла.

У меня внутри екнуло.

— Откуда я знаю? — я даже не поднял головы. — Может, упал. Или ты его в рукав засунула. Я не нанимался следить за твоими тряпками.

Она нахмурилась, похлопала по карманам куртки. Пожала плечами.

— Наверное, обронила на улице. Ладно, потом поищу.

Она прошла к столу, потирая замерзшие руки.

— Время таблеток, Стефан Андреевич. И обед скоро.

— Жду не дождусь, — проворчал я, чувствуя спиной, как под подушкой, надежно спрятанный от чужих глаз, лежит её шарф. Мой маленький, ворованный кусок тепла.

Я знал, что это глупо. Знал, что это фетишизм.

Но отдавать его я не собирался.

Пусть полежит. С ним... спокойнее. С ним комната не кажется такой пустой.

И, глядя на то, как она деловито раскладывает лекарства, я поймал себя на мысли, что больше не хочу выжить её отсюда.

Наоборот.

Я хочу, чтобы она осталась.

Глава 12

День, начавшийся с битвы характеров и чтения биржевых сводок, угасал медленно, словно нехотя уступая права густым сумеркам. За окном домика лесника окончательно стемнело. Сосны, обступившие наше убежище, превратились в черных великанов, охраняющих тишину.

Я закончила вечернюю рутину: протерла пыль (которая здесь появлялась из ниоткуда), разложила таблетки в органайзер на завтра, проверила уровень воды в графине. Спина гудела от непривычной нагрузки — все-таки ворочать стокилограммового мужчину на ЛФК было тем еще фитнесом.

Стефан сидел в своем неизменном кресле. Газеты валялись на полу, прочитанные и отброшенные. Он смотрел в темное окно, барабаня пальцами по подлокотнику. В его позе больше не было той агрессивной пружины, что утром. Скорее, задумчивая усталость.

— Я пойду, Стефан Андреевич, — сказала я, вешая полотенце на спинку стула. — Лекарства на тумбочке. Если боли усилятся — звоните, я в соседней комнате.

— Угу, — буркнул он, не оборачиваясь.

Я направилась к выходу из комнаты. В животе предательски заурчало. Обеденная гречка давно переварилась, оставив после себя лишь воспоминание и сосущую пустоту. Я надеялась, что у меня в сумке осталось хотя бы одно яблоко. Или, может, заварить еще кипятка? Гово