Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Сегодня, 10:00 — ЦУМ (бутик нижнего белья) — 25 000 руб.

Сегодня, 11:30 — Салон красоты «Эгоистка» — 18 000 руб.

Сегодня, 13:00 — Магазин парфюмерии — 20 000 руб.

Аделина.

«Малыш, ни в чем себе не отказывай».

Она и не отказала. Она выпотрошила кредитку за сутки. Под ноль. Выгребла всё, до копейки, оставив на балансе какие-то жалкие двести рублей.

Я почувствовал, как пот течет по спине под модной желтой курткой.

Люди за соседним столиком — какие-то фрилансеры с макбуками — перестали стучать по клавишам и смотрели на меня. С интересом. Как на шоу.

Мужик в молодежном прикиде заказал гору еды, поругался с дочерью, а теперь не может расплатиться.

— У вас проблемы? — громко спросил официант, привлекая внимание всего зала. — Мне менеджера позвать?

— Не надо менеджера! — рявкнул я. Лицо горело огнем.

Я начал лихорадочно рыться в кошельке. Наличка? Пусто. Я же всё отдал за доставку цветов Аделине утром.

Другая карта?

У меня была одна заначка. Кредитка «Быстрые деньги», которую мне впарили в торговом центре год назад. Там был грабительский процент — сорок годовых. Я поклялся Есении, что никогда её не активирую, и держал просто «на всякий пожарный».

Вот он, пожарный случай.

Я достал карту банка с логотипом в виде молнии. Рука дрожала. Если я расплачусь ей, я попаду на проценты сразу же.

— Вот, — я протянул пластик. — Пробуйте.

Официант с сомнением взял карту.

Пик.

Зеленый огонек. «Одобрено».

Выполз чек.

Я выхватил бумажку, сгреб коробку с айфоном и, не глядя ни на кого, почти выбежал из кафе.

Свежий воздух ударил в лицо, но облегчения не принес.

Меня душила злоба.

На Полину — за её слова.

На Аделину — за то, что она, безмозглая курица, спустила сто тысяч за день, не предупредив меня.

Но больше всего — на Есению.

Это она виновата. Это её проклятая энергетика. Накаркала! «Черный день, черный день». Вот он и настал.

Она отравила дочь против меня. Она своим нытьем притянула эти неудачи. Ведьма.

Я сел в машину, бросил телефон на соседнее сиденье.

Айфон в коробке смотрел на меня немым укором. Теперь мне придется платить за него кредит, плюс проценты по карте, плюс восстанавливать лимит... Аделина оставила меня без штанов.

Я ударил кулаком по рулю.

— Ничего, — прошипел я. — Я выкручусь. Я всем докажу. Вы еще приползете ко мне просить прощения. И Полинка, и Еська. Все приползете.

Я завел мотор, стараясь не думать о том, что дома меня ждет Аделина, которой придется объяснять, почему карта больше не работает. И почему папа-праздник вдруг превратился в папу-банкрота.

Глава 10

Утро выдалось серым, как старая больничная простыня. Низкое небо висело над верхушками сосен, грозя вот-вот разрыдаться то ли снегом, то ли дождем. Я шла по дорожке от главного корпуса к домику лесника, сжимая в руках термоконтейнеры с завтраком, и чувствовала, как внутри натягивается невидимая пружина.

Вчера вечером мне показалось, что я нащупала брешь в броне моего пациента. Тот момент, когда он, огромный и грозный, уснул под моими руками, как ребенок, давал надежду. Я, наивная, решила, что мы заключили негласное перемирие. Что «медведь» принял меня в свою стаю, пусть и на правах полезной прислуги.

Как же я ошибалась.

Домик встретил меня тишиной и задернутыми шторами. Я толкнула тяжелую дверь, привычно вдыхая запах старого дерева и мужского одиночества, который, кажется, въелся здесь в сами бревна.

— Доброе утро, Стефан Андреевич! — бодро произнесла я, ставя контейнеры на стол. — Завтрак по расписанию. Овсянка с ягодами и омлет. Давид Эдуардович велел следить за вашим белком.

В ответ — тишина. Только скрип кресла.

Стефан сидел в своем углу, похожий на грозовую тучу. Если вчера вечером после массажа его лицо было расслабленным, то сейчас оно снова превратилось в каменную маску. Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, взгляд исподлобья — тяжелый, колючий, обещающий неприятности.

«Перемирие отменяется, — поняла я, чувствуя, как холодеют руки. — Война продолжается».

— Я не буду это жрать, — пророкотал он вместо приветствия. Голос был хриплым со сна, но в нем звенел металл.

— Это не «жрать», это сбалансированное питание, — спокойно парировала я, распаковывая контейнеры. Аромат горячей каши и кофе наполнил комнату, пытаясь спорить с затхлостью. — Вам нужны силы для реабилитации.

Я поставила перед ним поднос.

Он даже не посмотрел на еду. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было столько холодного презрения, что мне захотелось поежиться. Казалось, он видит не меня, а нечто грязное, прилипшее к подошве его ботинка.

— Убери, — сказал он тихо.

— Стефан, прекратите капризничать. Вы взрослый мужчина, а ведете себя как...

Договорить я не успела.

Резкое движение его руки — и поднос полетел на пол.

Грохот. Звон пластика. Чавкающий звук, с которым овсянка встретилась с дощатым полом.

Кофе — горячий, черный, без сахара, как он любит — выплеснулся широкой лужей, забрызгав ножку кресла и край моего халата.

Я отскочила, но несколько горячих капель все же попали на голень.

В комнате повисла тишина. Только где-то в углу тикали старые ходики, отсчитывая секунды моего позора.

— Опять помои притащила? — рявкнул он, глядя на дело рук своих без тени раскаяния. — Ты меня отравить хочешь? Или твой Давид решил на мне сэкономить, раз я теперь нищий? Сами жрите этот клейстер!

Я стояла и смотрела на растекающуюся по полу овсянку. Ягоды голубики, которые повар украсил кашу, валялись в луже кофе, как утопленники.

Внутри меня поднялась горячая волна обиды. Мне захотелось швырнуть в него пустым контейнером. Захотелось заорать, высказать всё, что я думаю о его свинстве, о его неблагодарности, о том, что я, врач с пятнадцатилетним стажем, не нанималась быть поломойкой у психопата.

Но я вспомнила конверт в кармане пуховика.

Восемьдесят тысяч.

Мой адвокат. Мои новые сапоги. Моя независимость от Макара.

Я сделала глубокий вдох. Раз, два, три. Выдох.

Деньги не пахнут. Даже если они пахнут пролитым кофе и унижением.

Я молча подошла к углу, где стоял хозяйственный инвентарь. Взяла тряпку и ведро.

Вернулась к луже. Опустилась на колени.

— Что, гордость проглотила? — ядовито спросил Стефан, наблюдая за мной сверху вниз. — Думала, я тебя жалеть буду? Думала, раз помяла мне спину, то мы теперь друзья?

Я не отвечала. Я просто собирала кашу тряпкой, отжимая её в ведро. Грязная, липкая работа.

Он провоцировал. Он щупал границы. Он хотел, чтобы я сорвалась, заплакала, убежала. Чтобы доказала его теорию о том, что все бабы — истерички или корыстные твари.

Не дождешься, медведь.

Я вымыла пол. Вытерла насухо. Встала, отряхнула колени.

— Кофе больше нет, — сказала я ровным голосом, глядя ему прямо в глаза. — Вода в графине. Приятного аппетита.

Он хмыкнул, явно разочарованный моей выдержкой. Но в его глазах мелькнул огонек злого азарта.

— Ладно. С полом справилась. Теперь давай займемся делом.

Он пошарил рукой по тумбочке и швырнул мне на колени стопку газет. Тяжелую, пахнущую типографской краской.

Это были не «Сканворды» и не «Здоровый образ жизни». Это были деловые издания: «Коммерсантъ», «Ведомости», «РБК». Давид присылал их ему каждое утро вместе с продуктами.

— Читай, — приказал Стефан, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — Вслух. У меня от этого света глаза режет, а знать, что в мире творится, надо. Даже на свалке.

Я развернула первую газету.

— Что именно читать?

— Всё подряд. Начинай с индексов и котировок. Потом аналитику по нефти. И давай бодрее, не бубни.

Я вздохнула и начала читать.

— Индекс Мосбиржи на открытии торгов показал отрицательную динамику... Акции «Газпрома» снизились на ноль целых три десятых процента... Фьючерсы на нефть марки Brent...

Текст был сухим, скучным и непонятным. Какие-то волатильности, IPO, дивидендные гэпы. Я, человек, чей финансовый горизонт ограничивался зарплатной картой и ипотекой, чувствовала себя так, словно читаю заклинания на древнешумерском.

Стефан слушал, не шевелясь. Но стоило мне запнуться или неправильно поставить ударение, как он взрывался.

— Стоп! — рявкнул он, когда я исковеркала название какой-то американской корпорации. — Ты что несешь? Какой «Дов Йонес»? Это Доу-Джонс! Индекс Доу-Джонса! Ты вообще в школе училась или только клизмы ставить умеешь?

— Я врач, а не брокер, — огрызнулась я, чувствуя, как начинают гореть щеки.

— Ты читать не умеешь, вот кто ты, — он скривился. — Голос у тебя, как у умирающего лебедя. Монотонный, скрипучий. У меня от него голова еще больше болит. Читай с выражением! Это деньги, дура, а не некролог!

Я стиснула зубы так, что заболели скулы.

— «На фоне геополитической напряженности...» — продолжила я громче, стараясь чеканить слова.

— Не ори! — тут же оборвал он. — Я не глухой.

Это была пытка. Изощренная, психологическая пытка. Он гонял меня по колонкам цифр, заставлял перечитывать абзацы, если ему казалось, что я «проглотила окончание». Он высмеивал мой акцент, мою дикцию, мой интеллект.

Он наслаждался своей властью. Ему не нужны были эти новости — я видела, что он знает всё это лучше, чем написано в газете. Ему нужно было сломать меня. Заставить чувствовать себя ничтожеством.

Через час у меня пересохло в горле и начал садиться голос.

— Всё, хватит, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Толку от тебя ноль. Только бумагу переводишь своим блеянием.

Я положила газету на стол. Руки слегка дрожали от напряжения.

— Время процедур, Стефан Андреевич. ЛФК. Нам нужно разрабатывать колено и тазобедренный сустав.

— О, пыточная открывается, — он криво усмехнулся. — Ну давай, садистка. Покажи, на что способна.

Он с трудом перебрался с кресла на кровать. Я видела, что каждое движение дается ему с болью, но он не издал ни звука. Гордый.

Я подошла к кровати.

— Ложитесь на спину. Начинаем с пассивного сгибания. Расслабьте ногу, я всё буду делать сама. Ваша задача — не сопротивляться.

Я взяла его правую ногу — тяжелую, как бетонная колонна. Мышцы бедра были твердыми от спазма.

— Вдох — сгибаем. Выдох — разгибаем. Поехали.

Я начала ритмично сгибать его ногу в колене, подтягивая к животу. Раз, два, три...

Это была тяжелая физическая работа. Я упиралась ногами в пол, используя вес своего тела.

Стефан лежал, глядя в потолок. Сначала он молчал, лишь морщился на пике амплитуды.

Но молчание длилось недолго. Ему стало скучно. Или он решил, что утренний «разнос» был недостаточно эффективным.

— А ты упертая, — вдруг сказал он, не поворачивая головы. — Другая бы уже сбежала. Или разревелась. А ты терпишь.

— Я выполняю свою работу, — ответила я, не сбиваясь с ритма. — Вдох. Выдох.

— Работу... — он хмыкнул. — Знаю я такую работу. Деньги очень нужны? Или просто идти некуда?

Я промолчала.

— Молчишь... Значит, угадала Анфиска. Говорила она мне, что ты «в сложной жизненной ситуации».

Он повернул голову и посмотрел на меня. Взгляд был цепкий, изучающий, проникающий под кожу.

— Чего ты такая деревянная, Есения? Вся зажатая, как пионерка на линейке. Ни улыбки, ни искры. Правильная до тошноты.

— Я не клоун, чтобы вас веселить, — процедила я. — Сгибаем ногу.

— Вот-вот, — он продолжил, словно не слышал меня. — Тоска зеленая. Я смотрю на тебя и думаю: как с такой вообще жить можно? Скучно же. Пресно.

Он бил наугад, прощупывая почву, но его интуиция была пугающе точной.

— Мужик-то твой, небось, от такой тоски и сбежал? — бросил он лениво, словно между прочим.

Мои руки замерли. Я остановилась на полпути, держа его тяжелую ногу на весу.

Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то вниз, в пятки.

В ушах зазвенел голос Макара: «Ты пахнешь борщом и лекарствами. С тобой скучно. Я хочу жить».

Стефан увидел мою реакцию. Он увидел, как я побледнела, как расширились мои зрачки. И понял, что попал. Прямо в яблочко. Прямо в открытую рану, которая еще не успела затянуться.

— Угада-ал, — протянул он с садистским удовольствием. — Значит, сбежал. И правильно сделал. Мужику, Еся, огонь нужен. Эмоции. А ты — как эта овсянка. Полезная, но безвкусная. Нашел, наверное, молодую? Веселую? Которая не читает нотации про давление?

— Замолчите, — прошептала я.

— А что, правда глаза колет? — он приподнялся на локтях, заглядывая мне в лицо. — Обидно, да? Ты ему — котлетки на пару и носки глаженые, а он тебе — ручкой помахал и к другой ушел. К той, с которой не скучно.

Каждое его слово было ударом хлыста. Он озвучивал мои самые страшные ночные кошмары. Он говорил голосом моей неуверенности, голосом моего унижения.

Он не знал Макара. Он не знал Аделину. Но он описал всё так точно, будто стоял за дверью в тот вечер.

Я чувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Глаза защипало.

Хотелось бросить его ногу. Хотелось вцепиться ему в лицо ногтями. Хотелось заорать: «Да что ты знаешь о моей жизни, урод?!».

Но я — профессионал. Я врач. А он — пациент. Больной, озлобленный человек, который пытается выместить свою боль на мне. Если я сорвусь — он победит.

Я медленно, очень бережно опустила его ногу на кровать. Расправила складку на одеяле.

Выпрямилась.

Поправила воротник халата.

Сделала глубокий вдох, загоняя слезы обратно, внутрь.

— Моя личная жизнь в прайс-лист ваших услуг не входит, Стефан Андреевич, — сказала я. Мой голос звучал тихо, но твердо, как сталь. В нем не было ни истерики, ни оправданий. — Мы здесь лечим ваше колено, а не мою душу. И не вашу совесть.

Стефан замер. Он ожидал взрыва, а наткнулся на ледяную стену.

— Продолжаем, — скомандовала я сухо. — Вторая нога. Десять повторений. Я жду.

Я развернулась к нему спиной и подошла к столику с инструментами, якобы чтобы сделать запись в журнале наблюдений. На самом деле мне просто нужно было несколько секунд, чтобы привести лицо в порядок.

Я стояла к нему спиной, глядя невидящим взглядом на ампулы в коробке.

Меня трясло.

Я протянула руку, чтобы взять ручку.

Рука дрожала.

Мелкой, противной, предательской дрожью. Пальцы не слушались. Я попыталась взять ватный диск, лежащий рядом, но не смогла ухватить его с первого раза — он выскользнул.

Я зажмурилась, пытаясь унять эту дрожь. Пытаясь дышать.

«Он не видит, — убеждала я себя. — Он лежит сзади. Он не видит».

Но Стефан видел.

В комнате повисла тишина. Он не язвил, не смеялся.

Он лежал и смотрел на мою спину. На напряженные плечи, обтянутые белой тканью халата. И на эту дрожащую руку, которая безуспешно пыталась поймать кусочек ваты.

Его взгляд, который только что был полон злого торжества, изменился.

Он хотел укусить «алчную бабу», которая пришла за его деньгами. Он хотел унизить прислугу.

А ударил живого человека.

Он увидел не "функцию", не "сиделку". Он увидел женщину, которой только что сделали очень, очень больно. И сделал это он. Просто так. Ради развлечения. Потому что ему самому было плохо.

Впервые за все это время его броня дала трещину. Не от моего массажа, а от моей боли.

Ему стало... гадко. Мерзко от самого себя. Как будто он пнул котенка.

Я все еще стояла к нему спиной, пытаясь справиться с собой.

И вдруг услышала шорох. Скрип кровати. Тяжелое дыхание.

Я замерла, ожидая новой колкости.

Но Стефан молчал.

Вместо слов я услышала ритмичный звук движения.

Шурх... Шурх...

Я медленно обернулась.

Стефан лежал на спине, глядя в потолок. Его лицо было каменным, челюсти сжаты так, что ходили желваки.

Он поднимал левую ногу. Сам.

Без помощи. Без моей команды.

Сгибал в колене, подтягивал к груди, морщась от боли, и выпрямлял обратно.

Раз. Два. Три.

Он делал упражнение.

Наши взгляды встретились.

В его глубоко посаженных глазах больше не было издевки. Там была мрачная, тяжелая серьезность. И что-то еще. Что-то похожее на неуклюжее, мужское извинение, которое никогда не будет произнесено вслух.

— Десять, — хрипло отсчитал он. — Довольна?

— Вполне, — кивнула я, пряча дрожащие руки в карманы халата. — Переходим к растяжке.

Мы продолжили работу в тишине. Но это была уже другая тишина. В ней не было войны. В ней было странное, хрупкое перемирие двух раненых зверей, которые поняли, что кусать друг друга — бессмысленно. Больно обоим.

Глава 11(Стефан)

(от лица Стефана)

Когда дверь за Есенией закрылась, в комнате стало непривычно тихо. Обычно я ценил тишину. Я культивировал её, оберегал, как редкое растение, рыча на любого, кто смел нарушить мой покой. Но сегодня эта тишина ощущалась иначе. Она была не пустой, а выжидающей. Словно дом затаил дыхание, гадая, вернется ли эта странная женщина с ее командным голосом и горячими руками.

Я пошевелил плечами. Привычный скрежет в суставах, казалось, стал тише. Боль, мой верный спутник последних месяцев, отступила, спряталась в глубокие норы мышц, испугавшись напора этой валькирии в белом халате.

Она ушла на перерыв. Сказала: «Пойду подышу, пока вы перевариваете свою злость и газеты».

Дерзкая.

Я посмотрел на стопку «Коммерсанта», которую она читала мне битый час. Горло у нее, наверное, саднит. Голос под конец стал хриплым, но она не сбилась ни разу, даже когда я откровенно издевался над ее произношением.

Терпела.

Я с трудом, опираясь на подлокотники, поднялся из кресла. Ноги слушались плохо, но лучше, чем вчера. Вчера я бы полз до окна, а сегодня дошел. Шаркая, конечно, как столетний дед, но сам.

Мне стало скучно. И, чего греха таить, любопытно.

Что она делает? Курит? Плачет? Звонит мужу-беглецу, чтобы умолять вернуться?

Я подошел к окну, выходящему на крыльцо. Отогнул край пыльной портьеры буквально на сантиметр, чтобы остаться незамеченным. Старая шпионская привычка — наблюдать, оставаясь в тени.

Есения сидела на верхней ступеньке крыльца.

На улице было сыро и промозгло, ноябрьский ветер гнал по двору пожухлые листья, но она, казалось, не замечала холода. Она куталась в свой дешевый пуховик, натянув рукава до самых пальцев.

В руках у нее был пластиковый контейнер. Обычный, дешевый, с потрескавшейся крышкой.

Я прищурился.

Она ела.

Медленно, механически подносила ложку ко рту.

В контейнере была гречка. Пустая. Без мяса, без подливы, даже без масла — зерна рассыпались, выглядели сухими.

Рядом стояла дымящаяся кружка с кипятком. Видимо, набрала в моем чайнике.

Я нахмурился.

Что за цирк?

В главном корпусе «Феникса» кормили на убой. Для персонала была отдельная столовая, но готовили там те же повара, что и для гостей. Шведский стол: салаты, супы, горячее. Давид денег на еду не жалел, считал, что сытый сотрудник — добрый сотрудник.

Почему она сидит здесь, на холодной ступеньке, и давится сухой гречкой, принесенной из дома?

У нее диета? Или принцип такой — не есть казенное?

Я вспомнил ее сапоги с отклеившейся подошвой. Вспомнил вчерашнее уведомление на экране ее телефона: «Баланс: 12 рублей».

Нет, это не диета. И не принципы.

Это нищета.

Такая, когда экономят даже на бесплатном, боясь, что завтра этот аттракцион щедрости закончится. Или когда экономят время, чтобы не идти до столовой, а потратить лишние полчаса на... на что? На мысли о том, как жить дальше?

Меня это царапнуло. Не жалостью — я не умею жалеть. Неправильностью. Диссонансом.

В моем санатории (ну, формально он мой, хоть по документам я здесь никто) люди не должны жрать пустую кашу на морозе. Это портило карму места.

В этот момент она отставила контейнер и потянулась к карману. Телефон.

Я увидел, как напряглась ее спина, когда она посмотрела на экран.

Она приняла вызов.

Я потянул ручку форточки. Старая рама поддалась бесшумно — Есения вчера смазала петли, когда проветривала (хозяйственная, черт бы ее побрал).

В комнату ворвался холодный воздух и обрывки ее разговора.

— ...Да, я понимаю, — голос ее звучал глухо, устало. — Я знаю про задолженность за три месяца. Нет, не отключайте, пожалуйста. У меня там... там продукты в холодильнике испортятся.

Пауза. Она слушала собеседника, опустив голову так низко, что подбородок касался груди.

— Я всё оплачу. Даю слово. У меня сейчас сложная ситуация, но я нашла работу. Через неделю... Нет, раньше не получится. Послушайте, я же никогда не задерживала раньше! Войдите в положение... Хорошо. Неделя. Спасибо.

Она нажала отбой и уронила руку с телефоном на колени. Сидела неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом. Потом сделала глоток пустого кипятка, словно пытаясь смыть горечь разговора.

Я аккуратно прикрыл форточку и отошел от окна.

Вернулся в кресло, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

ЖКХ. Три месяца долга. Угроза отключения света.

Вот, значит, какая у нас реальность.

Моя вчерашняя теория о «продажной бабе» трещала по швам. Продажные бабы находят спонсоров. Продажные бабы умеют крутиться. А эта... эта тонет. Молча, гордо, не прося помощи.

Она получила аванс от Давида — я знал, что он дает «подъемные» в конверте всем, кого присылает ко мне. Сумма там приличная. Но она не побежала в магазин за деликатесами. Она не купила новые сапоги. Она ест гречку.

Значит, бережет каждую копейку для чего-то более важного. Для суда? Для адвоката? Или боится, что я выгоню ее завтра, и придется возвращать деньги?

«Дура гордая», — подумал я зло.

Но злость была направлена не на нее. А на ситуацию.

И, чего уж там, на Давида.

Я потянулся к своему телефону. Нашел в контактах номер главврача.

Гудки шли долго. Давид, наверное, был на совещании или обходе, но мне было плевать.

Наконец, трубку сняли.

— Стефан? Что-то случилось? Ты кого-то убил? — голос друга был напряженным. Видимо, он ждал, что я сейчас потребую увольнения Есении, как делал это с предыдущими тремя.

— Ты почему людей голодом моришь, эскулап хренов? — рявкнул я вместо приветствия.

— Что? — Давид явно опешил. — Кого я морю? Тебе обед не принесли? Я сейчас...

— Мне принесли! — перебил я. — Я про Есению. Почему у тебя сотрудник сидит на крыльце и давится сухой гречкой из дома? Ты ей что, пропуск в столовую не оформил? Или решил сэкономить на фонде зарплаты?

В трубке повисла тишина. Давид переваривал информацию.

— Стефан, окстись. У нее «все включено». Пропуск лежит на вахте. И аванс я ей дал — восемьдесят тысяч наличными, как ты велел. Лично в руки.

— Тогда почему она выглядит так, будто сбежала из концлагеря? — не унимался я. — Сапоги дырявые, долги за квартиру такие, что ей свет отрубают. Я слышал разговор. Она в полной заднице, Давид.

Давид вздохнул. Тяжело, по-стариковски.

— Я догадывался. Анфиса говорила, что муж её обобрал до нитки. Видимо, она этот аванс бережет. На черный день. Или на юристов. Синдром отложенной жизни, знаешь ли. Страх потратить лишнее.

— Плевать мне на синдромы! — я сжал телефон так, что корпус скрипнул. — Мне нужно, чтобы она работала. А не падала в голодные обмороки во время массажа. У нее сил нет меня ворочать.

— И что ты предлагаешь? Дать ей еще денег? Она не возьмет. Она гордая, Стефан. Ты бы видел, как она на этот конверт смотрела — как на бомбу.

— Сделай так, чтобы взяла. Придумай что-нибудь. Премию выпиши. Скажи... скажи, надбавка за вредность. За то, что пациент — мудак редкостный. Это будет правдой, она поверит.

Давид хмыкнул в трубку.

— Самокритично.

— Не умничай. И с едой реши. Чтобы сюда носили. Скажи... скажи, что мне положен двойной паек. Усиленное питание для восстановления мышечной массы. А я столько не жру. Пусть ей приходится «помогать», чтобы продукты не выбрасывать. Она баба хозяйственная, еду выкидывать не станет.

— Хитро, — в голосе друга послышалась улыбка. — Ладно, Стефан. Я распоряжусь. С ужином принесут порции на двоих. А с премией... оформим в конце недели как бонус за успешное начало. Подойдет?

— Подойдет. И это... Давид.

— Да?

— Если узнаю, что кто-то из персонала на нее косо смотрит из-за шмоток — уволю к чертям. Понял?