Развод: Личный реабилитолог для чудовища

В то утро у меня окончательно лопнула подошва на зимних сапогах. Правый сапог «просил каши», и ледяная жижа заливалась внутрь, отчего пальцы ног онемели и не чувствовались.

Я собиралась купить себе новые сапоги. Не дорогие, обычные, в дисконте. Но ноги Макара были важнее. Его спина была важнее.

И я купила лекарства. Все, что было в списке.

А сапоги заклеила дома суперклеем, надеясь, что они протянут еще сезон. И ходила потом неделю с мокрыми ногами, заработав цистит.

Я смотрела на чек.

12 ноября. 14:30.

В то самое время, когда я стояла в очереди в аптеке, хлюпая дырявым сапогом и выбирая между своим здоровьем и его комфортом...

Он был в ювелирном.

У него не болела спина настолько, чтобы не доехать до торгового центра.

Он взял деньги с нашего накопительного счета. С того самого счета, куда я откладывала каждую копейку «на черный день». И купил ей браслет.

Он подарил ей золото на деньги, которые я экономила на себе.

Он подарил ей украшение в тот день, когда я лечила его, забыв о себе.

— Тварь... — выдохнула я.

Слово сорвалось с губ непроизвольно.

Это было хуже, чем кофемашина. Хуже, чем фото в Инстаграме.

Это было воровство моей жизни. Он украл не деньги. Он украл мою заботу и переплавил её в побрякушку для любовницы.

Я сжала чек в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь до боли.

Воздуха не хватало. Комната поплыла перед глазами.

Я сползла с кровати на пол, прижалась спиной к тумбочке и завыла. Беззвучно, страшно, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Из груди рвался крик, но сил кричать не было.

Я сидела на полу в пустой спальне, в нарядном платье, которое теперь казалось саваном, сжимая в руке доказательство того, что я была для него не женой, не любимой, и даже не другом. Я была просто ресурсом. Бесплатным, удобным, возобновляемым ресурсом, из которого он выкачал всё до последней капли, чтобы влить в другую.

И в этот момент, глядя на смятый чек, я поняла одно: я не прощу.

Никогда.

Даже если он приползет на коленях, даже если будет умирать — я не прощу.

Что-то умерло во мне в эту минуту. Та добрая, всепрощающая Еся, которая клеила сапоги и варила бульоны, умерла.

А кто родился вместо неё — я еще не знала.

Глава 3 (Макар)

(от лица Макара)

Я вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как мощный мотор отзывается хищным рыком. Машина рванула вперед, разрезая мокрый ноябрьский асфальт. Мимо проносились фонари, превращаясь в размытые желтые полосы, похожие на трассирующие пули.

Свобода.

Это слово пульсировало в висках в такт тяжелым басам, которые я выкрутил на максимум. Обычно я слушал радио «Джаз» или какие-нибудь скучные новости бизнеса, потому что Есению раздражала громкая музыка — у нее, видите ли, мигрень после смены. Но сейчас в салоне гремел какой-то модный клубный трек, название которого я даже не знал. Кажется, Аделина ставила его пару раз.

Бум-бум-бум. Басы били по ушам, заглушая голос совести, который пытался что-то там вякнуть про двадцать лет брака и брошенную жену.

Я скосил глаза на пассажирское сиденье. Там, пристегнутая ремнем безопасности, словно дорогой гость, возвышалась хромированная кофемашина. В свете приборной панели ее бок хищно блестел.

Я усмехнулся. Трофей. Мой законный трофей.

Почему-то именно эта железяка сейчас казалась мне символом моей победы. Есения вечно тряслась над вещами. «Не ставь кружку без подставки», «протри носик капучинатора сразу», «засыпай только определенный сорт зерен». Духота. Сплошная, беспросветная духота. Она превратила наш дом в операционную, где каждый предмет имел свое место и инструкцию по применению.

А теперь всё. Баста. Я вырвался.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Темная улица, где остался мой подъезд, мой этаж, моя прошлая жизнь, исчезла за поворотом. Странно, но я не чувствовал ни грусти, ни сожаления. Только адреналин. Тот самый, забытый с юности, когда ты сбегаешь с пар, чтобы поцеловаться с девчонкой за гаражами. Ощущение, что ты обманул систему.

— Я не сбежал, — сказал я громко, перекрикивая музыку. — Я эвакуировался.

Да, именно так. Я спасал себя. Есения... она хорошая женщина, врать не буду. Заботливая. Даже слишком. Но в этой заботе я задыхался.

Последние пять лет я жил как под стеклянным колпаком.

«Макар, тебе нельзя острое».

«Макар, не поднимай тяжелое».

«Макар, надень шарф, продует».

Она смотрела на меня не как на мужика, а как на хрустальную вазу, которую склеили суперклеем и боятся дышать в её сторону. В её глазах я всегда читал этот немой вопрос: «Как ты? Ничего не болит? Ты не сломаешься?».

Это унижало. Это кастрировало покруче любого ножа. Я чувствовал себя дряхлым стариком, которому меняют пеленки. А я, черт возьми, мужик! Мне сорок три, у меня тестостерон бурлит, я хочу жить на полную катушку, а не обсуждать вечером, какой хондропротектор лучше усваивается!

Аделина... О, с ней всё было иначе.

Она смотрела на меня снизу вверх, широко распахнутыми глазами, полными восторга. Для неё я был «Тигром», «Скалой», «Моим Королем». Она не знала, как я стонал от боли в спине по ночам. Она не видела меня беспомощным. Для неё я был кошельком на ножках — да плевать! Зато она давала мне то чувство власти и силы, которого мне так не хватало дома.

Я свернул на проспект, подрезав какого-то таксиста. Тот посигналил, я показал ему средний палец в окно и расхохотался.

Господи, как же хорошо!

Никаких больше «давай обсудим ремонт дачи». Никаких «надо помочь маме с рассадой». Никаких постных щей и паровых котлет.

Теперь — только стейки с кровью, секс до утра и жизнь без оглядки на тонометр.

Я подъехал к новостройке, где снимал квартиру для Аделины. Высотка сверкала огнями, как космический корабль. Элитный жилой комплекс, не то что наша сталинка с вечно ворчащими бабками у подъезда. Здесь пахло деньгами и успехом. Тем самым успехом, которого я, наконец-то, достиг, несмотря на все прогнозы врачей.

Припарковался, заняв сразу два места — плевать, я теперь здесь хозяин.

Вытащил из багажника сумку, перекинул ремень через плечо. Подхватил кофемашину. Тяжелая, зараза, килограммов десять, не меньше. Спина привычно кольнула в пояснице, напоминая о грыжах, но я лишь скрипнул зубами.

«Не сейчас, — приказал я своему телу. — Ты здорово. Ты молодо. Ты идешь к любовнице, а не на процедуры».

Лифт вознес меня на двадцать пятый этаж за секунды. Уши заложило, как в самолете. Я поправил воротник кожаной куртки, пригладил волосы, глядя в зеркальную стену лифта. Оттуда на меня смотрел крепкий мужик. Ну да, седина в висках, но это даже стильно. Джордж Клуни местного разлива.

Звонок в дверь. Сердце сладко екнуло. Сейчас она откроет. Сейчас будет визг радости, поцелуи, горячее тело...

Дверь распахнулась.

— Котик! — Аделина повисла у меня на шее прежде, чем я успел переступить порог.

Она была в том самом черном кружевном комплекте, который мы выбирали вместе неделю назад. Сверху наброшен полупрозрачный шелковый халатик, который больше открывал, чем скрывал.

В нос ударил запах её духов — сладких, приторных, с нотками ванили и мускуса. После стерильного запаха Есении (мыло, чистое белье, мазь) этот аромат бил по рецепторам, как кувалда. Пьянил. Дурманил.

— Ты приехал! Я так ждала! — она целовала меня в щеки, в губы, оставляя липкие следы блеска. — Ты насовсем? Ты сказал ей?

— Сказал, — я протиснулся в прихожую, стараясь не уронить кофемашину. — Всё, малыш. Я свободен. Я твой.

— Ура! — она захлопала в ладоши, и её накладные ресницы, похожие на крылья бабочки, затрепетали. — Мой Тигр вырвался из клетки!

Я шагнул вглубь квартиры и... споткнулся.

Под ногами валялась пустая коробка из-под пиццы. Жирное пятно от масла пропитало картон и уже начало впитываться в дорогой ламинат.

Я поморщился. Я люблю порядок. Есения приучила меня к тому, что пол должен быть таким, чтобы с него можно было есть.

Здесь же царил... творческий хаос. Если называть вещи своими именами — бардак.

На пуфике в прихожей горой была навалена одежда: джинсы, какие-то кофточки, колготки. Одна туфля валялась у двери, вторая — где-то в коридоре.

В воздухе висел тяжелый запах застарелой еды, смешанный с духами.

Я бросил взгляд в сторону кухни-гостиной. В раковине громоздилась Эверестом грязная посуда. Бокалы с остатками вина, тарелки с засохшим соусом, вилки... Казалось, здесь не мыли посуду неделю.

«Она творческая натура, — быстро сказал я себе, подавляя вспышку раздражения. — Она не клуша-домохозяйка. Она создана для любви, а не для тряпки».

— Котик, ты чего застыл? — Аделина потянула меня за рукав. — И что это у тебя за бандура?

Я гордо водрузил кофемашину на единственный свободный пятачок на столе, сдвинув в сторону грязную кружку с недопитым чаем, в котором плавал окурок.

— Это тебе подарок, малыш, — торжественно объявил я. — Помнишь, ты жаловалась, что у тебя кофе невкусный? Теперь у тебя будет настоящий профессиональный бариста на дому.

Аделина подошла ближе, склонила головку набок.

Я ждал восторга. Ждал, что она оценит марку (итальянская сборка!), функционал, мою заботу.

— Ой, прикольно... — протянула она, проводя пальцем с длиннющим, хищным маникюром по хромированному боку. — Но она же... не новая?

Я поперхнулся воздухом.

— В смысле? Ей года нет. Она в идеальном состоянии. Я за неё восемьдесят тысяч отдал!

— Ну я вижу, — она ткнула пальчиком в царапину на корпусе. — Вот тут скол. И вот тут потертость. Ты её из дома забрал, да? У жены?

В её голосе проскользнули капризные нотки. Не благодарность, а претензия.

— Аделина, это лучшая машина в своем классе. Какая разница, где она стояла? Она варит божественный капучино. Я её специально для тебя привез, рисковал, можно сказать, под огнем выносил!

Я попытался перевести всё в шутку, но осадочек остался. Я-то думал, я герой, добытчик. А оказалось, притащил «бэушку».

— Ладно, ладно, не дуйся, — она чмокнула меня в нос, мгновенно меняя гнев на милость. — Ты у меня такой хозяйственный. Всё в дом, всё в дом.

Она повернулась к моей дорожной сумке, которую я поставил на пол. Сверху на сумке лежал плед из альпаки. Тот самый, за который я заплатил бешеные деньги в Перуанском магазине пару лет назад.

— А это что за пылесборник? — Аделина брезгливо подцепила край пледа двумя пальцами, словно это была дохлая крыса.

— Это плед. Из альпаки. Очень теплый, — я начал чувствовать себя идиотом. — Я подумал, у тебя тут прохладно бывает, панорамные окна всё-таки...

— Фу, котик! — она сморщила носик. — Он же воняет нафталином! И колючий, наверное. Убери этот бабушкин сундук. Мы же договорились: новая жизнь — новые вещи! Я видела в ЦУМе такие классные шелковые покрывала, и чемоданы там есть, «Луи Виттон», а не этот твой... саквояж из девяностых.

«Саквояж из девяностых» — это она про мою кожаную итальянскую сумку, которая стоила как половина её гардероба.

Я почувствовал укол обиды. Есения этот плед обожала. Она куталась в него и говорила: «Как в облаке». И сумку эту она выбирала, хвалила кожу, говорила, что она выглядит солидно...

Стоп. Причем тут Есения?

Аделина права. Это всё — старье. Груз прошлого. Я притащил в нашу новую, яркую жизнь куски старой, больной реальности.

— Ты права, малыш, — я заставил себя улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой. — Выкинем потом. Купим всё новое. Я же обещал.

— Обещал! — она просияла. — Ты у меня лучший! Я сейчас в душ сбегаю быстренько, освежусь, а ты пока... ну, осваивайся. Вино в холодильнике, бокалы... ой, бокалы вроде чистые кончились. Ну, сполосни там парочку, ладно?

Она упорхнула в ванную, виляя бедрами. Дверь закрылась, и я услышал шум воды.

Я остался один посреди этого бедлама.

«Сполосни парочку».

Я — Макар Лукьянов, ведущий менеджер автосалона, без пяти минут начальник отдела продаж, должен мыть посуду в квартире любовницы, за которую я же и плачу.

Есения никогда не просила меня мыть посуду. У неё всегда всё блестело.

Я тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Не сравнивай. Не смей сравнивать. Там была тюрьма комфорта, здесь — свобода хаоса. Свобода стоит того, чтобы помыть пару бокалов.

Я подошел к раковине, сдвинул гору тарелок, нашел два бокала. Сполоснул их под краном, стараясь не запачкать манжеты рубашки. Вытер бумажным полотенцем (тканевого я не нашел).

Надо разобрать вещи. Аделина права, сумка выглядит здесь чужеродно. Надо переложить одежду в её шкаф, обозначить территорию.

Я открыл сумку.

Сверху лежали рубашки, джинсы, несессер с бритвой.

Я начал выкладывать стопки белья на стул (потому что в шкаф лезть без разрешения пока не решился, да и там наверняка такой же бардак).

В боковом кармане сумки лежали документы: паспорт, права, медкнижка (осталась с санатория). Я достал их, чтобы положить на полку.

Из паспорта, кружась, выпала маленькая фотография.

Она упала на пол, лицом вверх, прямо на грязный ламинат, рядом с коробкой от пиццы.

Я замер. Наклонился и поднял её.

Это было фото пятилетней давности.

День моей выписки из больницы. Тот самый день, когда врачи сказали: «Чудо, что он вообще стоит».

На фото мы стояли у крыльца клиники.

Есения. Уставшая, серая, с темными кругами под глазами. Без макияжа, в какой-то бесформенной куртке. Волосы собраны в небрежный хвост. Она улыбалась, но в этой улыбке была такая смертельная усталость, что больно смотреть.

И я.

Господи, неужели это я?

Худой, как скелет. Кожа желтушного цвета. Щеки впали, глаза провалились. Я стоял, опираясь одной рукой на трость, а другой — тяжело, всем весом висел на плече Есении. Я буквально давил её к земле своей немощью.

На мне были старые треники, потому что джинсы на меня тогда не налезали из-за корсета. Я выглядел жалким. Я выглядел раздавленным.

Я смотрел на этот снимок, и меня накрыла волна холодного, липкого стыда.

Не благодарности, нет. Стыда.

Я ненавидел этого человека на фото. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, как я зависел от этой женщины.

Смотрите, какой я беспомощный! Смотрите, как жена меня тащит!

Это фото было доказательством моего позора. Документальным свидетельством того времени, когда я был не мужчиной, а обузой.

Пока это фото существует — я не смогу быть полностью свободным. Я всегда буду помнить, что я — должник.

Что эта «Скала», этот «Тигр», которым восхищается Аделина — это всего лишь фасад, отреставрированный руками Есении.

Злость, горячая и едкая, ударила в голову.

Я не хочу быть должником! Я расплатился! Я оставил ей квартиру, машину (ну, почти), я жил с ней, терпел её опеку. Я всё отдал!

— Котик, ты где? Я уже выхожу! — донесся голос Аделины из-за двери ванной. — Наливай винишко!

Я посмотрел на фото еще раз. На уставшее лицо жены, которая отдала всё, чтобы я стоял на ногах. И на свое жалкое лицо.

— К черту, — прошептал я.

Я подошел к мусорному ведру под раковиной. Оно было переполнено: коробки от вока, пустые пачки сигарет (Аделина курила, когда нервничала), использованные ватные диски со следами тоналки. Грязь. Мусор.

Я брезгливо двумя пальцами поднес фото к ведру.

На секунду рука дрогнула. Всё-таки двадцать лет...

Но потом я вспомнил запах мази. Вспомнил судно. Вспомнил жалостливые взгляды соседей.

Я разжал пальцы.

Глянцевый прямоугольник спланировал вниз и упал прямо на грязную, жирную салфетку. Лицо Есении скрылось под окурком.

Сверху я с силой швырнул пустую банку из-под энергетика, которую нашел на столе. Банка с хрустом смялась, окончательно погребая под собой мое прошлое.

Всё.

Нет больше того инвалида. Нет больше той жены-сиделки.

Есть только я — Макар, успешный, сильный, желанный.

Я захлопнул дверцу шкафчика под раковиной.

Подошел к холодильнику, достал бутылку вина.

Дверь ванной открылась, и Аделина выплыла в облаке пара, розовая, распаренная, завернутая в полотенце.

— О, ты уже готов! — она облизнула губы.

— Всегда готов, — я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, чувствуя, как внутри разливается легкость.

Я выключил свет в коридоре, оставляя мусорное ведро в темноте.

Я выбрал жизнь. И пусть кто-то посмеет меня осудить.

Глава 4

Утро началось не с солнечного луча на подушке, а с свинцовой тяжести в затылке. Я открыла глаза и несколько секунд тупо смотрела в потолок, на знакомую трещинку в штукатурке, напоминающую русло пересохшей реки.

В первую секунду по привычке захотелось потянуться, спустить ноги с кровати и пойти на кухню ставить чайник. Но тут память услужливо, как жестокий киномеханик, включила кадры вчерашнего вечера.

Макар. Чемодан. Гусь в мусорном ведре. Чек из ювелирного.

Я резко села. Голова отозвалась гулким звоном. В квартире было тихо той особенной, мертвой тишиной, которая бывает только в покинутых домах. Даже холодильник на кухне не гудел, словно тоже впал в депрессию.

Желудок скрутило спазмом. Я ничего не ела со вчерашнего обеда.

Встала, накинула халат. Тот самый, махровый, уютный, в котором я любила пить кофе по утрам. Сейчас он показался мне сиротским.

На кухне было чисто — я вчера выдраила всё до блеска, пытаясь смыть свою боль. Только пустое место на столешнице, там, где раньше стояла кофемашина, зияло как выбитый зуб.

Я открыла холодильник. Пустота. Вчера в припадке истерической уборки я выкинула абсолютно всё, что готовила для праздника, а вместе с этим — и остатки повседневной еды. На полке сиротливо желтел сморщенный лимон и стояла начатая пачка майонеза.

«Отличное начало новой жизни, Есения», — мрачно поздравила я себя.

Надо идти в магазин.

Я оделась быстро, не глядя в зеркало. Старые джинсы, свитер, пуховик. На улице ноябрь — самый гадкий месяц в году. Серый, промозглый, безнадежный.

Вышла из подъезда и сразу угодила ногой в жижу из мокрого снега и реагентов. Тот самый сапог, который я клеила суперклеем, предательски хлюпнул. Ледяная вода тут же обожгла пальцы.

Я стиснула зубы. Ничего. Куплю новые. С аванса. Или... стоп. Аванс только через две недели.

Ладно. Прорвемся.

В ближайшем сетевом супермаркете было людно и душно. Пахло мокрыми куртками и дешевой выпечкой. Я бродила между рядами, чувствуя себя привидением.

В корзину полетел необходимый минимум: пакет молока, батон, десяток яиц, пачка макарон по акции.

Я замерла у полки с кофе. Рука по привычке потянулась к зерновому «Lavazza», который мы брали всегда. Ценник кусался.

Я одернула руку. Кофемашины нет. Варить в турке? У меня её нет, турка уехала к Аделине вместе с моей гордостью.

Я взяла с полки упаковку растворимого кофе «3 в 1». Десять пакетиков. Гадость редкостная, сплошной сахар и пальмовое масло, но сейчас мне нужен был просто кофеин, чтобы не упасть.

На кассе сидела грузная женщина с фиолетовыми тенями на веках.

— Пакет надо? — буркнула она, пробивая мои скромные покупки.

— Нет, спасибо, свой есть.

Я достала карту. Ту самую, зарплатную, которая была привязана к нашему общему семейному счету. Макар всегда говорил: «Так удобнее, Еся. Все деньги в одном котле, проще копить, проще планировать». Я, наивная дура, кивала. Я же доверяла ему больше, чем себе.

Приложила пластик к терминалу.

Противный писк.

«Отказ в операции».

Кассирша вздохнула, закатив глаза:

— Женщина, средств недостаточно. Попробуйте другую.

У меня похолодело внутри. Как недостаточно? Там должна быть моя зарплата за прошлый месяц. Я же почти ничего не тратила, всё шло в «общий котел».

Я попробовала еще раз. Дрожащими пальцами вставила карту чипом, ввела пин-код.

Терминал думал долго, словно издевался.

«Недостаточно средств».

Очередь сзади начала роптать.

— Девушка, ну сколько можно? Мы на работу опаздываем!

— Не задерживайте, у меня ребенок!

Я чувствовала, как краска заливает лицо, шею, уши. Мне сорок один год. Я врач-реабилитолог высшей категории. А стою здесь, как школьница, пойманная на краже жвачки, и не могу оплатить батон и яйца.

— Подождите... — пробормотала я, судорожно роясь в сумке.

Дрожащими руками достала телефон, зашла в мобильный банк.

Приложение грузилось вечность.

И вот он, приговор.

Баланс: 0.00 руб.

И красная пометка: «Счет заблокирован основным держателем».

Он не просто снял накопления.

Он перекрыл мне кислород полностью. Он отрезал меня от моих же заработанных денег, потому что счет формально был открыт на его имя. «Так процент по вкладу выше, Еся, у меня же премиальный пакет в банке».

Я переводила туда всё.

— Женщина! — рявкнула кассирша. — Вы платить будете или мне охрану звать?

Я вытряхнула кошелек на резиновую ленту транспортера.

Две мятые купюры по сто рублей. Горсть мелочи.

Я начала считать, глотая злые, унизительные слезы.

— Уберите кофе, — тихо сказала я.

— Что?

— Кофе уберите. И макароны.

Кассирша демонстративно цокнула языком и нажала кнопку отмены.

Денег хватило на хлеб, молоко и яйца. И на один маленький пакетик кофе «3 в 1» на кассе.

Я сгребла покупки в охапку и выбежала из магазина, чувствуя спиной жгучие, презрительные взгляды очереди.

В больницу я пришла за полчаса до смены. Мне нужно было отдышаться, привести себя в порядок.

Зашла в ординаторскую. Здесь пахло хлоркой, старой бумагой и дешевым растворимым кофе — точно таким же, какой я купила сегодня. Этот запах, который раньше был просто фоном, теперь казался запахом нищеты.

— Есения Павловна, вы сегодня рано, — удивилась Зинаида Петровна, наша старшая медсестра, женщина монументальная и суровая, как памятник Ленину.

— Доброе утро, — я постаралась улыбнуться. — Зинаида Петровна, можно вас на минуту?

Она оторвалась от заполнения табелей, сдвинула очки на нос:

— Слушаю. Что-то случилось? Вид у тебя, краше в гроб кладут.

— Мне нужны дополнительные смены. Или ставка. Может, кто-то в отпуск уходит? Или на больничный? Я готова брать дежурства, ночные, выходные... Любые.

Зинаида Петровна покачала головой, и её лицо приняло скорбное выражение, которое она обычно берегла для родственников безнадежных больных.

— Есенька, милая. Ну ты же знаешь ситуацию. У нас сокращение фонда. Главврач приказал экономить каждый киловатт. Какое там расширение? У нас санитарки за полставки дерутся.

— Но мне очень нужно, — голос предательски дрогнул. — У меня... обстоятельства.

— У всех обстоятельства, — жестко отрезала она, возвращаясь к бумагам. — Кредиты, дети, ипотеки. Скажи спасибо, что твою ставку не оптимизировали. Вон, в третьей городской вообще реабилитологов разогнали, оставили одного на пять отделений. Так что сиди тихо и работай.

Я вышла в коридор. Прислонилась к холодной стене, выкрашенной масляной краской грязно-персикового цвета.

В кармане халата лежала расчетка за прошлый месяц.

Я мысленно вычла из суммы квартплату (зимой отопление съедало львиную долю). Оставалось... Смешно сказать, сколько оставалось. На макароны хватит.

А как же суд? Макар ясно дал понять: он будет делить квартиру. Значит, мне нужен адвокат. Хороший адвокат, а не государственный защитник, которому плевать. А хороший юрист стоит денег.

А сапоги? Я снова почувствовала, как мокрый носок холодит ногу.

Я была в ловушке. В финансовой, бытовой, эмоциональной ловушке.

Обед.

Я не пошла в столовую — экономила. Заварила свой пакетик «3 в 1» кипятком из кулера и села за компьютер в ординаторской, пока никого не было.

Открыла сайт с вакансиями.

«Массажист в спа-салон. Зарплата от 80 000 руб.».

«Реабилитолог в частную клинику. Опыт от 3 лет. Высокий доход».

В душе зародилась робкая надежда..У меня стаж пятнадцать лет. У меня руки, которые чувствуют каждый зажим. Я ставила на ноги безнадежных. Неужели я не найду подработку?

Я набрала первый номер. Салон красоты «Лотос». Премиум-класс.

— Добрый день, — прощебетала администратор. — Слушаю вас.

— Здравствуйте, я по вакансии массажиста. Меня зовут Есения, мне сорок один год, опыт работы пятнадцать лет, высшее медицинское...