Закон бумеранга. Адвокат бывшего.

Ждать пришлось недолго.

Минут через пять в коридоре послышались шаркающие шаги и звон ключей.

Дверь открылась.

— Заходи, Кулагин. Руки за спину.

В комнату вошел Петр Ильич.

Если бы я встретила его на улице, я бы не узнала.

Десять лет назад это был монумент. Человек-гора. Широкие плечи, властный взгляд, голос, от которого дрожали стекла в правлении. Он носил дорогие костюмы, пах коньяком и силой. Он был хозяином жизни.

Сейчас передо мной стоял старик.

Ссутулившийся, посеревший, в казенной робе, которая висела на нем мешком. Лицо осунулось, под глазами залегли черные круги, щеки покрыла седая щетина. Руки, которые он держал за спиной, мелко тряслись.

Единственное, что осталось прежним — это взгляд. Колючий, злой, затравленный.

Конвоир снял с него наручники и кивнул мне:

— У вас двадцать минут.

Дверь закрылась. Мы остались одни.

Петр Ильич потер запястья, поморщился и поднял глаза. Он ожидал увидеть своего назначенного адвоката, того мальчика для битья, Иванова.

Но увидел меня.

Он замер. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Он несколько секунд смотрел на меня, не мигая, словно пытаясь понять: галлюцинация это или реальность.

— Ты? — хрипло выдохнул он. Голос был сорванным, каркающим. — Маркелова?

Я спокойно кивнула, не вставая.

— Здравствуйте, Петр Ильич. Присаживайтесь.

Он не сел. Он выпрямился, насколько позволяла больная спина, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я помнила. Огонь презрения.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел он. — Пришла полюбоваться? Поплясать на костях? Пришла посмотреть, как «хозяина» в клетку посадили? Ну давай, смейся! Радуйся! Твоя взяла, нищенка!

Слова вылетали из него с брызгами слюны. Он ненавидел меня. Ненавидел за то, что я видела его слабость. За то, что я выжила и поднялась, а он упал на самое дно.

Я смотрела на него без эмоций. Жалости не было. Была только профессиональная собранность.

— Сядьте, — повторила я жестче. — У нас мало времени, а обсудить нужно многое.

— Мне нечего с тобой обсуждать! — рявкнул он. — Пошла вон! Где мой адвокат? Где этот… Иванов?

— Иванов больше не ваш адвокат, — я постучала пальцем по ордеру. — Теперь ваши интересы представляю я.

Кулагин покачнулся, схватившись рукой за край стола.

— Ты? Ты — мой адвокат? — он рассмеялся, но смех перешел в кашель. Сухой, надрывный кашель курильщика. — Ты издеваешься? Ты же меня ненавидишь! Ты же спишь и видишь, как я сгнию здесь!

— Верно, — согласилась я. — Я вас не люблю. И, честно говоря, с удовольствием посмотрела бы, как вы отвечаете за свои грехи. Но есть одна проблема.

Я сделала паузу, давая ему отдышаться. Он все-таки сел на стул, тяжело дыша.

— Какая проблема? — буркнул он, глядя исподлобья.

— Проблема в том, что если вас посадят за хищения, то колхоз обанкротят. Активы продадут с молотка, чтобы покрыть ущерб. В том числе земельные паи. Паи моих родителей, Петр Ильич. И еще сотни таких же стариков, которых вы обещали защищать.

Он фыркнул.

— Никто ничего не продаст. Максим разберется. Он умный парень. Он найдет деньги, погасит долги. Я возьму вину на себя, получу условку по состоянию здоровья, а он продолжит дело.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

Господи, какая слепота. Какая наивная, глупая отцовская слепота. Он действительно верил в своего сына. Верил в того трусливого, жадного мальчика, которого вырастил.

— Максим? — переспросила я с усмешкой. — Максим разберется? Вы серьезно?

— Не смей трогать моего сына! — Кулагин ударил кулаком по столу. — Он хороший парень! Он просто запутался немного, но он меня не бросит!

— Он вас уже бросил, Петр Ильич.

Мои слова упали в тишину камеры, как камни в колодец. Глухо. Тяжело.

Кулагин замер.

— Что ты несешь?

— Вчера я была в правлении, — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Максим пытался продать колхоз инвестору. Московскому агрохолдингу. Он готов слить все: землю, технику, людей. За пятьдесят миллионов. Чтобы закрыть свои личные долги в столице.

— Врешь… — прошептал старик. Лицо его побелело. — Он не мог… Это земля дедов…

— Мог. И это еще не все.

Я наклонилась вперед.

— Вчера в магазине, покупая ящик дорогого виски, ваш сын хвастался перед продавщицей и местными алкашами. Знаете, что он сказал? Он сказал: «Отец свое отжил. Я сдал его, чтобы самому рулить. Пусть старик сидит, а я буду делать бизнес».

— Нет! — крик Кулагина был похож на вой раненого зверя. — Это ложь! Ты все придумала! Ты хочешь нас поссорить! Ты мстишь!

— Я юрист, Петр Ильич. Я оперирую фактами. Факт номер один: Максим принес следователю документы, подтверждающие вашу вину. Те самые платежки, подписанные вашей рукой. Факт номер два: половина этих платежек датирована апрелем.

Я сделала паузу.

— Где вы были в апреле, Петр Ильич?

Он молчал. Губы его дрожали.

— В больнице, — ответила я за него. — В кардиологии. С микроинсультом. Вы ложку держать не могли. Как вы могли подписывать финансовые документы на миллионы рублей?

Старик сжался в комок. Он знал ответ. Он знал его лучше меня.

— Кто имел доступ к вашей печати и вашему сейфу, пока вы лежали под капельницей? — безжалостно продолжала я. — Кто навещал вас? Кто приносил «фрукты»?

Слеза. Одна, скупая мужская слеза скатилась по его небритой щеке и затерялась в щетине.

Он знал. Конечно, он знал. Где-то в глубине души он догадывался, что сын ворует. Но признать, что сын его подставил? Что сын отправил его в тюрьму, чтобы прикрыть свою задницу? Это было выше его сил. Это было крушением мира.

— Он… он сказал, что это временно, — прошептал Кулагин. Голос его сломался. — Сказал, что нужны деньги на развитие. Что подпишет за меня, никто не заметит. Я думал… я думал, он дело делает.

— Он делал дело, — кивнула я. — Выводил активы на фирмы-однодневки. А теперь повесил все на вас.

— Зачем? — он поднял на меня глаза, полные детской обиды. — Зачем он так? Я же все для него… В МГИМО устроил, машину купил, квартиру в Москве… Я же ради него жил!

— Вот именно поэтому, — жестко сказала я. — Потому что вы его избаловали. Вы вырастили паразита, Петр Ильич. Вы научили его брать, но не научили отдавать. И теперь он сожрал вас.

Кулагин закрыл лицо руками. Его плечи тряслись. Великий председатель плакал передо мной, как ребенок.

Мне не было его жаль. Правда. Я видела в нем не несчастного отца, а человека, который сам создал своего монстра. Но мне нужно было его вытащить. Ради своих родителей.

— Хватит, — сказала я. — Слезами делу не поможешь. У вас есть выбор.

Он отнял руки от лица.

— Какой выбор? У меня ничего нет. Сын предал. Жизнь кончена.

— Не драматизируйте. Выбор простой. Первый вариант: вы продолжаете играть в благородного отца, берете вину на себя, садитесь на десять лет. Максим продает колхоз, проматывает деньги за год и заканчивает жизнь под забором или в долговой яме. А мои родители, и еще сотня людей, остаются нищими.

— А второй? — спросил он глухо.

— Второй вариант: вы нанимаете меня. Мы заявляем ходатайство о почерковедческой экспертизе. Мы доказываем, что подписи в апреле были подделаны. Мы переквалифицируем дело. И настоящий виновник — Максим — садится на скамью подсудимых. А вы выходите на свободу. Колхоз остается цел, сделка срывается.

Кулагин молчал долго. Он смотрел на ордер, лежащий перед ним на столе.

Борьба в его глазах была страшной. Предать сына, чтобы спастись? Или спасти сына, уничтожив себя и дело всей жизни?

— Почему ты? — спросил он наконец. — Почему ты хочешь мне помочь? Ты же сказала, что ненавидишь меня.

— Я ненавижу вас, — подтвердила я. — Но я люблю своих родителей. И я профессионал. Я не дам развалить дело, в котором замешаны интересы моей семьи.

— Ты стала… страшной, Василиса, — проговорил он с какой-то странной интонацией. То ли страх, то ли уважение. — Железной.

— Вы сами меня такой сделали. Десять лет назад. Когда выкинули за ворота с конвертом денег. Кстати, деньги я тогда не взяла. Если помните.

Он кивнул.

— Помню. Ты швырнула их мне в лицо. Гордая была. Дура.

— Дура выжила. И вернулась. Так что, Петр Ильич? Подписываем? Или вы хотите сгнить здесь ради сына, который уже выбирает цвет «Бентли» на ваши деньги?

Кулагин тяжело вздохнул. Он взял ручку. Его пальцы дрожали, но он сжал их в кулак, успокаивая тремор.

— Если я это подпишу… — он посмотрел на меня исподлобья. — Я посажу собственного сына.

— Он сам себя посадил. Когда решил, что умнее всех.

Петр Ильич скрипнул зубами. Он размашисто, почти рвя бумагу, поставил подпись на соглашении.

— Делай, что нужно, — бросил он, отодвигая лист. — Но запомни, Маркелова. Я тебе не друг. И спасибо не скажу.

— А мне не нужно ваше спасибо. Мне нужен результат.

Я забрала бумагу, спрятала ее в папку. Встала.

— Завтра я подам ходатайство. Готовьтесь к допросам. И больше никакой самодеятельности. Теперь вы играете по моим правилам.

Я постучала в дверь. Конвоир открыл мгновенно.

— На выход.

Уходя, я оглянулась. Петр Кулагин сидел за столом, сгорбившись, глядя в одну точку. Он выглядел как человек, который только что собственноручно подписал смертный приговор. Не себе. Своей душе.

На улице светило солнце, но мне было холодно.

Я сделала это. Я заключила сделку с дьяволом.

Теперь назад дороги нет. Я должна уничтожить Максима. Отца моего ребенка.

И самое страшное — я этого хотела.

Глава 8

Моя комната в родительском доме превратилась в филиал следственного комитета. На старом письменном столе, исцарапанном циркулем еще в мои школьные годы, высились горы бумаг. Копии договоров, выписки со счетов, акты выполненных работ — все то, что мне передал перепуганный адвокат Иванов, обрадованный возможностью спихнуть «дохлое дело» столичной акуле.

За окном была глубокая ночь. Сосновка спала. Даже неугомонные деревенские собаки, лаявшие на каждый шорох, наконец угомонились. Только сверчки стрекотали в траве, да где-то далеко, на трассе, шумели фуры.

Я потерла уставшие глаза. Кофе в чашке давно остыл и покрылся неприятной пленкой, но идти на кухню греть чайник не хотелось. Я боялась потерять нить.

Бухгалтерия — это как музыка. Если ты умеешь читать ноты, ты услышишь мелодию. В случае с колхозом «Заря» мелодия была фальшивой, какофоничной и откровенно воровской.

— Ну что, Петр Ильич, — прошептала я, глядя на экран ноутбука, где был открыт файл с движением средств по расчетному счету. — Давайте посмотрим, куда утекли ваши миллионы.

Хаос. Первое слово, которое приходило на ум при взгляде на документы.

Бухгалтер «Зари», Нина Семеновна, женщина старой закалки, вела дела по принципу «пишем два, три в уме». Но даже она не могла скрыть то, что происходило в последние полгода.

Я выделила цветом несколько строк в таблице.

ООО «СтройМастер». ООО «АгроТех-2024». ООО «Вектор-М».

Названия звучали солидно. Почти как настоящие компании. Но дьявол крылся в деталях.

Я открыла базу данных контрагентов — мой верный помощник во всех корпоративных войнах.

— Так, проверим вас, господа бизнесмены, — пальцы быстро застучали по клавиатуре.

«СтройМастер». Зарегистрировано в Москве по адресу массовой регистрации. Уставной капитал — десять тысяч рублей. Директор — некий Пупкин Иван Иванович.

Я пробила директора. Двадцатилетний студент из общежития, на котором висит еще пятьдесят таких же «рога и копыта».

«АгроТех-2024». Та же история. Учредитель — гражданин без определенного места жительства.

«Вектор-М». А вот это интересно. Название явно мимикрировало под известный агрохолдинг «Вектор», который представлял Сергей Трифонов. Расчет на то, что в суматохе никто не заметит разницу? Умно. Но примитивно.

Все эти фирмы-пустышки получали от колхоза деньги за мифические услуги: «консультирование по вопросам ландшафтного дизайна», «поставка элитных семян» (в апреле, когда посевная уже закончилась!), «ремонт техники».

Суммы были впечатляющими. Миллион. Три миллиона. Пять.

Всего за полгода со счетов «Зари» исчезло около сорока миллионов рублей.

И самое интересное — даты.

Я сверила даты переводов с медицинскими документами, которые затребовала в больнице через мамину знакомую медсестру.

10 апреля. Перевод на два миллиона. В этот день у Петра Кулагина был гипертонический криз, он лежал под капельницей.

15 апреля. Перевод на три миллиона. Петр Ильич все еще в стационаре, состояние стабильно тяжелое.

20 апреля. Пять миллионов ушли на счета «Вектор-М». Кулагина выписали только 25-го.

— Бинго, — выдохнула я, откидываясь на спинку жесткого стула.

Алиби железное. Человек, который не может самостоятельно дойти до туалета, вряд ли способен управлять интернет-банкингом и подписывать платежки.

Значит, кто-то делал это за него. Кто-то, у кого был доступ к токену, паролям и печати.

Я открыла сканы платежных поручений. На каждом из них стояла размашистая подпись: Кулагин.

С первого взгляда — идеально. Тот же наклон, тот же росчерк в конце.

Но я не зря столько лет варилась в судах. Я знала, куда смотреть.

Я порылась в ящике стола и нашла старую грамоту за победу в школьной олимпиаде по литературе. «Награждается Маркелова Василиса…». Внизу подпись: Председатель колхоза П.И. Кулагин.

Десятилетней давности, но рука та же.

Я положила грамоту рядом с экраном ноутбука. Увеличила скан апрельской платежки.

— Ну-ка…

Разница была едва уловимой, но она была.

У настоящего Петра Ильича буква «К» начиналась с мягкого закругления. Здесь же штрих был острым, резким, словно человек торопился или злился.

И нажим. На скане было видно, что ручка вдавливалась в бумагу с силой. Кулагин писал легко, размашисто. А этот «автор» словно выцарапывал буквы.

И еще одна деталь. Дрожь.

В конце подписи, на длинном хвостике, линия шла неровно. Не старческая дрожь, нет. Это была дрожь неуверенности. Дрожь человека, который копирует чужой автограф, стараясь попасть в линии, и боится ошибиться.

— Привет, Максимка, — я криво усмехнулась. — Вот ты и попался. Художник из тебя так себе.

Я взяла телефон. Час ночи. В Москве это детский время, но звонить людям все равно неприлично.

Впрочем, когда речь идет о спасении семьи, приличия отходят на второй план.

Я набрала номер Миши Резника, лучшего почерковеда, которого я знала. Миша был гением, совой и трудоголиком.

— Маркелова? — раздался в трубке сонный, но бодрый голос. — Ты чего не спишь? Опять мир спасаешь?

— Спасаю, Миш. И мне нужна твоя помощь. Я тебе на почту скинула два файла. Скан старой грамоты и скан платежки. Глянь одним глазом. Это одна рука?

— Сейчас, секунду… — послышалось шуршание, звук клавиш. — Так, открываю. Ага… Угу…

Пауза затянулась. Я слышала только его дыхание и клики мышки.

— Вась, ты меня обижаешь, — наконец произнес он. — Тут даже микроскоп не нужен. Это грубая работа. Угол наклона другой. Динамика штриха другая. Тот, кто подписывал платежку, явно моложе и энергичнее, но рука у него «не набита». Он рисовал подпись, а не писал ее автоматически. Однозначно подделка.

— Спасибо, Миша. Ты лучший. Сможешь сделать официальное заключение по сканам?

— Для суда оригинал нужен, сама знаешь. Но предварительную справку напишу. К утру будет у тебя.

— С меня ужин в «Пушкине».

— Ловлю на слове. Спокойной ночи, Вася.

Я положила телефон на стол.

Есть. У меня есть доказательства.

Завтра я подам ходатайство о назначении судебной почерковедческой экспертизы. И когда эксперт подтвердит выводы Миши, дело против Петра Кулагина рассыплется, как карточный домик. А вот дело против Максима Кулагина начнет набирать обороты.

Я представила лицо Максима, когда его вызовут на допрос. Его наглую ухмылку, которая сползет, сменившись страхом.

Бумеранг летел быстро. Быстрее, чем я ожидала.

Вдруг тишину ночи нарушил стук.

Тихий, деликатный, но отчетливый стук в окно моей комнаты.

Я вздрогнула. Комната была на первом этаже, окна выходили в палисадник и на улицу. Занавески были задернуты, но щель оставалась.

Кто это может быть? Максим? Пришел с угрозами? Или пьяный сосед перепутал дома?

Я подошла к окну, стараясь не шуметь. Сердце колотилось. В деревне ночью гости редко приходят с добрыми намерениями.

Я чуть отодвинула край шторы.

У калитки, в свете уличного фонаря, стояла машина. Черная. Блестящая даже под слоем дорожной пыли.

Номера «777».

Сергей Трифонов.

Он не вышел из машины. Двигатель работал тихо, фары были погашены, горели только габариты, похожие на злые красные глаза в темноте.

Он просто стоял там. Напротив моего дома. В час ночи.

Что он здесь делает? Следит за мной? Или приехал поговорить без свидетелей?

Я замерла, не зная, что делать. Выйти к нему? Опасно. И глупо. Я в пижаме, без макияжа, уставшая. И вообще, с какой стати я должна бежать к нему по первому зову?

Телефон в руке пискнул. СМС.

Незнакомый номер.

«Свет горит. Работаете, Василиса Андреевна? Если нужна помощь с аудитом — я на связи. Мои юристы нашли много интересного в архивах. P.S. Кофе вредно пить на ночь. Сергей».

Я уставилась на экран.

Откуда у него мой номер?

Ах да. У него свои люди. Служба безопасности. Пробить телефон адвоката — дело пяти минут.

Но сообщение… Оно было не угрожающим. Скорее… насмешливым? Заигрывающим? Или он предлагал союз?

«Мои юристы нашли много интересного».

Значит, он не сидел сложа руки. Он тоже копал. И, судя по всему, накопал то же самое, что и я.

Максим пытался обмануть не только отца, но и его. Продать «Вектору» пустышку с долгами.

Сергей это понял. И теперь он стоит у моего дома. Зачем? Чтобы предложить объединить усилия? Враг моего врага — мой друг?

Я посмотрела на машину. Тонированное стекло водительской двери медленно опустилось.

Я увидела его профиль. Сигарета в руке (он курит?). Огонек тлел в темноте. Он смотрел прямо на мое окно. Он знал, что я смотрю.

Я заколебалась.

Гордость кричала: «Задерни шторы и иди спать! Он рейдер!».

Любопытство шептало: «Узнай, что он нашел. Это может помочь в суде».

А женское чутье… Женское чутье молчало, затаив дыхание. Потому что этот мужчина был опасен. Опасен не для моей жизни, а для моего спокойствия.

Я быстро набрала ответ:

«Спите, Сергей Владимирович. Завтра тяжелый день. А аудит я провела сама. Спокойной ночи».

Нажала «Отправить».

Я увидела, как в машине загорелся экран телефона. Он прочитал.

Секунда. Другая.

Огонек сигареты описал дугу и упал на асфальт. Стекло поднялось.

Машина плавно тронулась с места и бесшумно растворилась в ночи, оставив после себя лишь легкий запах дорогого табака и ощущение недосказанности.

Я выдохнула, прислонившись лбом к холодному стеклу.

Он уехал.

Но что-то мне подсказывало, что это был не последний его визит.

Сергей Трифонов вступил в игру. И теперь на доске, кроме черных и белых фигур, появилась третья сила. Сила, с которой мне придется считаться.

Я вернулась к столу. Документы все так же лежали немыми свидетелями преступления.

Завтра.

Завтра я нанесу удар. И пусть Максим готовится. Его красивая жизнь заканчивается.

А Сергей… С Сергеем мы еще разберемся. Позже. Когда я буду уверена, что он не держит нож за спиной.

Глава 9(Максим)

(от лица Максима)

Голова гудела так, словно внутри черепной коробки кто-то устроил ремонт и долбил перфоратором прямо по мозжечку. Я с трудом разлепил глаза. Комната плыла. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в плотных шторах, резал глаза, как лазер.

Я застонал и потянулся к тумбочке за водой. Стакана не было. Зато был телефон.

Экран горел красным от уведомлений.

Пять пропущенных от «Армена». Три сообщения в Вотсапе от него же. И еще одно — от банка, напоминающее о просрочке по кредитке.

— Сука… — прохрипел я, откидываясь на подушки.

Вчерашний день всплыл в памяти урывками, как кадры из плохого кино.

Вот я сижу в кабинете отца, чувствуя себя королем мира. Передо мной сидит этот лощеный инвестор, Трифонов, и мы почти ударили по рукам. Пятьдесят миллионов. Этих денег хватило бы, чтобы закрыть долги перед Арменом, выкупить закладную на квартиру в Сити и еще осталось бы на месяц тусовки в Дубае.

А потом пришла она.

Васька.

Маркелова.

Деревенская замарашка, которую я вышвырнул из своей жизни десять лет назад, как старый кроссовок.

Я скрипнул зубами. Кто бы мог подумать, что эта серая мышь превратится в такую стерву? Костюмчик за пару штук баксов, взгляд как у прокурора, и наглость… Господи, сколько наглости.

«Я тебя посажу, Максим».

«Я знаю про подписи».

Меня передернуло. Откуда она знает? Кто слил?

Я же все делал чисто. Пока батя валялся в больничке, я аккуратно выводил бабки через фирмы однокурсников. Никто не должен был заметить. Бухгалтерша, Нина Семеновна, тупая как пробка, она только штампы ставила.

А тут явилась эта «мисс Марпл» и все испортила. Трифонов сорвался с крючка. Сделка на паузе. А часики тикают.

Телефон в руке снова завибрировал.

Армен.

Я сглотнул вязкую слюну. Не ответить нельзя. Армен — это не банк, он коллекторов не присылает. Он присылает ребят с паяльниками.

— Да, Арменчик! — я постарался придать голосу бодрости, хотя внутри все сжалось. — Как дела, дорогой?

— Дела у прокурора, Максимка, — голос в трубке был тихим, вкрадчивым, с легким акцентом. — А у нас с тобой бизнес. Где мои бабки? Ты обещал вчера закрыть вопрос.

— Все под контролем! — соврал я, садясь на кровати. — Покупатель есть, серьезный дядька, москвич. Агрохолдинг «Вектор». Слышал про таких?

— Слышал. И что?

— Мы почти подписали. Просто заминка с документами, бюрократия, сам понимаешь. Юристы копаются. Через неделю, максимум дней десять, деньги будут у тебя. С процентами, как договаривались.

В трубке повисла тишина. Я слышал, как Армен затягивается сигаретой.

— Неделя, Максим, — наконец произнес он. — Ровно семь дней. Если в следующую пятницу денег не будет… Я приеду. Лично. И мы будем разговаривать по-другому. Твой папа, говорят, в тюрьме? Ему там может стать очень неуютно. Да и тебе здоровье еще пригодится. Ты меня понял?

— Понял, Арменчик, понял! Все будет!

Связь оборвалась.

Я швырнул телефон на одеяло. Руки тряслись так, что я не мог попасть ногой в тапочек.

Семь дней.

За семь дней мне нужно продать этот чертов колхоз, получить кэш и свалить. А Васька… эта тварь встала у меня на пути. Она копает. Она хочет доказать, что подписи поддельные. Если она это сделает, сделка накроется окончательно. И тогда меня не просто посадят. Меня закопают в лесу кредиторы.

Я встал и поплелся в душ. Холодная вода немного привела меня в чувство, но страх никуда не делся. Он сидел в животе ледяным комом.

Мне нужно было действовать.

Если я не могу продать колхоз официально, через Трифонова, придется продавать по кускам. Технику, зерно, скот. За нал. Быстро. Пока никто не чухнулся.

Я оделся и спустился на кухню.

Мать сидела за столом, пила кофе из крошечной чашечки. Она выглядела безупречно, как всегда: укладка, макияж, халат с перьями. Марина Петровна Кулагина, первая леди Сосновки. Она даже не подозревала, что ее «империя» — это карточный домик, который уже горит с четырех углов.

— Доброе утро, сынок, — она улыбнулась мне, но улыбка была натянутой. — Ты поздно вчера пришел. Опять дела?

— Дела, мам, — буркнул я, наливая себе апельсиновый сок. — Бизнес не ждет.

— Ты был у отца? — спросила она осторожно. — Адвокат звонил, этот, Иванов. Говорит, странные вещи происходят. Какая-то женщина в дело лезет. Говорит, хочет взять защиту на себя.

Я поперхнулся соком.

— Женщина?

— Да. Маркелова. Дочка Андрея-тракториста. Помнишь их?

Я грохнул стаканом об стол.

— Помню ли я?! Мам, это Васька! Моя бывшая! Та самая, которую отец выгнал!