Закон бумеранга. Адвокат бывшего.

Мать нахмурилась, вспоминая.

— А, эта… С косичками? Которая пузом тебя припереть хотела? И что ей надо? Денег?

— Хуже, мам. Она мстит.

Я подошел к ней, сел на корточки, взял за руки. Мне нужно было сделать ее своим союзником. Натравить на Ваську, чтобы та не могла шагу ступить в деревне без плевков в спину.

— Мама, послушай меня внимательно. Эта Маркелова — она не просто адвокат. Она монстр. Она приехала из Москвы, чтобы уничтожить нашу семью. Она хочет посадить отца. Надолго. И меня хочет подставить.

— Как подставить? — ахнула мать.

— Она всем рассказывает, что это я воровал деньги колхоза, а отец меня покрывал. Представляешь? Наговаривает на родного сына! Хочет стравить нас с отцом. Хочет, чтобы мы все потеряли, а она, нищебродка, радовалась.

Лицо матери исказилось от гнева.

— Ах она дрянь! Да как она смеет?! Мы ее семью кормили годами! Отца ее на тракторе держал из жалости!

— Вот именно! — поддакнул я. — Мам, ты должна мне помочь. Ты авторитет в деревне. Люди тебя слушают. Сходи в магазин, на почту. Расскажи всем, кто она такая. Что она шлюха столичная, что она приехала отца добить, чтобы наследство отжать или просто из зависти. Пусть люди знают правду. Пусть ей жизни здесь не дадут.

Мать встала, расправляя плечи. В ее глазах горел фанатичный огонь. Она любила меня до безумия. Ради меня она была готова перегрызть глотку кому угодно. И она верила каждому моему слову.

Святая женщина. Идеальная дура.

— Я ей устрою, — прошипела она. — Я этой Маркеловой покажу, кто в Сосновке хозяйка. Она у меня из дома выйти побоится.

— Спасибо, мамуль. Ты у меня лучшая.

Я поцеловал ее в щеку и быстро вышел из кухни, пока она не начала задавать вопросы про деньги и кредиторов.

Мне нужно было в кабинет отца. Там, в сейфе, лежали документы на технику. ПТС на трактора, комбайны.

Если продать их перекупам за полцены, можно поднять миллионов десять-пятнадцать. Этого хватит, чтобы заткнуть Армена на время или купить билет в один конец.

Я вошел в кабинет, запер дверь на замок.

Подошел к сейфу, замаскированному под книжный шкаф. Код я знал давно — дата моего рождения. Отец был сентиментальным идиотом.

Сейф открылся с тихим щелчком.

Пусто.

В смысле, денег там не было — я их выгреб еще неделю назад. Но папки с документами лежали на месте. И еще…

В глубине, на бархатной полке, лежала шкатулка с мамиными драгоценностями (семейный запас на черный день) и отцовский наградной пистолет. Травмат, переделанный под боевой (старик любил похвастаться перед друзьями).

Я достал пистолет. Тяжелый, холодный. Проверил обойму. Полная.

Положил его на стол. Пусть будет под рукой. Времена нынче неспокойные.

Затем я сгреб папки с ПТС.

Открыл ноутбук, зашел на Авито и профильные форумы скупщиков сельхозтехники.

«Продам John Deere, 2019 год, срочно, за нал, без документов (или с кривыми)».

Объявления полетели в сеть.

Теперь оставалось ждать звонков.

И молиться, чтобы Васька не успела наложить арест на имущество.

Вдруг телефон снова зазвонил.

Не Армен. Незнакомый номер.

— Алло? — рявкнул я.

— Максим Петрович? — голос в трубке был сухим, официальным. — Это помощник Сергея Владимировича Трифонова.

Я напрягся.

— Да. Что вы решили? Сделка в силе?

— Сергей Владимирович просил передать, что аудит продолжается. Наши юристы нашли ряд… несостыковок в апрельских платежах. Мы запрашиваем оригиналы первичной документации. И еще… Мы знаем про вашу встречу с адвокатом Маркеловой.

— И что? — я почувствовал, как по спине потек холодный пот.

— И то, что Сергей Владимирович очень не любит, когда его пытаются обмануть. Если выяснится, что подписи поддельные, мы не просто выйдем из сделки. Мы передадим материалы в прокуратуру. Всего доброго.

Гудки.

Я медленно опустил руку с телефоном.

Сука.

Они спелись. Васька и этот Трифонов. Они копают под меня с двух сторон.

Если Трифонов передаст материалы прокурору, мне конец. Это не просто долги. Это статья. Мошенничество в особо крупном. До десяти лет.

Я в ярости швырнул телефон в стену. Он ударился об дорогую венецианскую штукатурку и разлетелся на куски.

— Твари! — заорал я, пиная кресло. — Ненавижу!

Я метался по кабинету, как загнанный зверь.

Что делать? Что, мать вашу, делать?!

Бежать? Прямо сейчас?

Но без денег я далеко не уйду. Армен найдет меня и в Дубае, и в Антарктиде.

Мне нужны деньги. Срочно.

Взгляд упал на шкатулку с драгоценностями.

Там было мамино колье с бриллиантами, кольца, серьги. Миллиона на два-три потянет, если сдать в ломбард.

Я сгреб шкатулку, высыпал содержимое в карман пиджака.

Прости, мам. Тебе они уже не понадобятся, а мне жизнь спасут.

И еще…

Я посмотрел на пистолет.

Василиса.

Эта сука — корень всех моих проблем. Если бы не она, я бы уже продал колхоз Трифонову. Если бы не она, отец сидел бы тихо и брал вину на себя.

Она мутит воду. Она пугает инвестора. Она копает под меня.

Надо ее остановить.

Заткнуть. Напугать так, чтобы она забыла дорогу в Сосновку.

Или…

Я взял пистолет, взвесил его в руке.

Нет. Убивать — это край. Это мокруха. За это точно посадят.

Но припугнуть можно. Проколоть шины, разбить окно, пустить слух… Или сделать так, чтобы с ней случился «несчастный случай».

В деревне всякое бывает. Темно, дороги плохие…

Я сунул ствол за пояс, прикрыв его пиджаком.

Сначала — мать. Пусть она устроит Ваське публичную порку. Пусть настроит деревню против нее.

А потом я решу, что делать дальше.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как холодная сталь пистолета холодит кожу через рубашку.

Это успокаивало.

Я еще не проиграл.

Я — Кулагин. Я здесь хозяин. И я не позволю какой-то юбке разрушить мою жизнь.

Семь дней, Арменчик.

За семь дней я переверну этот мир, но деньги достану. А Васька… Васька пожалеет, что родилась на свет.

Глава 10

Утро началось с суматохи. Я бегала по дому, собирая документы в папку, и параллельно говорила по телефону с Мишей, моим экспертом-почерковедом.

— Да, оригинал нужен срочно. Я понимаю, Миш. Сегодня подам ходатайство, судья запросит банк. Главное, чтобы ты был готов.

Я захлопнула ноутбук, сунула его в сумку и выбежала в прихожую.

— Мам, я уехала! Буду к обеду!

Мама стояла у зеркала, повязывая платок. На ней было ее «выходное» пальто — серое, драповое, купленное еще лет пять назад, но аккуратно вычищенное.

— А я в магазин схожу, — сказала она, поправляя узел на шее. — Хлеб кончился, да и соли надо взять.

Я замерла, уже взявшись за ручку двери.

— Мам, может, не надо? Я на обратном пути заеду, все куплю. Зачем тебе туда идти?

— Зачем? — мама повернулась ко мне, и в ее глазах я увидела неожиданную твердость. — А затем, Вася, что я не воровка и не преступница, чтобы по углам прятаться. Я всю жизнь в этой деревне прожила. И если кто-то думает, что мы Кулагиных испугались, то пусть думает. А я за хлебом пойду.

Я вздохнула. Спорить с Еленой Петровной Маркеловой, когда она что-то решила, было бесполезно. Это у нас семейное. Упрямство, передающееся половым путем, как шутил папа.

— Ладно. Только обещай, что не будешь с ними связываться. Если кто-то косо посмотрит — просто проходи мимо.

— Да кому я нужна, — отмахнулась она. — Иди, опоздаешь.

Я села в машину и выехала со двора.

До райцентра было двадцать километров. Дорога петляла среди полей, которые когда-то были гордостью колхоза «Заря». Теперь они стояли неухоженные, заросшие бурьяном. Чернозем, способный кормить половину области, пропадал зря.

«Ничего, — подумала я, сжимая руль. — Мы это исправим. Вернем землю тем, кто умеет на ней работать».

В суде все прошло гладко. Секретарша, увидев мой столичный ордер и удостоверение, забегала быстрее, чем таракан на кухне при включенном свете. Ходатайство приняли, дату заседания назначили через два дня.

Я вышла из здания суда с чувством выполненного долга. Первый этап плана сработал.

Теперь нужно было заехать в прокуратуру и оставить заявление о проверке деятельности фирм-однодневок.

Я уже садилась в машину, когда взгляд упал на заднее сиденье.

Папка.

Синяя папка с оригиналами договоров аренды родителей. Я забыла ее дома.

Черт!

Она нужна была мне для прокуратуры, чтобы подтвердить статус потерпевших.

Придется возвращаться.

Я развернула машину и нажала на газ. Двадцать километров обратно. Потеря времени. Но, может, оно и к лучшему? Заодно перехвачу маму из магазина, чтобы она не тащила сумки.

Когда я въехала в Сосновку, было около одиннадцати утра. Солнце уже припекало, разгоняя вчерашние лужи.

Я свернула к центру, к магазину «Продукты».

И сразу поняла: что-то не так.

У крыльца собралась толпа. Человек пятнадцать — для нашей деревни это почти митинг. Женщины в халатах и куртках, пара мужиков с пивом, даже дети на велосипедах остановились.

Все они смотрели на крыльцо.

А там, возвышаясь над толпой, как памятник самодурству, стояла Марина Кулагина.

Мать Максима была в своей стихии. Несмотря на плюсовую температуру, она надела норковую шубу нараспашку, под которой сверкало золотом какое-то безвкусное платье. На пальцах перстни, на шее цепь.

Она стояла, уперев руки в бока, и орала.

А перед ней, сжавшись в комок, стояла моя мама. С авоськой, в которой сиротливо лежал батон хлеба.

Я не слышала слов из-за закрытых окон машины, но видела лицо мамы. Она плакала.

Я вдавила педаль тормоза так, что «BMW» клюнул носом, подняв фонтан брызг.

Выскочила из машины, даже не заглушив мотор. Дверью хлопнула так, что вороны взлетели с проводов.

Звук хлопка заставил толпу обернуться. Люди расступились, образуя коридор.

Я шла по нему, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

Теперь я слышала каждое слово.

— …голодранцы неблагодарные! — визжала Марина, брызгая слюной. — Мы вас с помойки вытащили! Мой муж твоему алкашу работу дал, когда его нигде не брали! А вы змею вырастили! Дочка твоя — шалава столичная! Приехала сюда, чтобы моего мужа в гроб загнать! Наследство ей подавай!

Мама пыталась что-то сказать, но ее голос тонул в визге Кулагиной.

— Сама нагуляла десять лет назад, опозорилась, а теперь мстит честным людям! Думает, если в Москве перед мужиками ноги раздвигала, то теперь барыней стала? Да я ее…

— Марина Петровна! — мой голос прорезал воздух, как хлыст.

Кулагина поперхнулась на полуслове. Она повернула голову и увидела меня.

Я стояла в трех метрах. В своем сером костюме, на шпильках, которые делали меня выше ее на голову. Я сняла очки медленно, демонстративно.

В толпе повисла тишина. Даже тетя Люба, которая выглядывала из дверей магазина, перестала жевать жвачку.

— Явилась! — взвизгнула Марина, пытаясь вернуть инициативу. — Вот она, стерва! Полюбуйтесь, люди добрые! Приехала отца родного продать!

Я сделала шаг вперед. Спокойно. Уверенно.

— Спектакль окончен, Марина Петровна. Или вы хотите продолжить его в суде?

— В каком суде? — она растерялась, но тут же надулась от важности. — Ты меня судом не пугай, пигалица! У нас адвокаты получше твоих будут!

— Правда? — я улыбнулась. Улыбкой, от которой моим оппонентам обычно становилось холодно. — Тогда ваши адвокаты должны были объяснить вам значение статьи 128.1 Уголовного кодекса Российской Федерации. Клевета. Часть вторая: клевета, содержащаяся в публичном выступлении.

Я обвела взглядом толпу.

— У нас здесь человек двадцать свидетелей. Вы только что публично назвали меня «шалавой», обвинили в мошенничестве и оскорбили мою мать. Это штраф до одного миллиона рублей или обязательные работы на срок до двухсот сорока часов. Представляете себя с метлой, Марина Петровна? Убирающей мусор на этой площади? В вашей норковой шубе?

Толпа хихикнула. Кто-то прыснул в кулак. Образ «барыни» с метлой был слишком соблазнительным.

Лицо Кулагиной пошло красными пятнами.

— Ты… да как ты смеешь! Я жена председателя! Я здесь власть!

— Ваш муж в СИЗО, — отрезала я. — А вы — гражданка Кулагина, которая сейчас наговорила себе на судимость. И я вам обещаю: если вы еще раз откроете рот в сторону моей семьи, я подам иск. И я его выиграю. И вы будете выплачивать мне компенсацию морального вреда до конца жизни. С пенсии. Потому что больше у вас ничего не останется.

Она задыхалась от гнева. Ей хотелось вцепиться мне в волосы, расцарапать лицо, уничтожить. Но она боялась. Мой тон, моя уверенность, мои слова — все это было ей непонятно и страшно. Она привыкла орать на доярок, а не спорить с юристом.

— Да пошла ты… — прошипела она, пытаясь сохранить лицо. — Нищенка! Максим вас всех…

— Максим? — перебила я, понизив голос. Я подошла к ней вплотную, так, чтобы слышала только она. — Кстати, о Максиме. Вы проверили свой сейф сегодня утром, Марина Петровна?

Она замерла. В глазах мелькнул испуг.

— Что? Какой сейф?

— Тот, где вы хранили фамильные драгоценности. Колье с бриллиантами, кольца. Просто совет: проверьте. А то Максимка очень уж суетился вчера, искал деньги. Ломбарды в городе открываются в девять. Может, еще успеете выкупить.

Это был выстрел наугад. Блеф. Я знала, что Максим в панике, знала, что ему нужны деньги, и знала психологию игроманов — они выносят из дома последнее. Но я не знала наверняка.

Однако реакция Марины сказала мне все.

Она побледнела так, что слой пудры стал похож на маску клоуна. Рука непроизвольно дернулась к шее, где висела массивная золотая цепь.

Она знала. Или догадывалась.

Подозрение червяком заползло ей в душу.

— Ты врешь… — прошептала она, но в голосе не было уверенности.

— Проверьте, — кивнула я и отступила назад, громко добавив для публики: — Всего хорошего, Марина Петровна. Берегите нервы. И шубу. Моль не дремлет.

Я повернулась к маме, которая стояла ни жива ни мертва, прижимая к груди авоську.

— Пойдем, мам. Машина здесь.

Я взяла ее под руку и повела к «BMW». Толпа расступалась перед нами молча, с уважением.

— Ну, Васька… — прошептал кто-то сзади. — Ну, дает. Умыла барыню.

— А я говорил, она теперь сила! — поддакнул мужской голос.

Марина Кулагина осталась стоять на крыльце одна. Оплеванная, униженная, с червем сомнения в сердце. Она смотрела нам вслед, и я видела в зеркало заднего вида, как она достает телефон и дрожащими пальцами набирает номер.

Наверное, звонит сыночку. Спросить про бриллианты.

Я усадила маму в машину, села за руль и выехала с площади.

Только когда мы свернули в наш переулок, мама выдохнула и расплакалась.

— Вася… как ты ее… Я думала, она меня ударит.

— Не ударит, мам. Она трусиха. Они все трусы, когда встречают силу.

Я протянула ей салфетку.

— Прости, что тебе пришлось это выслушать. Я должна была это остановить.

— Ты… ты правда на нее в суд подашь?

— Если не заткнется — подам. Но думаю, ей сейчас будет не до нас. У них в семье намечается веселый вечер.

Я усмехнулась.

Публичная порка удалась. Теперь вся деревня знает: Маркеловых трогать нельзя. А Кулагины… Кулагины начали пожирать друг друга.

Бумеранг набирал скорость.

Глава 11(Сергей)

(от лица Сергея)

Телефон завибрировал на приборной панели, нарушая уютную тишину салона. Я бросил взгляд на экран.

«Маркелова».

Точнее, я сам так записал этот номер, который моя служба безопасности добыла вчера за пять минут. Я набрал ее, хотя знал, что, скорее всего, буду послан. Эта женщина не из тех, кто сразу бросается в объятия, даже деловые.

— Слушаю, — голос Василисы был сухим, деловым. Никакого «алло», никакого кокетства. Сразу к делу. Мне это нравилось.

— Доброе утро, Василиса Андреевна. Это Сергей Трифонов. Надеюсь, не разбудил?

Пауза. Я слышал, как она стучит по клавиатуре. Работает. В десять утра.

— Вы меня не разбудили, Сергей Владимирович. Но, боюсь, у меня нет времени на светские беседы. Если вы по поводу сделки с Максимом, то я уже все сказала: она незаконна.

— Я звоню не по поводу сделки, — я включил поворотник, выезжая с парковки гостиницы. — Мои юристы закончили предварительный аудит. Те документы, о которых вы говорили… Мы нашли подтверждение. И еще кое-что. На Максима есть компромат, который выходит за рамки простого мошенничества.

— Поздравляю, — в ее голосе звучал сарказм. — Рада, что вы прозрели.

— Я предлагаю объединить усилия, Василиса. У вас есть доступ к Петру Кулагину и знание местной специфики. У меня — ресурсы и связи в Москве. Вместе мы сможем закрыть этот вопрос быстрее и эффективнее.

— Я привыкла работать одна, Сергей Владимирович. И, при всем уважении, я не доверяю людям, которые еще вчера собирались купить краденое имущество моих родителей. Спасибо за предложение, но нет.

Она сбросила вызов.

Я усмехнулся, глядя на погасший экран.

Гордая. Колючая. Как еж, которого пытаются погладить.

Она считает меня врагом. Рейдером. Что ж, имеет право. Я действительно приехал сюда не благотворительностью заниматься. Но чем больше я узнавал о ситуации, тем меньше мне хотелось иметь дело с Максимом и тем больше — с ней.

Я вырулил на трассу, ведущую в райцентр. У меня была встреча с главой местной администрации, но мысли все время возвращались к Маркеловой.

Она «сделала себя сама». Мои безопасники накопали на нее досье толщиной с «Войну и мир». Золотая медаль в школе, красный диплом МГЮА, стажировка в Лондоне (ирония судьбы — там же, где учился Максим, только он кутил, а она пахала). Партнер в крупном бюро. Мать-одиночка.

Сыну девять лет. Отец в графе прочерк.

Интересно. Десять лет назад она уехала из деревни беременной. Максим остался.

Сложить два плюс два было несложно.

«Ах ты ж сукин сын», — подумал я про Кулагина-младшего. Бросить беременную девчонку — это дно.

Дорога была пустой. Поля, перелески, редкие встречные машины.

Километрах в десяти от Сосновки я увидел на обочине черный BMW. Капот открыт, из-под него валит сизый дым.

Возле машины, скрестив руки на груди, стояла она.

Василиса.

В своем безупречном сером костюме, который на фоне грязной обочины смотрелся вызывающе стильно. Она смотрела на дымящийся двигатель так, словно собиралась его засудить за неповиновение.

Я сбросил скорость и плавно притормозил рядом.

Опустил стекло.

— Кажется, немецкий автопром не выдержал суровых русских реалий? — спросил я, стараясь не улыбаться слишком широко.

Она обернулась. В ее глазах мелькнуло раздражение, смешанное с облегчением.

— Просто перегрелся. Или датчик полетел. Электроника, — буркнула она, захлопывая капот. — Сейчас остынет и поедет.

— Сомневаюсь, — я вышел из машины. — Судя по запаху, там что-то посерьезнее. Антифриз вытек?

Она вздохнула, отряхивая руки (хотя они были чистыми).

— Вытек. Я вызову эвакуатор.

— Связи нет, — я показал ей свой телефон. — Одна палочка, и та мигает. Мы в «мертвой зоне». До города десять километров, до деревни столько же. Пешком на шпильках — сомнительное удовольствие.

Она посмотрела на свои туфли, потом на дорогу, уходящую в горизонт.

— Я подожду попутку.

— Василиса, — я подошел ближе, но соблюдая дистанцию. — Не упрямьтесь. Я не кусаюсь. По крайней мере, до обеда. Садитесь. Я как раз еду в райцентр. Подброшу вас до сервиса или куда вам нужно.

Она колебалась. Гордость боролась с прагматизмом. Прагматизм победил.

— Хорошо, — кивнула она. — Только до города. И без лекций о пользе партнерства.

— Договорились.

Я открыл перед ней пассажирскую дверь. Она села, поджав ноги, стараясь не испачкать салон. Я обошел машину, сел за руль.

Внутри пахло моей кожей и ее духами — чем-то прохладным, цитрусовым, с ноткой горечи.

Я включил климат-контроль посильнее.

— Куда именно в городе? — спросил я, выруливая на асфальт.

— В прокуратуру. И в банк.

— Серьезный маршрут. Копаете под Максима?

Она метнула на меня острый взгляд.

— Мы же договорились без разговоров о деле.

— Я просто поддерживаю беседу. Ехать минут двадцать. В тишине будет скучно.

Она отвернулась к окну, разглядывая проплывающие мимо березы.

— Я посмотрел ваше досье, — сказал я, решив идти ва-банк.

Она резко повернулась.

— Что? Вы собирали на меня досье?

— Это стандартная процедура, Василиса. Я бизнесмен. Я должен знать, с кем имею дело. И знаете, что меня удивило?

— Что у меня нет судимостей?

— Нет. То, что вы сделали себя сами. Девочка из глухой деревни, без связей, без денег, с ребенком на руках… Стать партнером в топовом бюро в Москве — это сильно. Я уважаю таких людей.

Ее плечи чуть расслабились. Лесть? Нет, она слишком умна для лести. Она поняла, что я говорю искренне.

— Я тоже из деревни, — продолжил я, глядя на дорогу. — Рязанская область. Отец пил, мать тянула нас троих. Я знаю, каково это — носить обноски и мечтать о кроссовках. Знаю, как смотрят городские. Как приходится грызть землю, чтобы доказать, что ты чего-то стоишь.

— Поэтому вы стали инвестором? — спросила она тихо. — Чтобы доказать?

— Сначала — да. Хотел купить весь мир и ткнуть им в лицо тем, кто смеялся. А потом… Потом понял, что деньги ради денег — это скучно. Я люблю землю, Василиса. Я аграрий, а не спекулянт. Я строю фермы, элеваторы. Создаю рабочие места.

Она посмотрела на меня с интересом. Впервые без враждебности.

— А Максим сказал, что вы хотите построить здесь гольф-клуб.

— Максим идиот, — усмехнулся я. — Он сказал то, что хотел услышать сам. Ему нужны быстрые деньги. А мне нужны земли под зерновые. И мне нужны люди, которые умеют работать. Такие, как ваши родители. Я не собирался никого увольнять. Наоборот.

Она молчала. Переваривала информацию.

Лед тронулся. Я чувствовал это.

— Если вы такой честный, — произнесла она наконец, — зачем вы связались с Максимом? Вы же видели, что он скользкий тип.

— Видел. Но бизнес есть бизнес. Активы были интересные. Я не знал всей подноготной. Не знал, что он подставил отца. Это… грязно. Я такое не приемлю.

Мы въехали в город. Я сбавил скорость.

— Куда именно? К прокуратуре?

— Да. На улицу Ленина.

Я остановился у серого здания с флагом.

Василиса взялась за ручку двери, но не вышла.

— Спасибо, что подвезли. И… за честность.

Я потянулся к заднему сиденью, достал свою папку.

— Василиса, подождите.

Она обернулась.

— Возьмите, — я протянул ей папку. — Это не помощь. И не попытка купить ваше доверие. Это боеприпасы. Здесь выписки со счетов фирм-однодневок, через которые Максим выводил деньги. Мои юристы достали их через свои каналы. Это ускорит ваше расследование.

Она посмотрела на папку, потом на меня.

— Зачем вам это? Вы же теряете сделку.

— Сделку с вором я уже потерял. А вот совесть терять не хочу. Берите. Пользуйтесь.

Она медленно протянула руку. Наши пальцы соприкоснулись на кожаной обложке.

Меня словно током ударило. Легкий разряд статического электричества, но от него по коже побежали мурашки.

Она тоже это почувствовала. Я увидел, как расширились ее зрачки. Она быстро отдернула руку, прижимая папку к груди.

— Спасибо, Сергей, — сказала она тихо. Без отчества.

— Удачи, Василиса. Если что — я на связи.

Она вышла из машины. Я смотрел, как она поднимается по ступеням прокуратуры — прямая спина, уверенный шаг.

Она была великолепна.

Опасная. Умная. Красивая.

И, кажется, я начинал влюбляться.

Чертовски неуместно. Но когда это нас останавливало?

Я подождал, пока она скроется за дверью, и тронул машину.

Максим Кулагин, ты даже не представляешь, какую войну ты развязал. И теперь против тебя играют двое.

И шансов у тебя нет.

Глава 12

Домой я добралась уже в сумерках. Мой многострадальный «BMW» остался в сервисе райцентра, ожидая запчасти из области, так что пришлось воспользоваться услугами местного такси — раздолбанной «Лады», в салоне которой пахло дешевым табаком и шансоном.