Закон бумеранга. Адвокат бывшего.

Реальность вернулась мгновенно. Мне тридцать. Я адвокат. Мой отец вчера чуть не умер, а моя первая любовь планирует продать землю моих предков под поле для гольфа.

Я села, потирая затекшую шею. В доме пахло блинами. Этот запах — горячего масла, теста и ванили — был настолько родным, что захотелось разреветься. Мама. Даже когда мир рушится, она встает в шесть утра и печет блины.

На кухне было светло. Утреннее солнце, холодное и прозрачное после ночного дождя, заливало стол, покрытый клеенкой в клетку. Мама стояла у плиты, ловко переворачивая кружевной блин.

— Проснулась, дочка? — она обернулась. Глаза красные, припухшие, но движения спокойные, привычные. — Садись, пока горячие. Сметана свежая, у соседки брала.

— Доброе утро, мам.

Я села за стол, чувствуя себя неуютно в своей шелковой пижаме посреди этой простой кухни.

— Как папа?

— Спит, — вздохнула мама, ставя передо мной тарелку с горкой блинов. — Ночью просыпался, воды просил. Бледный он, Вася. Совсем сдал.

Я отодвинула тарелку.

— Мам, я не буду. Только кофе.

— Опять ты со своими диетами, — укоризненно покачала головой она, но полезла в шкафчик за банкой растворимого кофе. Другого здесь не водилось. — Вчера не ела, сегодня не ешь. В чем душа держится?

Я не стала объяснять, что дело не в диете, а в том, что кусок в горло не лезет. Я смотрела на банку с коричневым порошком и думала о бумагах, которые изучала до трех ночи.

— Мам, — начала я, делая глоток горькой бурды, которую здесь называли кофе. — Я посмотрела документы. Те, что ты мне дала.

Мама замерла с половником в руке.

— И что там?

— Там бардак, мам. Полный юридический хаос. Договоры аренды паев, которые вы подписывали с колхозом, просрочены еще два года назад. Фактически, вы сейчас пользуетесь землей на птичьих правах. Вас могут выгнать в любой момент, и по закону они будут правы.

Мама опустилась на табурет, плечи ее поникли.

— Как же так… Петр Ильич говорил… Он же собрание собирал, говорил: «Не парьтесь, мужики, бумаги — это формальность. Мы ж свои люди, я ж за вас горой». Мы и верили.

— «Свои люди», — ядовито повторила я. — Он специально это сделал. Держал вас на коротком поводке. Если бы кто-то захотел выйти из колхоза или продать пай на сторону — он бы просто ткнул носом в просроченный договор и отобрал землю. Хитрый лис.

— А теперь что? — голос мамы дрогнул. — Теперь все? Конец?

— Нет, — я сжала чашку так, что пальцы побелели. — Не все. Есть такое понятие, как фактическое вступление в права пользования. Есть свидетельские показания. Я найду зацепку. Но мне нужно поговорить с отцом.

— Не тревожь его, Вася.

— Надо, мам. Мне нужно знать детали.

Я допила кофе одним глотком, поморщилась от привкуса жженого сахара и встала.

— Пойду к нему.

В спальне родителей пахло лекарствами и старостью. Отец лежал на высоких подушках, глядя в потолок. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, виноватой.

— Ну здравствуй, столичная штучка. Чего примчалась? Сами бы разгребли.

Я села на край кровати, взяла его руку. Кожа сухая, горячая.

— Разгребли бы вы, как же. Пап, ты когда последний раз читал то, что подписываешь?

— Да чего там читать… — он отмахнулся, но я видела, как в глазах мелькнул стыд. — Петр — мужик крутой, но слово держал. Раньше.

— Раньше, — эхом отозвалась я. — А теперь Петра закрыли. А вместо него…

— Максимка, — закончил отец. Лицо его помрачнело. — Слышал я. Вернулся блудный сын. Говорят, ходит тут королем, распоряжения раздает. Опасный он стал, Васька. Не тот мальчишка, что за тобой бегал.

— В каком смысле опасный?

— Глаза у него… пустые. Как у рыбы мороженой. Ни совести там, ни души. Только жадность. Не лезь ты к ним, дочка. У них деньги, связи, охрана. А ты одна. Уезжай в свою Москву, к сыну. Мы тут сами доживем как-нибудь. Картошку посадим, куры есть…

Я сжала его ладонь крепче.

— Никуда я не уеду, пап. И доживать вы не будете. Вы будете жить. Нормально жить. Я вам это обещаю. А Максим…

Я усмехнулась, вспоминая вчерашний блеск окон в особняке на горе.

— Пусть Максим молится, чтобы я не нашла то, что ищу. Потому что если я найду на него компромат, он пожалеет, что вообще вернулся из Лондона.

Отец посмотрел на меня долго, внимательно.

— Изменилась ты, Василиса. Железная стала.

— Жизнь заставила, пап. Ладно, отдыхай. Мне пора.

— Куда ты?

— В правление. Пойду поздороваюсь с новой властью.

На улицу я вышла при полном параде. Строгий серый костюм, который стоил как годовой бюджет нашей сельской библиотеки, белая рубашка, накрахмаленная до хруста, и темные очки, скрывающие не только круги под глазами, но и выражение глаз.

Волосы я собрала в тугой узел на затылке. Никаких вольностей.

Деревня встретила меня тишиной и запахом сырости. После ночного дождя дорога превратилась в месиво, но я шла, выбирая участки посуше, стараясь не думать о том, что убиваю обувь.

Сосновка умирала. Это было видно невооруженным глазом.

Десять лет назад здесь кипела жизнь. Трактора ездили, в клубе по вечерам гремела музыка, парк был подстрижен. Теперь…

Заборы покосились, краска облупилась. Дом культуры зиял выбитыми окнами, как череп пустыми глазницами. Парк зарос бурьяном в человеческий рост. На лавочке у почты сидели два местных алкаша, провожая меня мутными взглядами.

— Эй, краля! — крикнул один, щербатый. — Дай на похмел!

Я даже не повернула голову. Прошла мимо, чеканя шаг.

— Ишь ты, гордая, — донеслось в спину. — Маркелова дочка, что ли? Глянь, расфуфырилась.

Злость начала закипать внутри медленно, как вода в чайнике. Это все — результат правления Кулагиных. Петр Ильич, может, и держал хозяйство, но последние годы явно больше воровал, чем вкладывал. А теперь еще и сынок приехал добивать.

Я дошла до центра. Здесь, у единственного работающего магазина «Продукты», была местная биржа новостей.

Мне нужна была вода. И информация.

Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о моем приходе. Внутри пахло дешевой колбасой, стиральным порошком и сплетнями.

За прилавком, как монумент советской торговле, возвышалась тетя Люба. В синем фартуке, с начесом на голове и неизменной ярко-розовой помадой на губах.

Она пересчитывала мелочь, но, увидев меня, замерла. Рот ее приоткрылся.

— Батюшки… — протянула она. — Андревна! Ты ли это?

— Здравствуйте, тетя Люба, — я сняла очки. — Давно не виделись.

— Ой, ну надо же! — она всплеснула руками, и ее необъятная грудь колыхнулась. — Богатая какая стала! Прям барыня! А мы-то думали, ты нос не покажешь после того… ну, ты поняла. Позора-то сколько было. С пузом, да из дому…

Я почувствовала, как скулы сводит от напряжения. Вот оно. Деревенское гостеприимство. Они могут забыть, как их грабили, но никогда не забудут, кто с кем спал десять лет назад.

— Воду без газа, пожалуйста, — холодно перебила я. — Две бутылки. И шоколад. Горький.

Люба поджала губы, обидевшись, что ей не дали развить тему «позора», но товар на прилавок выложила.

— С тебя триста рублей. Карты не принимаем, терминал сломался.

Я достала наличные.

— А что, тетя Люба, терминал сломался или интернет в деревне кончился?

— Да какой интернет, — махнула она рукой. — Вышку-то обещали новую поставить, да деньги, говорят, украли. Петр Ильич все обещал-обещал… А теперь вон оно как. Закрыли кормильца.

— Кормильца? — я усмехнулась. — Который у вас же эти деньги на вышку и украл?

— Ой, не скажи, Вася, — Люба понизила голос, переходя в режим «секретно». — Петр-то воровал, но меру знал. А вот сынок его… Максимка. Он вчера тут был. Заезжал.

Я замерла, убирая сдачу в кошелек.

— И что Максим?

— Брал виски. Ящик! Дорогой, зараза, пять тыщ бутылка. У меня такого отродясь не было, он специально заказывал. Веселый был, аж светился. Говорит: «Все, Любаша, скоро заживем по-новому. Снесут тут все бульдозеры, будет элитный поселок. А вы, — говорит, — в город поедете, в цивилизацию».

— В город? — переспросила я. — На что? На какие деньги люди поедут, если у них землю заберут?

— Вот и я говорю! — Люба аж перегнулась через прилавок. — А он смеется. Пьяный уже был, глаза шальные. «Отец, — говорит, — свое отжил. Старый стал, мягкий. А я, — говорит, — бизнес делать буду». Знаешь, Вася… люди шепчутся, что это он отца и сдал.

Я подняла на нее взгляд.

— Сдал?

— Ну да. Уж больно вовремя все. Только проверки начались, Максимка тут как тут. И бумаги какие-то ментам показывал, когда те приезжали. Свои же и сдали, Вася. Змеиное гнездо там у них.

Эта фраза — «Свои же и сдали» — ударила в сознание как молния.

Если Максим подставил отца, чтобы захватить власть и продать колхоз… значит, он еще хуже, чем я думала. Он не просто трус. Он чудовище.

— Спасибо за воду, тетя Люба, — сказала я, надевая очки. — И за информацию.

— Ты это… заходи, если что, — крикнула она мне вслед, уже явно придумывая, как расскажет следующему покупателю о встрече с «Андревной».

Я вышла из магазина. Солнце уже поднялось выше, припекая, но меня бил озноб.

Сдал отца. Это меняло все. Если я смогу это доказать…

Я посмотрела в сторону правления колхоза — двухэтажного кирпичного здания с флагом на крыше.

Перед крыльцом, нагло заняв два парковочных места, стоял черный «Гелендваген» Максима. Блестящий, агрессивный.

А рядом стояла еще одна машина. Тоже черная, тоже дорогая — представительский седан с московскими номерами «777». Не местная.

Сердце екнуло. Кто это? Покупатели? Те самые инвесторы, которым Максим хочет продать землю моих родителей?

Я поправила пиджак, проверила, ровно ли сидят очки.

Моя рука невольно потянулась к сумочке, где лежал диктофон. Профессиональная привычка.

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, в котором смешались запахи пыли, бензина и надвигающейся грозы.

Ну здравствуй, первая любовь.

Ты думаешь, ты здесь король, потому что папа в тюрьме, а у тебя есть джип и ящик виски?

Ты ошибаешься.

Король умер. Да здравствует королева.

И сейчас я покажу тебе, как кусаются «нищие колхозницы», когда у них есть диплом юрфака и желание восстановить справедливость.

Я решительно зашагала к правлению, и стук моих каблуков по асфальту звучал как отсчет времени до взрыва.

Глава 4

Здание правления колхоза «Заря» всегда казалось мне чем-то монументальным. В детстве я пробегала мимо него, замирая от священного трепета. Двухэтажная махина из красного кирпича, флаг на крыше, широкое крыльцо, на котором часто курил Петр Ильич, окидывая владения хозяйским взглядом. Здесь решались судьбы. Здесь выдавали зарплату и премии, здесь ругали за прогулы, здесь выписывали путевки в санаторий.

Сейчас, спустя десять лет, магия исчезла.

Я поднималась по ступеням, и каждый мой шаг отдавался глухим стуком каблуков по выщербленному бетону. Крыльцо не мели неделю. В углу валялись окурки и смятая пачка из-под дорогих сигарет — явно след нового хозяина.

Я толкнула тяжелую входную дверь. Она подалась с противным скрипом, словно жалуясь на жизнь.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и дешевым растворимым кофе — тем самым, которым я давилась утром на кухне. Но к этому букету примешивался еще один запах. Запах тревоги.

В коридоре царил хаос.

Двери кабинетов были распахнуты настежь. Люди — бухгалтер, агрономы, секретарь — бегали туда-сюда с коробками в руках. Кто-то тащил папки, кто-то скручивал провода от компьютеров.

В дальнем конце коридора надрывно гудел шредер, пережевывая чью-то отчетность.

«Заметают следы», — профессионально отметила я.

Это была не плановая эвакуация. Это было бегство. Крысы бежали с корабля, прихватив с собой всю документацию, чтобы, когда придет внешний управляющий или прокурор, предъявлять было нечего.

Я шла сквозь этот муравейник, как ледокол. Люди расступались, провожая меня удивленными взглядами. Мой серый костюм и прямая спина здесь выглядели так же неуместно, как скафандр космонавта на сельской дискотеке.

— Девушка! — раздался визгливый голос справа. — Вы к кому? Посторонним нельзя!

Из приемной выскочила девица лет двадцати. Короткая юбка, боевой раскрас, накладные ресницы, которыми можно создавать ветер. Видимо, новая секретарша. Старая, Нина Ивановна, которая знала всех жителей по имени-отчеству, такой вульгарности себе не позволяла.

Девица преградила мне путь, пытаясь изобразить шлагбаум.

— У нас обед! И вообще, Максим Петрович занят, у него важное совещание с инвесторами!

Я остановилась. Медленно сняла темные очки и посмотрела на нее поверх стекол. В суде этот взгляд обычно заставлял свидетелей заикаться.

— Я не записывалась, — спокойно произнесла я. — И обед у вас, милочка, закончится ровно тогда, когда я скажу.

— Да вы кто такая?! — взвизгнула она, но шаг назад сделала.

— У меня VIP-пропуск, — я улыбнулась одними уголками губ. — Моя фамилия Маркелова. И если ты сейчас не исчезнешь с дороги, я добавлю твое имя в список соучастников по делу о хищении архивных документов.

Слово «хищение» подействовало магически. Девица побледнела под слоем тонального крема и вжалась в стену, пропуская меня к заветной двери с табличкой «Председатель».

На стене рядом с дверью зияло светлое пятно. Прямоугольник обоев, который был ярче остальных. Раньше там висел портрет Петра Кулагина. Теперь его сняли.

Король свергнут. Да здравствует узурпатор.

Я не стала стучать. Просто нажала на ручку и толкнула дверь, входя в святая святых.

Кабинет председателя мало изменился. Все те же дубовые панели на стенах, длинный стол для совещаний буквой «Т», ковер, помнящий еще брежневские времена. Но поверх этого советского ампира наслоились атрибуты новой жизни.

На массивном столе стоял последний «Макбук», рядом валялся айфон последней модели и ключи от «Гелендвагена». Пепельница из горного хрусталя была полна окурков.

За столом, развалившись в хозяйском кресле, сидел Максим.

Он выглядел… дорого. Итальянский костюм сидел безупречно, белая рубашка оттеняла загар (солярий или Мальдивы?), на запястье поблескивали швейцарские часы, стоимость которых равнялась годовому бюджету всей Сосновки.

Но если присмотреться, лоск спадал. Глаза у Максима были красными, под ними залегли тени. Руки слегка подрагивали, когда он крутил в пальцах золотую ручку.

Он был похож на игрока, который поставил на кон все, выиграл, но теперь боится, что казино закроется до того, как он обналичит фишки.

Напротив него, в кресле для посетителей, сидел мужчина. Я видела только его широкую спину, обтянутую темным пиджаком, и коротко стриженный затылок. Он сидел неподвижно, расслабленно, словно хищник в засаде.

— …поэтому цену мы снижать не будем, — громко вещал Максим, но, увидев меня, осекся. — Какого черта?! Лена! Я же сказал никого не пускать!

Он вскочил, опираясь ладонями о столешницу. В его взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с мутным похмельем. Он меня не узнал. Для него я была просто какой-то наглой бабой в очках, ворвавшейся в кабинет.

— Лена занята, — я закрыла за собой дверь, отсекая шум коридора. — Она переосмысливает свои карьерные перспективы. А вам, Максим Петрович, я бы посоветовала не орать. Голова заболит.

Максим прищурился. Он пробежался взглядом по моей фигуре, задержался на ногах, скользнул выше. В его глазах не было узнавания, только оценка. Сальная, липкая оценка товара.

— Ты кто такая? — процедил он. — Из банка? Или журналюга? Слушай, детка, если ты насчет интервью, то прайс у меня высокий. А если ты из тех, кто услуги предлагает… — он криво усмехнулся, глядя на мужчину в кресле, ища поддержки. — То ты опоздала. У нас тут деловой разговор. Хотя, прикид ничего такой. Строгий. Люблю учительниц.

Кровь прилила к лицу, но я сдержалась.

Вот оно. Его истинное лицо. Не романтичный юноша, цитировавший Есенина под луной. А пошлый, зажравшийся циник, который видит в женщине только функцию.

Я медленно сняла очки, сложила дужки и убрала их в нагрудный карман пиджака. Затем подняла глаза и посмотрела ему прямо в зрачки.

— Здравствуй, Максим. Давно не виделись.

Тишина в кабинете стала ватной.

Максим замер. Он вглядывался в мое лицо, словно пытаясь собрать пазл из разрозненных кусочков. Я видела, как в его мозгу шестеренки скрипят, проворачивая пласты памяти десятилетней давности.

Васька. Дочка тракториста. Косички, ситцевое платье, влюбленные глаза.

И я. Василиса Маркелова. Адвокат. «Акула».

— Васька? — выдохнул он. Голос его дрогнул, дав петуха. — Маркелова?

Удивление на его лице сменилось неверием, а затем — той самой наглой ухмылкой, которой он, видимо, защищался от всего мира.

— Ну ни хрена себе… — он плюхнулся обратно в кресло, картинно разводя руками. — Явилась не запылилась. А я смотрю, лицо знакомое. Только тюнинг хороший. Губы свои или качала? А шмотки откуда? В эскорт подалась в Москве? Слышал, там деревенские девки в цене, если отмыть и приодеть.

Оскорбление повисло в воздухе, тяжелое и грязное.

Мужчина в кресле посетителя медленно повернул голову. Я мельком увидела его профиль — жесткий, волевой, с легкой щетиной. Он не улыбался. Он наблюдал.

Я не дала Максиму насладиться эффектом своих слов. Я подошла к столу вплотную, положила ладони на полированную поверхность и нависла над ним.

— Оставь свои влажные фантазии при себе, Максим. Я здесь не для того, чтобы обсуждать мою внешность или твой моральный облик. Хотя он, безусловно, заслуживает отдельной статьи в медицинском справочнике.

— А зачем же? — он откинулся на спинку, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Ностальгия замучила? Или денег пришла просить? Так у твоего папаши их нет. И земли у него больше нет. Я тут теперь хозяин.

— Я пришла забрать документы, — мой голос стал стальным. — Оригиналы договоров аренды земельных паев Маркелова Андрея Ивановича и Маркеловой Елены Петровны. Немедленно.

Максим рассмеялся. Громко, неестественно.

— Документы? Детка, ты в своем уме? Твои родители — никто. Земля переходит в уставной капитал общества, а общество банкротится. Все по закону. Твой папаша сам все подписал. А если они прощелкали сроки продления аренды — это их проблемы. У нас тут капитализм, а не богадельня.

Он схватил со стола пачку сигарет, вытряхнул одну, закурил, выпустив струю дыма мне в лицо.

— Так что вали отсюда, Вася. Вали в свою Москву, к своим папикам. И радуйся, что я полицию не вызвал за незаконное проникновение.

Я не отшатнулась от дыма. Я даже не моргнула.

— Полицию? — переспросила я, и на моих губах появилась улыбка, от которой прокуроры обычно просят перерыв. — Отличная идея, Максим. Давай вызовем. У меня как раз есть заявление готовое.

Я начала говорить, и мой голос заполнил кабинет, чеканя каждое слово, как монету.

— Статья 610 Гражданского кодекса РФ. Если срок аренды не определен, договор считается заключенным на неопределенный срок. Односторонний отказ возможен только при уведомлении за три месяца. Мои родители уведомлений не получали.

Максим фыркнул, но сигарета в его руке замерла.

— Далее, — продолжила я, повышая градус. — Статья 159 Уголовного кодекса РФ. Мошенничество, совершенное организованной группой либо в особо крупном размере. Лишение свободы на срок до десяти лет.

— Ты меня пугаешь? — скривился он, но в глазах мелькнул страх.

— Я тебя информирую, — отрезала я. — Я видела документы, Максим. Я знаю про фирмы-однодневки, на которые выводились деньги колхоза последние полгода. Я знаю про поддельные подписи твоего отца на платежках, пока он лежал в больнице в апреле. Экспертиза почерка докажет это за два дня.

Лицо Максима пошло красными пятнами.

— Ты… ты блефуешь. Откуда ты…

— А еще, — я наклонилась ближе, понизив голос до шепота, — вся деревня слышала, как ты вчера в магазине хвастался, что «сдал отца». Твои слова при свидетелях — это не просто пьяный треп. Это явка с повинной, Максим. Ты утопил собственного отца, чтобы прикрыть свою задницу. И ты думаешь, я позволю тебе отобрать у моих родителей единственное, что у них осталось, чтобы покрыть твои карточные долги?

Он молчал. Сигарета дотлела до фильтра, обжигая пальцы, но он этого не замечал. Его напускная бравада рассыпалась, как карточный домик. Передо мной сидел не хозяин жизни, а напуганный мальчишка, которого поймали с поличным.

— Я тебя уничтожу, — прошипел он наконец, но это прозвучало жалко. — Ты никто. У меня адвокаты…

— У тебя нет адвокатов, — перебила я. — Те, кто был, разбегутся, как только узнают, что делом занялась я. Моя фамилия Маркелова. Загугли на досуге, сколько дел я проиграла за последние пять лет. Спойлер: ноль.

В этот момент стул посетителя скрипнул.

Мужчина, который все это время молчал, медленно поднялся.

Он был высоким. На голову выше Максима. Широкие плечи, идеально сидящий темно-серый костюм, никакого галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута.

Его лицо было спокойным, почти каменным, но в серых глазах плясали искры интереса.

— Браво, — произнес он. Голос у него был низкий, глубокий, с легкой хрипотцой.

Он обошел стол и встал между мной и Максимом, словно рефери на ринге.

— Максим Петрович, — обратился он к хозяину кабинета, не глядя на него. — Вы не предупреждали, что у вас есть такие… компетентные оппоненты. Вы говорили, что имеете дело с неграмотными пенсионерами.

Максим вжался в кресло.

— Сергей Владимирович, это… это просто бывшая. Она истеричка. Не слушайте ее. Мы все решим. Земля чистая, я гарантирую.

Мужчина — Сергей Владимирович — проигнорировал его лепет. Он повернулся ко мне и протянул руку. Ладонь у него была широкая, сухая, сильная.

— Сергей Трифонов. Частный инвестор. Представитель агрохолдинга «Вектор». Я так понимаю, вы представляете интересы дольщиков?

Я посмотрела на его руку.

Инвестор. Тот самый, чья машина стояла у крыльца. Тот, кто собирался купить руины колхоза у Максима.

Для меня он был врагом. Соучастником. Рейдером, который приехал делить шкуру еще не убитого медведя.

Я не подала руки. Я лишь чуть вздернула подбородок, глядя ему в глаза.

— Я не представляю интересы, — холодно ответила я. — Я представляю закон. И я не советую вам, господин Трифонов, заключать сделки с этим человеком.

— Почему же? — он чуть склонил голову, и в уголках его глаз собрались морщинки. Он не обиделся на мой демарш с рукопожатием. Наоборот, он выглядел… заинтригованным.

— Потому что объект сделки — краденый, — отчеканила я. — А продавец — мошенник, который через неделю будет давать показания следователю. Если вы подпишете договор сейчас, вы купите не землю под гольф-клуб, а уголовное дело по статье о скупке имущества, добытого преступным путем. Вам нужна такая репутация?

Сергей усмехнулся.

— Вы очень убедительны. И очень… категоричны.

— Я профессионал. В отличие от вашего партнера.

Я перевела взгляд на Максима. Он сидел бледный, потный, переводя взгляд с меня на Сергея. Он понимал, что прямо сейчас у него из-под носа уплывают миллионы, на которые он рассчитывал.

— Документы, Максим, — напомнила я. — У тебя сутки. Если завтра оригиналов не будет у моих родителей, я подаю заявление в прокуратуру о препятствии осуществлению правосудия и сокрытии улик. Время пошло.

Я развернулась на каблуках, чувствуя спиной два взгляда. Один — полный ненависти и страха. И второй — оценивающий, внимательный, тяжелый.

Я вышла из кабинета и с силой хлопнула дверью. Грохот разнесся по коридору, заставив секретаршу Лену подпрыгнуть на стуле.

Ручка на столе Максима, наверное, покатилась по полировке.

Выйдя на крыльцо, я вдохнула полной грудью. Руки немного дрожали — адреналин выходил.

Первый раунд остался за мной. Я напугала Максима.

Но теперь в игре появилась новая фигура. Сергей Трифонов. И что-то мне подсказывало, что с ним справиться будет гораздо сложнее, чем с пьяным мажором. У этого инвестора был слишком умный взгляд. И слишком спокойная сила, от которой у меня — у «железной леди» — почему-то пробежал холодок по спине.

— Ничего, — прошептала я себе под нос, надевая очки и спускаясь к своей машине. — И не таких ломали.

Начиналась война. И я только что сделала первый выстрел.

Глава 5(Сергей)