Красная чума

— По чему?

— Бумага грубая. И штамп фабрики на сгибе. Довоенная немецкая упаковка делалась иначе.

Вера оглядела стол. На нём стоял пустой стакан в металлическом подстаканнике, рядом — карандашный огрызок, коробок спичек и открытая жестяная банка с засохшим серым налётом по краю. На подоконнике — две пустые ампулы.

Нина появилась в дверях, оставив дрезину так, чтобы видеть её через щель между столбами навеса.

— Ящик у платформы видели?

— Нет.

— Не трогайте ничего, я сначала посмотрю.

Она надела резиновые перчатки, достала из сумки пинцет и маленький флакон. Возле платформы действительно стоял открытый медицинский ящик с выцветшей красной маркировкой. Внутри лежали пустые бутылки из тёмного стекла, свёрнутые бумажные бахилы, две пары использованных перчаток, рулон марли в промасленной обёртке и металлическая миска, покрытая тонким льдом.

На её дне застыла вода с мутным осадком.

Нина взяла один флакон, понюхала осторожно, не поднося к лицу.

— Хлорсодержащий раствор. Или близкий состав.

— Свежий? — спросила Вера.

— Не вчерашний. Но и не с весны. На холоде запах держится дольше.

Она посветила на порог вагона. Белые полосы шли поперёк ступеней и вдоль нижней кромки двери. На металле местами были бурые пятна.

— Кровь? — спросила Вера.

Нина достала ватный тампон, смочила его из флакона, осторожно коснулась края одного пятна. Подождала.

— Не скажу без проверки. Может быть кровь. Может ржавчина с грязью. Но здесь работали с карантином.

— Чем именно болели люди? — спросила Вера.

Нина подняла на неё взгляд.

— По этим следам не скажу.

— Сколько их было?

— Не знаю. Больше одного.

Климов стоял у вагона, не касаясь двери. Он осматривал замок через узкую полоску света.

— Пломба советская, — сказал он. — Бумажная, свежая. Номер поставлен чернилами.

— Прочитайте, — попросила Вера.

Он не стал отрывать бирку. Наклонился.

— «М-4. Изолированное перемещение. Не вскрывать без сопровождающего». Подпись неразборчива.

— Дата?

— Нет даты.

— Есть номер?

— Есть. Пять цифр. Последняя — шесть.

Вера подошла на шаг ближе.

— Покажите.

Климов пропустил её к ступеньке, но поднял ладонь.

— Не касайтесь.

Вера увидела промокшую бумажную бирку, закреплённую тонкой проволокой на дужке замка. Чернила расплылись, однако номер читался: 31846. Под ним — косая черта и маленькая буква «м», вероятно отметка участка. Это не было «42 / 6». Не было даже полным совпадением с карточкой. Просто шесть в конце.

Она отступила.

— Это ничего не доказывает.

— Наконец-то, — тихо сказал Климов.

— Я это и сказала.

Внутри вагона что-то ударилось о стену.

Один раз.

Удар был не сильный, но ясный. Затем послышался затяжной кашель, приглушённый досками и железом. Кашель перешёл в сиплое дыхание.

Нина уже стояла рядом с Климовым.

— Отойдите от двери, — сказала она.

— Не открываем, — ответил он.

— Я не просила открыть.

Изнутри донёсся новый звук: по полу медленно протащили что-то тяжёлое. Потом звякнула цепь.

Вера почувствовала, как пальцы сами сжались на ремне фонаря. Кашель был человеческим. В нём не было ничего сверхъестественного, ничего неестественного вообще. Только болезнь, холод и отсутствие воды.

— Там человек, — сказала она.

— Возможно, — сказал Климов.

— Он может быть ранен.

— Возможно.

— Он может умереть.

— Возможно.

Вера посмотрела на него.

— Мы не можем оставить его без проверки.

— Мы не открываем дверь, если не знаем, что за ней.

— Мы и так не знаем.

— Поэтому не открываем.

Он говорил тихо, не повышая голоса. Вера знала этот тон. Не приказ ради приказа. Решение, за которое он уже взял ответственность.

Нина присела у нижней щели двери, не приближая лица. Поднесла к ней кусок чистой ткани, потом отступила.

— Запаха разложения нет. Есть хлорка, сырость, пот. Может быть кровь. Снаружи ничего не скажу.

— Через щель можно дать воду, — сказала Вера.

— Можно, — ответила Нина. — И получить руку с кровью на горлышке. Или слюну. Или ничего. Нужны перчатки, длинная посуда и чтобы никто не стоял напротив щели.

Климов подумал секунду.

— Подготовьте. Но дверь не открывать.

Нина вернулась к сумке. Вера видела, как быстро и спокойно она работает: достаёт резиновые перчатки, длинную металлическую кружку, флягу, бинт. Ни одного лишнего движения.

Климов обошёл вагон с другой стороны. Там, под окном, он остановился и наклонился. Вера последовала взглядом.

На стенке вагона был закреплён металлический карман для накладной. Крышка висела открытой. Внутри темнел край бумаги.

— Не трогать, — сказала Нина из-за спины.

— Вижу, — ответил Климов.

Он достал из кармана складной нож, подцепил бумагу за угол, не касаясь пальцами, и вытащил. Лист был мокрый, но не разваливался. На нём виднелись строки, печати и два вида чернил: старые фиолетовые и новые чёрные.

— Эстер.

Она вышла из здания, держа в руках тонкую папку, которую успела найти в шкафу.

— Сначала это, — сказала Вера. — Потом бумаги внутри.

Эстер взяла накладную пинцетом. Фонарь Климова осветил строчки.

— Бланк поздний, советский. Но номерная сетка немецкая, переделанная. — Она читала медленно. — «Единица перемещения… участок М-4… приём по особому учёту…» Дальше залито.

— Номер?

— Тут не номер вагона. Здесь номер позиции. — Эстер перевернула лист. — Вот. «6». Рядом знак, похожий на стрелку в две стороны.

Вера наклонилась.

— Это факт или вывод?

— Цифра шесть — факт. Стрелка — факт. Что она означает — вывод. Но внизу есть сокращение: «разв.» Возможно, «разветвление». Возможно, «развёрстка». Бумага повреждена.

Из вагона снова донёсся кашель. На этот раз короче. Потом что-то тяжело упало.

Нина подошла к двери, встав сбоку.

— Вода, — громко сказала она. — Слышите? Я ставлю воду у щели. Не трогайте руками, пока не скажу.

Ответа не было.

Она поставила кружку на доску ступеньки, придвинула к щели рукоятью лома. Внутри несколько секунд ничего не происходило. Затем кто-то задел кружку. Металл тихо звякнул.

Нина отступила.

— Взяли.

— Вы слышали голос? — спросила Вера.

— Нет.

— Может, не может говорить, — сказала Эстер.

— Может, — ответила Нина. — Ещё много чего может.

Она смотрела на щель двери так, словно ждала оттуда движения в любую секунду.

Климов повернулся к кирпичному зданию.

— Что нашли?

Эстер подняла папку.

— Маршрутные карточки. Несколько. Старые немецкие формуляры, советские вложения. Здесь есть записи о приёме и выводе из состава.

— Идём внутрь, — сказал Климов. — По одному. Вера — работаете с Эстер. Я держу дверь. Нина — вагон и дрезина.

— Я не оставлю вагон без наблюдения, — сказала Нина.

— Не оставляйте. Но связь слушайте.

В комнате стало тесно от четырёх людей, мокрой одежды и света двух фонарей. Климов встал у входа, так чтобы видеть и платформу, и лесной край. Нина осталась на пороге, половиной корпуса наружу.

Эстер разложила бумаги на столе поверх старой карты. Вера надела тонкие перчатки. Бумага была холодной, влажной по краям. Кто-то складывал её торопливо: карточки не лежали в порядке, их перетянули бечёвкой, потом бросили в железный ящик шкафа.

На первой стояла немецкая печать: «Eingang». Приём. Ниже — поздняя советская приписка карандашом: «Принято. Особый учёт».

На второй — «Übergeben». Передано.

На третьей — «Aus Verband herausgeführt». Выведено из состава.

Фамилий нигде не было. Только номера, даты, короткие обозначения, отметки о количестве мест, ящиков, единиц и направлениях.

Вера почувствовала, как холод от бумаги поднимается по пальцам.

— Они учитывали людей так же? — спросила она.

Эстер перевела взгляд на одну из колонок.

— Не могу утверждать, что это люди. Здесь употреблено слово Einheit. Единица. В одном случае рядом стоит Wagen — вагон. В другом — Stück. Штука. В третьем — только цифра.

— Санитарные ведомости так пишут?

Нина не обернулась от двери.

— Если речь о вещах — да. Если о пациентах — обычно есть имена, диагнозы, номера истории. Но закрытые перевозки могли вести иначе.

— «Могли» — не «вели», — сказала Вера.

— Именно.

Эстер вытащила из середины пачки маленькую карточку, плотную, с оторванным нижним углом. На ней стояла знакомая печать Waldhaus. Не такая чёткая, как на найденных раньше документах, но та же форма круга, та же немецкая надпись по краю.

Вера перестала дышать на секунду, потом взяла себя в руки.

— Покажите.

Эстер не отдала карточку, а положила её под фонарь.

В верхней строке было напечатано: «Sonderführung». Особое направление.

Ниже — карандашом, поверх старой машинописи:

«42 / 6».

Под цифрами стояло: «Eingang M-4».

Эстер прочла вслух:

— Прибытие на М-4.

У Веры пересохло во рту.

— Дальше.

Эстер медленно провела пальцем в перчатке по строке.

— «Geteilt». Разделено.

— Что именно?

— Не сказано.

— Есть направления?

— Есть две отметки. Одна старая, немецкая. Другая — советская, позже. — Эстер наклонилась ниже. — «Übergabe in zwei Richtungen». Передача в два направления.

Вера посмотрела на карточку так, будто от долгого взгляда могли проявиться недостающие слова.

— Людей разделили?

— Здесь не сказано, что разделили людей, — ответила Эстер. — Могли разделить груз, вагон, документы или состав.

— Но шестой вагон больше не идёт одной линией.

Эстер подняла глаза.

— Да. Это доказано.

Климов обернулся от входа.

— Достаточно?

— Нет, — сказала Вера.

— Для вывода?

— Для вывода — нет. Для того, чтобы забрать документы, — да.

Она достала блокнот и быстро записала:

«42/6 — М-4. Разделение. Направления два. Конечные точки не указаны».

Потом подумала, добавила ниже:

«Связь с эш. 42 — вероятная. Не утверждать».

Карандаш оставил на бумаге слишком сильную линию. Она ослабила нажим.

Эстер перебирала карточки дальше.

— Здесь есть система. Смотрите.

Она разложила три листа рядом. На одном — Waldhaus. На втором — «17-4», от руки. На третьем — М-4. Формы отличались: немецкий бланк, советская вклейка, повторно использованная карточка с вычеркнутым заголовком. Но в левом верхнем углу каждого листа стоял один и тот же маленький знак: чёрный квадрат, пересечённый короткой диагональю.

— Этот знак видели в кабельном помещении, — сказала Вера.

— Да. И на карточке оттуда. Он не относится к железнодорожной службе в обычном смысле. На стандартных грузовых формулярах его нет.

— Что он означает?

— Пока не знаю.

— Но это одна система?

Эстер помедлила.

— Одна система учёта. Не обязательно одна организация. Но карточки связаны друг с другом последовательно.

Климов кивнул.

— Вот это уже полезно.

— Ещё здесь, — сказала Эстер.

Она вытянула длинный узкий лист, сложенный вчетверо. Бумага была плотнее остальных, с немецким заголовком, по которому прошлись советским штампом.

— «Trennung bei Übergabe». Разделение при передаче. И дальше таблица.

Вера приблизила фонарь.

В первой колонке стояло: «Hauptlinie» — главная линия.

Во второй: «Nordwestlicher Abgang» — северо-западный отход.

Рядом были условные знаки: круг для главной линии и треугольник, перечёркнутый короткой чертой, для второго направления. Внизу, уже советским карандашом, было написано: «Сев. лин. Н-2. Проверка по отдельному допуску».

— Н-2, — прочла Вера.

— Похоже на код участка, — сказала Эстер. — Не название станции.

— На Wegkarte есть?

Эстер развернула карту, сравнила.

— Есть знак. Не подпись. Вот здесь, северо-западнее. После М-4 линия уходит от рельса к… — Она нахмурилась. — Тут не железная дорога. Или обозначение стёрто. Может быть узкоколейка. Может быть лесная дорога. Карта составлена для передачи, а не для движения поезда.

— Значит, от М-4 уходили не только по рельсам, — сказала Вера.

— Вероятно.

— Факт или предположение?

— Предположение. Факт — два направления есть. Одно помечено как главная линия. Второе — как северо-западный отход. Там же есть Н-2.

За дверью что-то щёлкнуло.

Климов мгновенно повернулся. Вера увидела, как его рука легла на оружие.

Нина подняла ладонь.

— Радио.

Из ящика у дрезины донёсся шорох. Затем треск, короткий, сухой, будто по проводу провели ножом. Нина надела наушники, подкрутила регулятор.

Голос прорвался на несколько слов, слабый и разорванный помехами.

— …М-4… не держать… передача… отменена…

Связь оборвалась.

Нина не пошевелилась.

— Повторите, — сказала она в микрофон.

Ответа не было. Только треск и далёкий монотонный гул, который мог быть ветром в проводах, а мог — работой чужого передатчика.

— Это тот же голос? — спросила Вера.

— Не уверена. Слишком мало.

— Направление?

— По радио не определю.

Климов вышел на платформу, посмотрел в лес. Серость между деревьями уже светлела. Ночь уходила быстро, оставляя на снегу ровный мёртвый блеск.

Вера собрала карточки в папку.

— Нужно найти второй лист. Здесь есть ссылка на приложение.

— Где?

— Внизу. «См. схему разделения». Схемы нет.

— Значит, её забрали, — сказал Климов.

— Или она в вагоне.

— Или в печке. Или в лесу. Или никогда здесь не лежала.

— В этой папке карточки сложены не по порядку. Кто-то работал с ними недавно.

— Согласен.

— Тогда он мог оставить схему.

— Мог.

Вера посмотрела на него.

— Мы не можем уйти, не проверив здание полностью.

— Проверяем. Две минуты.

— Две минуты не хватит.

— Рассвет не ждёт, пока мы дочитаем.

Он сказал это спокойно, но в голосе появилась усталость, которой раньше не было. Вера знала: Климов считал не бумаги. Он считал открытые окна, следы в снегу, неясный свет впереди, дрезину с повреждённой тягой и вагон, за дверью которого сидел или лежал неизвестный человек.

— Тогда берём то, что есть, — сказала она.

Климов кивнул.

— Эстер, шкаф. Вера, стол и печка. Нина, снаружи.

Они работали быстро.

В ящиках стола Вера нашла пачку пустых бланков, старую печать без подушки, два карандаша, список расхода керосина за неизвестный месяц и свёрток с металлическими пломбами. На некоторых пломбах была выбита буква «М», на других — цифра «4». В нижнем ящике лежали использованные бумажные повязки для лица, свёрнутые в комок. Вера не тронула их.

В печке была холодная зола, сверху — два обгоревших листа. Она подцепила их пинцетом. Один рассыпался сразу. На другом сохранился край машинописной строки: «…допускать раздельно…» Ни подписи, ни даты.

— Покажите, — сказала Эстер.

Она посмотрела на обгоревший край.

— Немецкий текст. «По прибытии не допускать совместного размещения». Дальше нет.

— Людей?

— Не сказано. Есть существительное во множественном числе, но оно сгорело.

— Значит, не записывайте как людей, — сказала Вера.

— Я и не собиралась.

В шкафу Эстер нашла жестяную коробку с карточками, на которых были только отметки времени. Прибыл. Передан. Ожидание. Выведен. Возврат. Каждая карточка имела номер, но не название груза.

— Это не санитарная ведомость, — сказала она. — Это учёт движения через пункт.

— Людей и вагонов одинаково?

— Здесь это сделано так, что разницы не видно.

Вера смотрела на ровные графы. Чернила, печати, подписи. Кто-то ставил эти отметки, пока снаружи гудели провода и мокрый снег ложился на рельсы. Кто-то знал, куда отправлялась каждая «единица». И всё же на бумаге оставались только цифры, направления и сухие слова: принято, передано, разделено.

Снаружи раздались два коротких удара по рельсу.

Один.

Пауза.

Второй.

Климов застыл у двери.

Нина не вошла. Её голос прозвучал с платформы низко и резко:

— Лес. С северной стороны.

— Сколько? — спросил Климов.

— Не вижу.

Вера подошла к краю двери. Между стволами на дальнем краю вырубки на секунду мелькнул свет. Фонарь был прикрыт рукой или заслонкой: узкая жёлтая полоска, потом темнота.

— Дрезина? — спросил Климов.

— На месте.

— Вагон?

Нина повернула голову к товарному вагону.

Изнутри больше не кашляли.

— Тихо, — ответила она.

Климов быстро оценил платформу.

— Собираемся. Дрезина — сейчас.

— Второй лист, — сказала Вера.

— Нет.

— Он может быть в тележке.

— Нет.

— Иван Петрович.

— Лейтенант, мы уже видны. Нам не нужно выяснять, кто идёт сюда, стоя под лампой.

Вера хотела возразить. Она видела перед собой папку, карточку «42 / 6», стрелку в две стороны, Н-2. Видела отсутствие схемы. Отсутствие было почти таким же важным, как найденные строки. Но за лесом снова мигнул огонь, и она поняла, что Климов прав не потому, что не ценил документы. Он ценил время, которого у них оставалось мало.

— Берём папку, накладную и карточки, — сказала она. — Остальное не трогаем.

— Уже взяли.

Эстер завернула бумаги в вощёную ткань и убрала в сумку. Вера задержалась у стола на долю секунды, затем сняла с гвоздя маленькую схему лесной линии. Она была почти бесполезна: половина условных знаков выцвела, края оторвались. Но в верхнем углу карандашом был выведен тот же перечёркнутый треугольник, что на документе о разделении. От него шла тонкая линия к пометке «N-2».

— Это берём, — сказала она.

Климов взглянул.

— Берите.

Они вышли.

Нина уже сидела на дрезине у тормоза. На брезенте лежал её открытый медицинский набор. Она закрыла его одним движением, закрепила ремень.

— Вагон? — спросила Вера.

Нина посмотрела туда.

У щели под дверью стояла пустая металлическая кружка. Кто-то вернул её наружу или случайно вытолкнул ногой. Вода была выпита не до конца. На боковой стенке кружки темнел след пальцев.

— Не трогать, — сказала Нина.

Вера остановилась.

Изнутри вагона послышался тихий скрежет. Потом три слабых удара, не похожих на те, что раздались в складе на Разъезде 17. Здесь стучали по железу медленно, с промежутками, в которых слышалось тяжёлое дыхание.

Климов не обернулся.

— На дрезину.

— Там человек, — сказала Вера.

— Я знаю.

— Он заперт.

— Я знаю.

— Его могли оставить здесь те, кто идёт из леса.

— Или те, кто ждёт, чтобы мы открыли.

Вера поднялась на подножку. Нина сразу подала ей чистую тряпицу.

— Руки.

Вера вытерла перчатки, сняла их, бросила в отдельный пакет.

Климов занял место у привода. Эстер села рядом с Верой, прижав к груди сумку с документами. Никто не говорил.

— Куда? — спросила Нина.

Климов посмотрел на Wegkarte, потом на схему, которую Вера держала поверх коленей.

— Главная линия — назад и восточнее. Там нас будут ждать или найдут след.

— Северо-западный отход? — спросила Эстер.

— По карте он начинается за тупиком. Путь для дрезины там есть?

Эстер снова развернула лист.

— До поворотного съезда — есть. Дальше обозначение меняется. Возможно, рельсы заканчиваются.

— Возможно — не годится, — сказал Климов.

— Но это единственное направление, которое совпадает с Н-2.

Вера посмотрела на серые линии, на две стрелки, на пустое пространство северо-западнее М-4. На обычной карте там был лес. На Wegkarte — техническая помета, обрывок линии и цифра, написанная чужой рукой.

— Что доказано? — спросил Климов.

Эстер ответила сразу:

— Что через М-4 проводили разделение на два направления. Что одно направление отмечено как северо-западное. Что Н-2 связано с этим направлением на двух документах. Что путь туда хотя бы частично существовал.

— Хорошо. Идём до поворотного съезда. Если рельс плохой — бросаем дрезину и решаем на месте.

— Не назад? — спросила Нина.

— Не назад.

Климов взялся за рычаг.

В этот раз дрезина тронулась тяжело. Колёса проскользнули на мокром рельсе, фланец под днищем коротко царапнул металл. Нина держала тормоз наготове. Под навесом осталась погасшая лампа, кирпичное здание с открытой дверью и зелёный вагон с новой пломбой.

Когда они проезжали мимо него, изнутри снова раздался удар.

Вера не повернула головы.

Она смотрела в блокнот, на свежую запись, сделанную торопливой рукой: «42/6 — М-4. Разделение. Направления два». Ниже лежала тонкая копия схемы, где одна линия возвращалась к основной железной дороге, к известным названиям, журналам и станционным часам. Другая уходила на северо-запад, в белеющий между елями лес, и обрывалась там, где на привычных картах начиналось пустое место.

Глава 14

К рассвету холод перестал быть погодой. Он лежал на рельсах тусклым серым налётом, забился в стыки шпал, прихватил железные поручни дрезины и деревянные накладки на её приводной раме. От него ремни становились жёсткими, пальцы в перчатках слушались плохо, а каждый звук отрывался от лесной тишины с неприятной ясностью: сухой треск ветки, щелчок затвора, тяжёлый выдох в шерстяной шарф.

Вера стояла у переднего борта, держась за потемневшее дерево. Небо над лесом медленно меняло цвет, но самого света ещё не было. На востоке, за чёрными соснами, серость становилась прозрачнее; внизу, у насыпи, лежал жидкий туман, и шпалы то пропадали в нём, то выступали снова.

Дрезина шла медленно. Иван Петрович работал ручным рычагом осторожно, короткими, ровными качками, не позволяя ей разогнаться на мокром рельсе. Нина сидела у тормозного рычага, прижав к коленям аптечку и связную катушку. Карабин лежал у неё поперёк бёдер. Она не спала, хотя веки потемнели, а лицо стало почти бескровным. При каждом третьем движении приводной рамы снизу доносился сухой металлический скрежет: повреждённый фланец заднего колеса снова задевал тормозную тягу.

Эстер стояла за Верой, между ящиками с отобранными бумагами. На ней был чужой ватник, взятый ещё в М-4, широкий в плечах и короткий в рукавах. Она держала руки в карманах и смотрела не вперёд, а вправо, в тёмную полосу между соснами.

— Следы опять есть, — сказала она.

Вера обернулась.

Эстер кивнула за борт. Вначале Вера увидела только неровную тень вдоль насыпи. Потом различила две параллельные борозды. Они шли ниже полотна, по краю леса, то приближаясь к рельсам, то уходя к сухим прогалинам. Снег между ними почти не был сбит.

— Сани, — сказал Климов, не оборачиваясь.

— Или тележка на полозьях, — добавила Нина. — Тянули вручную. Лошадь оставила бы глубже.

Климов остановил ход привода. Дрезина прокатилась по инерции, и он удержал рычаг, чтобы тот не ударил обратно. Нина поджала тормоз. Колёса тихо скрипнули по мокрому металлу.

— Свежие? — спросила Вера.

— Снег лёг после полуночи, — сказал Климов. — Следам часов шесть. Может, восемь. Не больше.

Колея не выглядела случайной. Она повторяла железную ветку, а там, где насыпь уходила в низину, сворачивала по сухому гребню и затем возвращалась к полотну. Тот, кто тащил груз, знал дорогу. Он знал, где не провалятся полозья, где не придётся рубить кусты и где лес прикроет движение от пути.

Вера достала блокнот. Чернила в авторучке на морозе густели, и слова выходили с пропусками. Она записала время, направление, характер следов, примерную давность. Последняя строка получилась неровной: «Маршрут используется».

— Не при каждом кусте, Вера Андреевна, — сказал Климов.

— Это не куст.

— Вижу.

— Это не частная тропа. И не лесорубы.

— Вижу и это.

— Тогда нам надо—

— Нам надо доехать до конца ветки, пока есть темнота, — перебил он. — Потом решать.

Он снова взялся за рычаг. Приводная рама вздрогнула, дрезина поползла дальше. Климов работал плечами, не сбивая темпа. На ремнях его шинели уже проступили тёмные полосы от мокрого железа. Нина держала ладонь на тормозном рычаге. Вера слышала, как под настилом снова чиркнул фланец.

— Идёт хуже? — спросила Нина.

— Идёт.

— Подтянуть можно?

— Можно. Не здесь.

— До тупика?

Климов помолчал, вслушиваясь в скрежет.

— Если рельс не поведёт, дотянем.

Эстер достала из внутреннего кармана сложенный лист, защищённый вощёной бумагой. Это была копия схемы, снятая с Wegkarte в М-4: грубая немецкая дорожная карта с линиями путей, просеками, складами и условными знаками. Подписи на ней местами выцвели, но Эстер успела перенести главное в свой блокнот.

— Здесь, — сказала она, придерживая лист ладонью от ветра. — Если стрелка впереди та, что мы ищем, ветка идёт к северному отходу.

Вера посмотрела через её плечо. От основной линии отходила тонкая черта, затем упиралась в прямоугольник. От прямоугольника на северо-запад тянулся пунктир. Рядом стояло: N-2. Ниже, мелко, почти стёрто: Sonderzugang.