Красная чума

Ниже, немецким машинописным шрифтом:

Sonderführung. Wagen 6. Hauptfahrplan nicht anwenden.

На левом поле красным карандашом было выведено: 42 / 6.

Внизу стояла строчка, частично перечёркнутая синими чернилами:

Übergabe nach M-4.

А под ней — поздняя советская приписка, сделанная тем же фиолетовым карандашом, что и на схеме:

«Передача отдельно. Журнал общий не вести».

Вера смотрела на цифры, пока они не перестали быть просто знаками. Шестой вагон. Отдельно. Основной график не применять. Сорок два. То, что она уже видела в Sonderbuch, повторялось здесь — в другом месте, на другой бумаге, в другой системе. Нить не становилась прямой; она всё ещё уходила в темноту. Но теперь на ней были узлы, поставленные не её памятью и не чужими словами.

— Переведите полностью, — сказала она.

Голос у неё прозвучал ровно. Это было важно.

Эстер наклонилась над карточкой.

— «Путевая карточка семнадцать-четыре». Затем: «Особое ведение. Вагон шесть. Основной график не применять». Красное «сорок два дробь шесть» может быть номером связки документов, номером состава и вагона или поздней сверкой. Здесь нет пояснения.

— «Übergabe nach M-4»?

— «Передача в М-4» или «передача после М-4» — грамматика допускает оба оттенка, но по формулировке скорее первое: передать на участок М-4. M-4 — не название станции. Это служебное обозначение. Переход, сектор, временный пункт. На обычной железнодорожной карте его не будет.

— Дата? — спросил Климов.

Эстер перевернула карточку.

На обороте были две колонки: время прибытия и время передачи. Первую строку заливало пятно, вторую пересекала тонкая полоска бумаги, приклеенная поверх текста. Клей высох и пожелтел.

— Не трогать, — сказала Нина.

Эстер кивнула.

— Здесь что-то было закрыто намеренно.

Вера почувствовала знакомое раздражение, холодное и ясное. Чужие руки годами заклеивали, вымарывали, переносили записи из книги в карточку, из карточки в тайник, а потом ждали, что от фактов останется только пыль. Ей хотелось сорвать полоску, прочитать всё разом, даже если под ней окажется пустота.

Но Нина уже смотрела на неё.

— Не сейчас, — сказала Вера.

— Правильно, — отозвалась Нина.

Климов присел у двери, оставив им угол обзора на проход.

— Что здесь доказано? Без надежды, Соколова.

Вера подняла глаза. Он спрашивал не для того, чтобы осадить её. Он требовал того, что требовала бы она сама от любого доклада.

Эстер ответила первой.

— Доказано: связка «сорок два дробь шесть» учтена в помещении семнадцать-четыре. Доказано: для вагона номер шесть предписан отдельный порядок, без основного графика. Доказано: после Разъезда семнадцать назначена передача к М-4.

— И?

— Не доказано, что речь именно об эшелоне номер сорок два, который ищет Вера. Номер может относиться к делу, к партии, к другому составу. Не доказано, что в вагоне находился конкретный человек. Не доказано, когда передача состоялась: дата закрыта.

Вера кивнула.

— Запишите так.

Эстер посмотрела на неё.

— Я запишу.

— Нет. Я сама.

Нина протянула ей блокнот, который Вера оставила у неё в сумке, когда осматривали ключ. Вера взяла карандаш. Рука дрогнула только на первой цифре, и она поставила её заново, рядом, аккуратнее.

42 / 6.

17-4.

M-4.

Она переписала немецкую строку, отметила расположение карточки, состояние бумаги, наличие марли. Затем сделала ещё одну запись: «Связь с эшелоном 42 — вероятная. Не утверждать».

От этого стало легче. Не потому, что надежда исчезла. Потому что она снова получила границы.

Нина вернулась к радиостанции, которую поставила на край стола. В наушниках шипело. Она слушала несколько секунд, затем резко подняла голову.

— Тише.

Климов уже был у неё.

— Что?

— Короткий импульс. Не радио. Похоже на проводную линию.

Она сняла наушники, повернулась к ручному телефону и подняла трубку. Из неё едва слышно простучало: два коротких щелчка, пауза, один длинный. Потом всё стихло.

Эстер побледнела.

— Это код?

— Может быть вызов, — сказала Нина. — Может быть проверка линии. Может быть просто контакт где-то коротит от сырости.

— Два коротких, один длинный, — повторила Вера. — Это совпадает с ударом по рельсу?

— Не знаю, — ответила Нина. — По рельсу был один. Здесь другая линия.

Климов посмотрел на распределительный щит.

— Нас слышат?

— Через этот телефон? Нет. Чтобы отвечать, надо крутить индуктор. Я его не трогала. По радиостанции тоже молчим.

Из-за склада донёсся скрип.

Не громкий. Дерево медленно провело по дереву, и звук оборвался.

Все повернули головы к двери.

Потом пришёл кашель. Тот же, что был за внутренней дверью, но теперь Вера не могла определить, откуда он прозвучал: от склада, из-под рампы или из леса за насыпью. Человек кашлянул глухо, сдавленно. После кашля кто-то быстро задел металлом о кирпич.

Климов погасил фонарь.

— Выйти. Сейчас.

— Карточки, — сказала Вера.

— Берите только эту и план. Остальное остаётся.

— Здесь могут быть ещё—

— Могут. Но я не оставлю вас в коробке с одним выходом, пока кто-то ходит вокруг.

Вера схватила вощёную бумагу с карточкой, не касаясь её пальцами, и убрала в папку. Эстер забрала план. Нина подняла радиостанцию, аптечку и флакон с марлей.

Климов открыл дверь медленно, просунул наружу ствол пистолета, выглянул. Снег падал всё так же. Проход между пристроем и насыпью был пуст.

— По одному не выскакивать, — сказал он. — Нина, за мной. Вера, Эстер — сразу за ней. Держаться стены.

Они вышли.

У путевого шкафа Вера заметила мокрую полосу на снегу. Сначала решила, что это стекавшая с крыши вода. Но полоса прерывалась каплями, вела от рампы к боковой ветви и исчезала там, где шпалы уходили в темноту.

Нина увидела её почти одновременно.

— Стойте.

Она посветила вниз.

Капли были тёмными, не чёрными от угля. Одна легла на белый снег, другая — на край шпалы. Между ними тянулась тонкая неровная дорожка, которую частично прикрыл свежий снег.

— Кровь? — спросила Вера.

Нина не стала прикасаться.

— Похоже. Свежая или не очень старая. Вода её ещё не разнесла. Но откуда — не скажу.

След уходил вдоль боковой ветви, туда, где стояла дрезина, а потом сворачивал к ельнику. У края леса виднелся ещё один след сапога, поверх которого уже легло несколько снежинок.

Климов смотрел туда ровно две секунды.

— Не идём по чужому следу в лес.

Вера почувствовала сопротивление прежде, чем успела подумать. Человек за дверью. Ключ. Карточка. Живая линия. Если след принадлежал ему, он мог вести к ответам.

— Он может быть ранен, — сказала она.

— Может. И может вести нас туда, где его ждут. Или туда, где ему самому плохо. В темноту, по незнакомому лесу, с повреждённой дрезиной за спиной.

— Если это человек с Nachtrot, ему нужна изоляция, — добавила Нина. — А не четверо людей, которые идут по крови, не зная, чья она. У нас нет носилок, нет отдельного помещения, нет времени на поиск.

Вера посмотрела на след. Он казался слишком малым, чтобы решить что-либо. Несколько капель на снегу, который к утру всё сровняет. Но в этом и была ловушка места: оно подбрасывало знак, оставляло дверь закрытой, включало одну линию из десятка мёртвых и требовало, чтобы она сама достроила историю.

Она опустила взгляд.

— Не идём, — сказала она.

Климов кивнул один раз.

— К дрезине.

Они двинулись вдоль боковой ветви. За спиной, у склада, что-то упало — не тяжело, с коротким деревянным стуком. Климов не обернулся сразу. Он довёл всех до дрезины, поставил Веру и Эстер с её левой стороны, в тени низкого борта, а Нине показал на переднее колесо.

— Осматриваем быстро, — сказал он. — И без героизма.

Дрезина была покрыта мокрым снегом. На платформе лежала брезентовая скатка, ящик с инструментами и запасная канистра масла. Фланец переднего колеса, который повело после удара о стрелочный башмак, всё ещё тёрся о тормозную тягу. Нина опустилась на колени, посветила под раму.

— Я подтянула тягу, пока вы были в складе, — сказала она. — Временно. Проволока, две шайбы и ветошь между металлом. До нормальной мастерской это не ремонт.

Климов лёг на бок у колеса, провёл пальцами по краю фланца, выругался почти беззвучно.

— Если дадим полный ход, сорвёт снова.

— На тихом ходу не должно, — сказала Нина. — Если рельсы ровные.

— Тут рельсы не ровные.

— Я это заметила.

Климов вылез из-под рамы и вытер руки ветошью.

— Главная ветка отпадает. Даже если колесо выдержит, нас с насыпи увидят. По боковой?

Эстер развернула план на платформе. Снег тут же начал ложиться на бумагу, и Вера заслонила лист полой шинели.

— Вот эта ветвь, — сказала Эстер. — Она уходит на юго-запад, затем делает петлю за ельником. На немецком плане там стоит служебная отметка, но название стёрто. Поздняя линия карандашом идёт дальше, к букве «М» и цифре четыре. Не уверена, что это тот же М-4 из карточки. Но направление совпадает.

— Совпадает — это факт? — спросила Вера.

Эстер взглянула на неё.

— Факт: линия с разъезда идёт в сторону обозначения М-4 на этой схеме. Предположение: это и есть маршрут передачи с карточки. Карта старая, часть полотна могла исчезнуть.

— Дальше есть выход к просеке? — спросил Климов.

— Есть технический обход вдоль дренажной канавы. Но пешком — несколько километров по лесу. И он тоже отмечен не полностью.

Нина подняла радиостанцию. Снег блестел на её рукавах.

— На приёме снова короткий импульс. Я не включаю передачу. Но частота та же, на которой нас раньше вызывали.

— Голос? — спросил Климов.

— Нет. Только несущая, потом тишина.

— Возможно, ждёт ответа, — сказала Вера.

— Возможно, — согласилась Нина. — Или проверяет, слушает ли кто-то.

Климов посмотрел на склад. Отсюда его тёмный прямоугольник был виден между рампой и путевым шкафом. Внутренняя дверь оставалась за стеной, за несколькими досками и закрытым помещением. Человек, который не назвался, мог всё ещё стоять там. Или уже уйти через другой ход, о котором план не говорил. Или никогда там не стоял один.

— Уходим до рассвета, — сказал Климов. — По боковой. Медленно. Без света, пока можем. Нина следит за колесом. Если снова заклинит, не ломаем себя об железо. Сходим с полотна на технический обход.

— По двое, — сказала Нина.

— По двое и по команде, — подтвердил он. — Никто не бегает за голосами, следами и дверями.

Эстер сложила план и осторожно убрала его в папку. Вера достала из внутреннего кармана карточку, всё ещё лежавшую в вощёной бумаге. На ней красная цифра сорок два казалась почти тёмной.

— Мы идём не за голосом, — сказала она.

Климов посмотрел на неё.

— Мы идём по карточке.

— Разница есть. Сохраним её.

Он отвернулся к дрезине.

— По местам.

Нина заняла место у тормозного рычага. Эстер села на платформу рядом с ящиком, прижав папку под шинелью. Вера устроилась напротив, так, чтобы видеть назад. Климов взялся за ручной привод.

Перед тем как толкнуть его, он поднял взгляд на насыпь. Основная ветка лежала там неподвижно, белая от снега, с чёрными рельсами, уходящими в обе стороны. Ни огня, ни фигуры. Только еловые вершины двигались на ветру.

Из склада донёсся звук.

Три лёгких удара изнутри по дереву.

Не просьба. Не ответ. Просто три удара.

Климов не остановился.

Ручка дрезины пошла вниз тяжело, с металлическим скрипом. Колесо провернулось. Вера услышала, как фланец на мгновение задел тягу, и Нина тут же напряглась, готовая дёрнуть тормоз.

— Ещё, — сказала она.

Климов нажал сильнее.

Дрезина сдвинулась на полметра, на метр. Рельсы приняли её вес с низким, недовольным стуком. Второй толчок дался легче. Они миновали путевой шкаф, затем край рампы. Склад начал уходить назад.

Вера смотрела на него до тех пор, пока тёмная стена не скрылась за снежной завесой. Ей мерещилось, что за одним из чёрных окон стоит человек, но она не позволила себе вглядываться. Фактов не было.

Карточка лежала у неё под ладонью, защищённая от влаги. Бумага хранила три связки знаков, которые теперь нельзя было разорвать друг от друга: 42 / 6, 17-4, М-4.

Это не говорило, где мать. Не говорило, кто распоряжался вагоном и почему его вынесли из общего графика. Не говорило, кому принадлежала кровь на марле и кто держал ключ в мокрой ладони.

Но последовательность существовала.

Боковая ветка нырнула между елями. Разъезд остался позади, с закрытой внутренней дверью, с человеком, не назвавшимся в темноте, с живым проводом в старом кабельном отсеке. Дрезина шла медленно, рывками, и каждый стук повреждённого колеса отзывался у Веры под рёбрами.

Когда последние огни разъезда — если там вообще были огни — исчезли за деревьями, она спрятала карточку во внутренний карман. Впереди лежала ветка, которой не было на обычной карте, и знак М-4, для которого кто-то всё ещё держал путь открытым.

Глава 13

Дрезина шла медленно, с неровным, упрямым звуком, который Вера вскоре перестала слышать по отдельности. Ручной привод скрипел на каждом обороте. Под днищем временами отзывался металлический визг: повреждённый фланец задевал тягу, потом отпускал, потом задевал снова. После каждого такого удара Климов коротко оглядывался вниз, не прекращая работать рычагом.

Снег лежал тонким мокрым слоем. Он не закрывал рельсы, а только подчеркивал их чёрные, влажные полосы, уходившие между елей. Лес стоял вплотную к насыпи. Ветки, нагруженные сырой белизной, иногда касались брезентового борта дрезины и ссыпали на него воду.

Вера сидела боком на узкой скамье, придерживая блокнот коленом. Карандаш плохо слушался в замёрзших пальцах. Каждые несколько минут она смотрела на часы, потом записывала время, направление и то, что удавалось различить по сторонам: обломанный телеграфный столб, канава, кусок старой насыпи, стрелочный знак без таблички.

04:18. Двойной столб справа, один провод оборван. 04:27. Путь очищен от веток примерно на двадцать саженей. 04:34. Следы тележки у левого кювета.

Она перечитала последнюю строку и добавила: «След свежий. Снег не успел лечь в колею».

— Правее держите, — сказала Эстер.

Она стояла у переднего борта, одной рукой держась за стойку, другой — за промасленную маршрутную карту. Бумага была старая, плотная, в пятнах от воды и пальцев. При свете закрытого фонаря её линии казались серыми венами.

Климов не ответил. Он перевёл рычаг, и дрезина с тяжёлым стуком прошла через едва заметный перевод. Колесо зацепило металл. Вера услышала, как Нина за её спиной быстро втянула воздух.

— Держит? — спросил Климов.

Нина сидела у тормоза, не снимая ладони с рукояти. Радиостанция стояла рядом в деревянном ящике, на приёме, с наушником, переброшенным через шею.

— Пока держит. Но следующую стрелку лучше пройти пешком, — сказала она. — И если будет ещё один такой удар, остановимся.

— Принял.

Эстер нагнулась к карте.

— Здесь должна быть вырубка. Не лес, а узкая полоса. Потом старый сливной ров и водяная колонка.

Вера подняла глаза. Впереди, в холодной серости, рельсы исчезали в еловой темноте.

— Должна быть по чему?

— По Wegkarte.

— Это факт или вывод?

Эстер не обернулась.

— Вывод по схеме. Факт — на обычной карте этой ветки нет. И на карте, которую мы нашли в кабельном помещении, маршрут обозначен не станциями. Только техническими признаками.

— Какими?

— Колонка. Два столба рядом. Тупиковый путь. Сломанная линия связи. Подъезд без названия. Временная площадка. — Она провела ногтем по краю листа. — Это не маршрут для диспетчерского журнала. Это маршрут для тех, кого не следовало проводить через обычный журнал.

Вера посмотрела на тонкую чёрную линию между условными знаками. Линия не имела названия. В одном месте её пересекал карандашный крест, в другом стояла печать, расплывшаяся от сырости. Карточка из помещения 17-4 лежала у неё во внутреннем кармане, отдельно от блокнота, завёрнутая в вощёную бумагу.

«42 / 6».

Две цифры, косая черта. Не имя. Не адрес. Не доказательство того, что её мать прошла здесь. Но и не случайность, которую можно было спокойно отложить в папку.

Дрезина снова взвизгнула днищем. На этот раз Климов сразу сбросил ход.

— Стоп.

Нина затянула тормоз. Колёса протащило по мокрому металлу на ладонь, потом дрезина остановилась.

Климов спрыгнул в снег, присел у заднего колеса. Вера хотела последовать за ним, но Нина удержала её за рукав.

— Не туда. Тут скользко.

— Я вижу.

— Вижу, что вы не ели.

Вера не ответила. От запаха горячего масла, сырой древесины и старой резины к горлу подступила слабость. Она отвернулась к лесу, вдохнула холодный воздух. Лучше стало не сразу.

Нина протянула ей флягу.

— Воду. Сейчас.

Вера взяла флягу, сделала два глотка. Вода была ледяной, с металлическим привкусом.

— Спасибо.

Нина уже смотрела вниз, на Климова.

Он провёл пальцами по тормозной тяге, вытер их ветошью.

— Зацепило край. Не разорвало. Но на скорости будет грызть.

— Скорости у нас и нет, — сказала Нина.

— Есть два варианта. Ползём дальше. Или возвращаемся.

— Назад не поедем, — сказала Вера.

Климов выпрямился и посмотрел на неё без раздражения.

— Я назвал варианты, лейтенант. Решение ещё не принял.

Он достал из кармана плоскогубцы, ослабил гайку, подбил что-то коротким молотком. Железо глухо отозвалось в предрассветном лесу. Все четверо замерли на секунду, прислушиваясь.

Сначала был только ветер в верхушках елей.

Потом далеко впереди мелькнул слабый отблеск. Не белый снеговой свет, а ровный желтоватый огонёк, быстро заслонённый ветками.

Климов опустил молоток.

— Видели?

— Да, — ответила Вера.

Эстер кивнула.

Нина сняла наушник с шеи, надела.

— Радио молчит.

— Фонарь мог быть путевой, — сказала Эстер.

— Мог, — ответил Климов. — Или не путевой.

Он закончил с тягой, вытер руки, забрался на дрезину.

— Дальше без разговоров. Нина, тормоз не отпускайте далеко. Эстер, предупреждайте за двести шагов до любого знака. Вера, записывайте, но не светите без нужды.

— А если увидим людей? — спросила Нина.

— Сначала смотрим. Никто не выходит один.

Дрезина тронулась.

Через несколько минут лес с обеих сторон расступился. Не широко — ровно настолько, чтобы Вера увидела затянутую снегом полоску вырубки и чёрный прямоугольник старого дренажного рва. За ним, чуть в стороне от пути, торчала ржавая водонапорная колонка. Её верх был сбит, цепь висела почти до земли.

Эстер расправила карту.

— Колонка. Дальше — короткий подъём. Потом М-4.

— Откуда уверенность? — спросила Вера.

— Отсюда. — Эстер показала на маленький знак, похожий на перевёрнутую букву Т. — В немецкой части — Wasserstelle. В поздней приписке поверх неё: «М-4, не обслуживается общим порядком».

— «Не обслуживается» — это перевод?

— Почти дословный.

Климов хмыкнул, но ничего не сказал.

Путь перед ними действительно был очищен. Не тщательно, не так, как чистят линию для регулярного движения, но свежие ветки лежали по бокам насыпи, а мокрый снег с внутренней стороны рельса был соскоблен до металла. Кто-то проходил здесь недавно — тележкой, дрезиной или лёгкой платформой. На стрелочном переводе блестела густая, ещё не схватившаяся морозом смазка.

Вера смотрела на неё дольше, чем следовало.

Смазка была тёмной, почти чёрной. Под фонарём она поблёскивала влажно. Несколько часов назад её могли нанести. Возможно, вечером. Возможно, ночью, когда группа ещё находилась на Разъезде 17 и слушала три удара из-за внутренней двери.

— Свежее, — сказала Нина.

— Вижу, — ответил Климов.

— Нет, я не о стрелке. — Нина указала подбородком на снег у насыпи.

Там, рядом с рельсом, отпечатался след сапога. Один, глубокий и чёткий. Его край уже начал осыпаться мокрым снегом, но подошва различалась хорошо: широкий каблук, мелкие косые насечки.

— Один? — спросила Вера.

— Вижу один. Это не значит, что был один человек.

Климов остановил дрезину у стрелки. Он сошёл, осмотрел перевод, не касаясь смазки голой рукой. Затем перевёл рычаг. Металл сработал легко и тихо.

— Недавно обслуживали, — сказал он. — И знали, что сюда пойдут.

Вера посмотрела на него.

— Нас ждали?

— Не додумывайте за след, лейтенант. Сюда вообще кого-то ждали. Этого достаточно.

За стрелкой путь уходил вправо, под невысокий склон. Впереди, среди серых стволов, возникла тёмная горизонтальная линия крыши.

М-4 не походил на станцию. Здесь не было перрона, семафора, вывески, кассы или обычных путевых зданий. Только короткий боковой путь, уходящий в тупик, низкая платформа из потемневших досок, навес на четырёх деревянных столбах и маленькое кирпичное строение с одной дверью и двумя заколоченными окнами. У навеса висела лампа в металлическом кожухе. Она не горела, но стекло ещё хранило едва заметное желтоватое тепло.

За платформой стоял товарный вагон, тёмно-зелёный, с облупившейся краской. На боковой двери висел новый блестящий замок. Рядом с вагоном темнела ржавая водонапорная колонка, а у тупика — служебная тележка с двумя ящиками и сложенным брезентом.

Объект казался оставленным много лет назад, пока глаз не начинал замечать детали.

Путь к платформе был очищен.

На досках лежала тёмная полоса, протянувшаяся от вагона к кирпичному зданию и дальше, к площадке за навесом. По снегу шли следы сапог. Одни вели от леса к вагону, другие — от навеса к тупику. Третьи обрывались у тележки, где снег был затоптан в серую кашу.

На ступеньках вагона белели разводы хлорки.

Климов поднял руку. Дрезина остановилась за тридцать шагов до платформы.

— Не выходить.

Он осмотрел пространство, медленно переводя взгляд от навеса к окнам здания, от вагона к лесу за ним. Затем достал пистолет, проверил предохранитель.

— Нина, остаётесь у дрезины. Связь на приёме. Тормоз готов.

— Поняла.

— Вера, Эстер — со мной. До навеса. Потом разделимся на расстоянии голоса. Никто не лезет в помещение без осмотра. Никто не трогает бумагу без перчаток.

— Вагон? — спросила Вера.

— Сначала посмотрим.

Снег под сапогами был рыхлым и мокрым. Вера чувствовала, как холод медленно проникает через подошвы. Она держала фонарь низко, закрыв заслонкой половину стекла. Свет ложился на доски платформы тусклым кругом.

Под навесом стоял деревянный ящик, перевёрнутый вверх дном. На нём лежала промасленная ветошь. Возле столба — металлическое ведро с серым осадком на дне. У самой стены кирпичного здания кто-то недавно прислонил лом.

Эстер остановилась у таблички, прибитой к одному из столбов.

На ней сквозь позднюю советскую серую краску проступали старые буквы. Поверх них чёрным трафаретом было выведено:

«УЧАСТОК М-4. ДОСТУП ПО ОСОБОМУ УЧЁТУ».

— Здесь раньше было другое обозначение, — тихо сказала Эстер.

— Прочесть можете?

Она наклонилась ближе, не касаясь дерева.

— Нижняя строка почти стёрта. «Melde…» Возможно, пункт передачи или сообщения. Верхняя буква похожа на «M». Немецкая маркировка старше советской, но советская её не закрыла полностью.

— Что доказано?

— Что объект использовали до войны и после. Остальное — пока нет.

Климов кивнул на дверь кирпичного здания.

— Вера, Эстер — шкафы, столы, бумаги. Дверь держим открытой. Я к вагону. Нина, если что-то слышите — сразу.

— Слышу уже, — сказала Нина.

Все обернулись.

Она стояла у дрезины, в наушниках, неподвижная. Потом сняла один наушник.

— Не радио. Там, за вагоном.

Вера прислушалась.

Сначала ничего. Потом — короткий сухой скрип. Не рельс. Дерево или металл, на который нажали рукой.

Климов сделал два шага к вагону и остановился.

— Ветер?

— Ветра там нет, — ответила Нина.

Скрип больше не повторился.

Климов не двинулся дальше.

— Работаем быстро.

Дверь кирпичного здания оказалась не заперта. Она поддалась после короткого нажима, тяжело прошлась по полу, оставив на пыли свежую дугу. Изнутри пахнуло сырой древесиной, бумажной пылью, гудроном и чем-то резким, больничным.

Хлорка.

Вера вошла первой, держа фонарь перед собой. Комната была маленькая: стол, два табурета, железная печка, шкаф у дальней стены и телефонный аппарат без трубки. На стене висела карта лесной сети, пожелтевшая и порванная по сгибам. Провода от неё уходили к коробке под потолком, но дальше обрывались.

На полу возле печки лежала мокрая бумажная бахила.

Эстер присела, не дотрагиваясь.

— Советская.