Красная чума

Второй удар не прозвучал.

Значит, не тревога. Условный знак.

Климов и Нина сделали что-то на путях. Или увидели кого-то и не стали поднимать шум.

Вера схватила папку с карточками, спрятала её под куртку. Эстер сложила Sonderbuch в промасленный чехол. Карту снять целиком они не успевали; Вера оторвала нижний угол, где проходила боковая ветка, и свернула бумагу в трубку.

— Остальное? — прошептала Эстер.

Вера посмотрела на карту. На стене оставались линии, номера, пятна старых печатей. Оставалось многое. Но не всё уносится руками.

— Запомни.

— Я не фотоаппарат.

— Тогда бери то, что можешь.

Эстер быстро переписала два кода в блокнот, прижав его к стене. Вера запомнила поворот линии, форму развилки, три километровых метки. Потом подняла взгляд на матовое стекло.

Человек за дверью больше не двигался.

Она не знала, потерял ли он сознание, умер ли, ждал ли их. Не знала, был ли он связан с голосом по радио или скрывался от него. Но открывать дверь она не стала.

Снаружи послышались быстрые шаги.

Климов вошёл, прикрыл дверь за собой.

— Стрелка пошла. Нина на дрезине.

— Кто был снаружи? — спросила Вера.

— Не видел.

— Ты слышал сигнал?

— Слышал. Это Нина.

— Она одна?

— Была одна.

Климов заметил свернутую карту в руках Веры.

— Нашла?

— Да.

— Достаточно?

Вера посмотрела на документальную полоску, выглядывавшую из Sonderbuch. На ней чёрной машинописью стояло: «не через Брест». Рядом — неполный код следующей передачи. Это не было ответом. Ответов в этой сети, похоже, вообще не оставляли целиком.

— Достаточно, чтобы не идти вслепую.

Он кивнул.

— Тогда уходим.

Внутренняя дверь за перегородкой тихо скрипнула.

Не от удара. Медленно, с сухим движением ржавых петель.

Вера повернулась.

Ключа под дверью не было.

Климов схватил её за локоть и повёл к выходу.

— Не оборачивайся.

— Я иду.

— Быстрее.

Они вышли в ночь.

У дрезины горел закрытый красный огонёк. Нина стояла на платформе, одной ногой упираясь в раму, другой — в тормозной рычаг. На её щеке темнела полоса грязи. Она не выглядела испуганной, только сосредоточенной.

— Стрелка переведена, — сказала она. — Южная ветка свободна первые двести метров. Дальше не видно.

— Следы? — спросил Климов.

— Один человек прошёл по насыпи. Свежие. К дрезине не подходил.

— В какую сторону?

Нина посмотрела в лес.

— К основной линии.

Вера забралась на платформу. Металл был холодным даже через подошвы. Климов помог Эстер подняться, затем занял место у рычагов. Нина опустилась к двигателю и открыла подачу топлива.

Мотор кашлянул.

Потом заработал.

Неровно, с тяжёлым металлическим стуком, который сразу показался Вере слишком громким. Она оглянулась на склад. В тёмном окне верхнего ряда мелькнул слабый жёлтый свет. На секунду ей почудилось, что за досками стояла фигура.

Но дрезина уже тронулась.

Колёса медленно прошли стрелку. Железо под ними застонало. Климов не гнал: держал ход низким, слушал машину, проверял каждую вибрацию через рычаг. Южная ветка приняла их в лес. Склад исчез за елями, а главный путь остался справа, выше по насыпи, недоступный и опасный.

Вера сидела у борта, прижимая папку к груди. Ветер пробирался под воротник. Снег летел навстречу редкими мокрыми крупинками, таял на рукавах.

Эстер, устроившись напротив, достала карточку и прикрыла её ладонью от влаги.

— Тут ещё есть строка, — сказала она.

— Какая?

— На обороте. Я не успела прочесть полностью.

Климов не обернулся.

— Читай.

Эстер поднесла фонарь ближе, оставив щель света между пальцами.

— «После внешнего подтверждения — передать пакет и вагонный перечень…» Дальше смазано. Потом: «…на следующий узел через запасную подачу».

Нина повернула голову.

— Следующий узел — это тот, что на карте?

— Вероятно, — ответила Эстер.

— А название?

Эстер посмотрела на вырванный край листа.

— Отрезано.

Вера вынула из папки одну карточку. На ней, под номером вагона, под поздним советским штампом, виднелась направляющая стрелка. У стрелки стояла надпись карандашом, сделанная поспешно, но разборчиво:

Держать запад. Не по главной.

Ни имени. Ни расстояния.

Только направление.

Дрезина вошла в узкий коридор между чёрными соснами. Слева тянулась низина, залитая водой; справа, за кустарником, мелькали столбы старой линии. Некоторые были повалены, но один за другим появлялись новые изоляторы, тускло белевшие в темноте. Кто-то поддерживал ветку. Не идеально, не открыто — достаточно, чтобы она не исчезла.

Климов сбросил скорость перед поворотом.

— Дальше по одному фонарю, — сказал он. — Нина, смотри путь. Эстер, документы убрать. Вера…

Она подняла глаза.

— Что?

Он кивнул на карту у неё в руках.

— Не потеряй.

— Не потеряю.

Больше он ничего не сказал.

Вера свернула карту плотнее и спрятала за пазуху. Бумага холодила грудь даже сквозь одежду. Вагон номер шесть продолжал тянуть за собой их путь — не воспоминанием и не догадкой, а серией записей, карточек, штампов, оборванных линий. Где-то на маршруте его отделили от общего графика. Где-то Waldhaus принял его без разгрузки. Где-то другой узел должен был получить пакет, перечень и подтверждение.

Этого было мало.

Но мало — не значит бесполезно.

Дрезина ушла глубже в лес, прочь от Разъезда 17, по запасной ветке, которой не было в обычных расписаниях. Впереди ждал следующий узел — пока без имени, скрытый за кодами и вырванными страницами. Однако западное направление теперь принадлежало не пустоте. У него был след.

Глава 12

Удар по рельсу ушёл в лес коротким железным звоном и быстро умер в мокром снегу.

Вера стояла у внутренней двери, прижав фонарь к груди, хотя свет уже был погашен. В темноте склад сделался теснее. Пахло промасленной древесиной, сырым углём и старой хлоркой, въевшейся в щели пола. Под порогом, там, где только что скользнуло кольцо, лежал ключ. Металлическая бирка едва угадывалась серым прямоугольником.

Эстер не двигалась рядом. Вера слышала её дыхание — ровное, сдержанное, слишком близкое.

Снаружи, за стеной склада, хрустнул снег.

Потом два раза тихо щёлкнуло железо о железо.

Климов.

Вера ответила один раз, ногтем по ободу фонаря.

Через несколько секунд наружная дверь приоткрылась. В щель вошёл холод, запах мокрой шерсти и Нина, придерживавшая полы шинели. За ней встал Климов. Он не включал света; только белёсая полоска снега на его сапогах различалась у порога.

— У путей чисто на близком, — сказал он вполголоса. — На насыпи никого. Дальше не видно.

— Это был сигнал? — спросила Вера.

— Мог быть. Один удар — не разговор.

— Дрезина?

— Стоит. Тормоз поставлен. Нина подложила башмак.

Нина закрыла за собой наружную дверь, не до конца, оставив щель шириной в ладонь. Оттуда тянуло ветром. Она присела возле ключа, раскрыла аптечную сумку и вынула резиновые перчатки.

— Не наступать, — сказала она. — И не трогать.

Климов повернул голову к внутренней двери.

— Назовитесь.

За дверью не ответили.

Он выждал.

— Есть рана?

Тишина не была пустой. Вера чувствовала это по тому, как Эстер держала фонарь: пальцы у неё побелели, хотя в складе было темно.

— Отойдите от двери, — сказал Климов.

Из-за дерева и железа донёсся один шаг. Не тяжёлый, не волочащийся. Просто шаг в глубину помещения.

Климов поднял ладонь. Никто не произнёс ни слова.

Нина надела перчатки, достала из сумки пинцет и тонкий карандашный фонарик с синеватым узким лучом. Осветила пол у щели под дверью, потом ключ, кольцо, влажную полоску на древесине возле порога.

— Крови видимой нет, — сказала она. — Слюны тоже. На полу грязная вода, масло, пыль. Тут всё это было и до нас.

— Ключ? — спросила Вера.

Нина не отвечала сразу. Она подцепила кольцо пинцетом, приподняла его, не касаясь металла, и повернула под лучом.

Ключ был старый, с широким бородчатым стержнем и потемневшими гранями. Но в пазах ещё блестела свежая смазка, а на кольце собирались крошечные капли влаги. Не роса: внутри склада было холодно, однако не настолько, чтобы металл запотевал сам.

— Им пользовались недавно, — сказала Нина. — Или держали в руке. Металл тёплым уже не назвать, но он не сухой. Возможно, смазка свежая.

— Опасно? — спросил Климов.

— Не знаю. Не доказано, что на нём есть биологический материал. Но пока считаем, что может быть. Через воздух ничего не передаётся. Руками без защиты не берём. В лицо не подносим. Понятнее некуда.

Она положила ключ на развёрнутую промасленную салфетку, не снимая его с пинцета.

Вера смотрела на внутреннюю дверь. Краска на ней вздулась пузырями, нижний край был исцарапан, а замочная скважина забита старой пылью. Дверь выглядела так, будто её не открывали годами. И всё же за ней стоял человек, который мог достать ключ, выбрать момент и подтолкнуть его именно сюда.

— Он знал, что мы остановимся, — сказала Вера.

— Или видел, — отозвался Климов.

— Изнутри?

— Изнутри тоже можно многое услышать.

— Может быть ранен, — тихо сказала Нина. — Может быть болен. Может быть просто не хочет показываться. Но если у него повреждены руки, он мог оставить на ключе что угодно.

Климов кивнул.

— Дверь не открываем.

Вера повернулась к нему.

— Там человек.

— Там неизвестный. В тесном помещении. Мы не знаем, один он или нет, есть ли у него оружие, есть ли заражённый материал, как устроен выход с другой стороны. Откроем — окажемся в дверном проёме по одному.

— Он передал нам ключ.

— Именно.

Она хотела возразить, но остановилась. Климов не отводил взгляда. В его голосе не было упрямства ради упрямства; только расчёт, от которого делалось неприятно. Вера знала этот расчёт. На нём держались живые, когда у остальных уже оставались только догадки.

— Что именно вы знаете? — спросила она, обращаясь к двери.

Ответа не последовало.

Она приблизилась на шаг. Климов сразу взял её за локоть. Не грубо, но крепко.

— С места.

— Я не собираюсь открывать.

— Тогда не подходите.

Из-за двери послышалось лёгкое шуршание. Потом — глухой, сдержанный кашель. Человек кашлянул один раз и будто подавил следующий приступ.

Нина коротко взглянула на Климова.

— Не по воздуху, — сказала она, угадав, что подумали все. — Но это ничего не меняет. Если он болен, ему нужна помощь. Только не в дверях и не наугад.

— Он слышит, — сказал Климов. — Если нужна помощь, пусть скажет.

Вера ждала.

За дверью снова молчали.

Эстер опустилась на корточки возле своего раскрытого портфеля. Бумаги лежали между запасной обоймой Климова и Нининой сумкой, прикрытые брезентом. Эстер нашла карандаш, нащупала складной фонарик и, заслонив стекло ладонью, дала едва заметный свет.

— Можно? — спросила она у Нины, показывая на ключ.

Нина помедлила.

— Я держу. Не касайтесь.

Эстер придвинулась. Её лицо в синем луче казалось серым, почти бескровным. Она посмотрела на бирку, потом начала быстро перебирать листы — старые схемы, выписки, немецкие карточки с размокшими углами, обрывок плана, найденный ещё в Waldhaus.

— Семнадцать-четыре, — произнесла она. — Это не номер ключа.

— Почему? — спросила Вера.

— Бирка заводская. Номер ключа обычно выбивают на головке или на кольце, а не так. Здесь обозначение участка.

Она развернула лист с планом разъезда. Бумага была плотной, пожелтевшей, на сгибах потемневшей от старой сырости. В центре обозначались две боковые ветви, крытая рампа, склад, стрелка, сторожка. Основная линия шла выше, вдоль насыпи, прямой тёмной чертой. За складом, почти у самого откоса, на плане был нарисован маленький прямоугольник, соединённый тонкой линией с путевым шкафом.

Эстер подвинула фонарь ближе.

— Участок здесь обозначен как Abschnitt siebzehn. Внутренние номера: семнадцать-один — сторожка, семнадцать-два — складской замок, семнадцать-три — стрелочный привод и путевой шкаф… А это…

Её палец остановился.

Вера увидела надпись, сделанную мелким немецким шрифтом: Kabelraum. Ниже — Fernmeldung.

— Кабельное помещение, — перевела Эстер. — И дальняя связь. Служебная комната для линии, для распределения проводов. Может быть телефон, запасные жилы, журнал вызовов.

— За складом? — спросил Климов.

— У основания насыпи. Или под ней. План старый, но строение указано.

Эстер перевернула лист. На обороте, поверх немецких линий, стояла советская отметка фиолетовыми чернилами. Почерк был торопливый, почти канцелярский.

«17-4. Не вскрывать без допуска. Проверка по особому учёту».

Вера прочла дважды.

— Когда сделана пометка?

— Не раньше сорок пятого, — сказала Эстер. — Бумага та же, чернила другие. Дата смыта или срезана по сгибу. Но это уже советская система.

— «Особый учёт» — не связь, — сказала Вера.

— Не обязательно. Помещение могли использовать и для связи, и для хранения маршрутных карточек. В таких местах документы держали не там, где им положено быть, а там, где есть замок и никто не ходит.

Климов посмотрел на внутреннюю дверь.

— Значит, ключ не для этой.

— Вероятно, нет, — сказала Эстер. — На двери склада другой замок. И эта дверь вообще заперта с той стороны.

Вера снова перевела взгляд на бирку.

Семнадцать-четыре. Не случайный обломок, не приманка, брошенная впопыхах. Человек за дверью передал ключ точно для того, чтобы они нашли помещение, отмеченное на старой схеме. Либо хотел, чтобы они так подумали.

— Он не просит открыть, — сказала она. — Он направляет нас.

— Или тащит, — сказал Климов.

— Это и так очевидно. Вопрос — зачем.

Нина сняла перчатки с правой руки, оставив левую в резине, и потёрла замёрзшие пальцы.

— У нас есть ещё один вопрос. Радиостанция.

Климов повернулся к ней.

— Что с ней?

— На приёме можно послушать. Передавать не будем. Если в эфире нас ждут, лишний раз подтверждать, что мы всё ещё здесь, я не хочу.

— На приёме не засекут? — спросила Вера.

— Обычный приёмник не посылает приветствий. Если только на нём не стоит что-то, о чём я не знаю. А я его разбирала вчера сама. Ничего лишнего там нет.

Климов кивнул.

— Проверяйте здесь. Тихо.

Нина поставила радиостанцию на ящик у стены, вытянула антенну не полностью, чтобы не цеплять ею потолочные балки. В наушниках зашипело. Она слушала, прикрыв одно ухо ладонью.

Вера следила за её лицом, но Нина не менялась. Только один раз чуть нахмурилась и повернула ручку настройки.

Климов принял решение без лишних слов:

— Идём к семнадцать-четыре. Все вместе. Сначала обходим снаружи. Дверь изнутри не трогаем. Дрезину оставляем под тормозом, но держим в виду. Нина — с нами. Эстер — с планом. Вера — рядом со мной.

— Я и так не собиралась отставать, — сказала Вера.

— Хорошо.

Он поднял фонарь, прикрыл ладонью стекло и открыл наружную дверь.

Снег шёл мелкий, мокрый, почти невидимый. Он садился на воротник, на ресницы, на чёрные шпалы, где сразу серел от угольной пыли. Разъезд лежал перед ними разорванными полосами рельс и тёмными постройками.

Справа, на боковой ветви, стояла дрезина. Её низкий силуэт сливался с кустами, но Вера различала блеск мокрого металла на колесе и чёрную дугу ручного привода. За ней ветка уходила между елями, постепенно теряясь в лесу.

Слева поднималась насыпь основной линии. С неё открывался бы вид на весь разъезд: на рампу, сторожку, склад, обе боковые ветви. Поэтому неизвестный и говорил не пользоваться главной линией. Там человека было видно издалека, даже ночью, когда снег лежал на гравии бледными полосами.

Стрелка впереди стояла в промежуточном положении. Остряки не прилегали ни к одному рельсу, и ржавый переводной рычаг торчал из снега боком, как сломанная рука. Климов заметил это сразу.

— Не наступать на тяги, — сказал он. — И под ноги смотрите. Тут всё устроено, чтобы человек сам себе ногу вывернул.

Они прошли вдоль стены склада. Климов шёл первым, держа пистолет низко, у бедра. Вера за ним несла фонарь и папку с бумагами под шинелью. Эстер шла рядом, прижимая план к груди. Нина замыкала, радиостанция висела у неё на ремне, аптечка — поперёк плеча.

У рампы стояли два пустых вагонных ящика, почерневшие от дождя. Под навесом лежали обрезки провода, куски ржавой жести, ящик с древесным углём. На снегу перед рампой виднелись следы — старые, размазанные, и поверх них один более чёткий отпечаток сапога.

Нина остановилась.

— Не наш, — сказала она.

Климов присел, не касаясь следа.

— Размер обычный. Подошва гладкая, без армейского рисунка. Свежий?

— Снег его ещё не забил. Но здесь навес с края, ветер слабее. Часа два, может больше. Точнее не скажу.

След шёл от боковой стены склада к насыпи, затем исчезал на участке, где снег был вытоптан и перемешан с золой.

— Не задерживаемся, — сказал Климов.

За складом разъезд менялся. Там не было открытой площадки; земля сразу поднималась к насыпи, а между кирпичной стеной и откосом оставался узкий проход. С одной стороны торчали мокрые корни, с другой — старый кирпичный пристрой с низкой металлической дверью. Над дверью висела фарфоровая табличка, треснувшая пополам. Под слоем ржавчины проступали буквы: KABEL.

Рядом стоял путевой шкаф на бетонном основании. Его крышка была закрыта, но возле петель темнели свежие царапины.

Эстер остановилась.

— Здесь.

Климов обошёл пристрой. Вернулся через несколько секунд.

— Одно окно. Заколочено изнутри. Второй выход, если был, засыпан откосом. Дверь одна.

— На плане ещё колодец, — сказала Эстер.

— Колодец есть. Крышка под снегом, в двух шагах. Закрыта.

Нина достала новые перчатки.

— Ключ.

Вера достала свёрток с промасленной салфеткой. Нина забрала ключ пинцетом, но потом посмотрела на замок и покачала головой.

— Так я не поверну. Вера, держите свет. Климов, не давайте двери распахнуться мне в лицо.

— Я здесь, — сказал он.

Нина вставила ключ в замочную скважину. Он вошёл без усилия, до конца. На секунду она замерла, затем повернула.

Замок щёлкнул сухо и негромко.

Все услышали этот звук слишком хорошо.

Климов ухватился за ручку, приоткрыл дверь на палец. Изнутри пахнуло сырой землёй, старой резиной, гудроном и пылью, которой не касались много лет. Ни затхлости мёртвого помещения, ни острого запаха химикатов. Просто холодный служебный отсек под насыпью.

Он приоткрыл шире, дождался, пока Нина направит внутрь свет.

— Пусто, — сказала она.

Климов вошёл первым.

Помещение оказалось меньше, чем Вера ожидала. Два шага в ширину, четыре — в длину. Кирпичные стены, белёные когда-то, теперь покрытые разводами влаги. Под потолком шли кабели на чёрных изоляторах. Большинство было обрезано, но несколько толстых жил уходили в распределительный щит с фарфоровыми предохранителями. У дальней стены стоял узкий стол, ручной телефон в деревянном корпусе, металлический шкаф и ящик для карточек с латунной ручкой.

На стене сохранилась немецкая табличка: Fernmeldung. Ниже кто-то позднее прибил советскую жестяную пластинку: «ПРОВЕРКА. ДОПУСК ОСОБЫЙ».

Лампа под потолком не горела, но стекло её было чистым. Слишком чистым для заброшенного места.

Нина вошла следом и сразу подняла руку.

— Не трогать поверхности.

На металлической крышке щита темнел отпечаток ладони. Он был влажным, с серой грязью по краям. Пальцы размазались вниз, будто человек опирался на металл, удерживая равновесие.

Вера почувствовала, как у неё неприятно сжалось в животе. Запах гудрона смешался с холодной резиной и мокрой бумагой; ей пришлось медленно вдохнуть через нос, не показывая слабости.

Нина заметила.

— Соколова, сядьте, если мутит.

— Не мутит.

— Это не вопрос.

— Я стою нормально.

Нина посмотрела на неё ещё секунду, потом отвернулась. Не спорила. За это Вера была ей благодарна.

Климов осмотрел пол.

— След.

На пыльном бетонном полу отпечатался сапог. Один, затем второй, почти стёртый. Следы вели от двери к столу, от стола — к щиту. Обратно следов не было: их затоптали старые мазки подошв или человек выходил иначе, пятясь, ставя ноги в прежние следы.

У стола лежал окурок. Бумага была белой, не успевшей полностью пропитаться влагой. Пепел рядом сохранил форму.

— Недавний, — сказала Эстер.

— Недавний — не значит сегодняшний, — отозвался Климов.

— Но не сорок пятого года.

— С этим согласен.

Нина осветила распределительный щит и подошла ближе.

— Рубильник опущен. Однако фарфор тёплый.

— Тёплый? — переспросила Вера.

Нина коснулась предохранителя тыльной стороной пальца в перчатке.

— Не горячий. Просто не ледяной, как стена. Здесь недавно шёл ток. Или шёл от линии, которую не отключили окончательно.

Климов взглянул на ручной телефон.

— Работает?

— Сейчас проверю. Не звонить. Только слушать.

Нина сняла трубку, поднесла к уху. Её лицо осталось неподвижным. Через несколько секунд она медленно положила трубку обратно.

— Есть фон. Очень слабый. Провод не мёртвый.

— Можно определить, куда идёт? — спросила Вера.

— Не этой трубкой. И не за минуту. Но если линия живая, кто-то её обслуживал. Или хотя бы пытался.

Эстер уже стояла у металлического шкафа. Его дверца была заперта маленьким висячим замком, но под замком висела не пломба, а обрывок старого шпагата. На столе лежал ключ с плоской головкой.

— Не трогайте, — сказала Нина автоматически.

Эстер подняла руки.

— Я и не трогаю. Посмотрите: шкаф открывали. Пыль на верхней кромке сметена.

Климов осмотрел замок.

— Ключ от него?

— Похож, — сказала Вера.

— Похожее нас сегодня уже водит за нос.

Он достал из кармана платок, обернул им ключ на столе и осторожно вставил в замок. Повернул. Дверца открылась на два пальца.

Внутри лежали папки, свёрнутые в трубки схемы, два пустых бланка железнодорожного ведомства, стеклянная банка с карандашами и жестяная коробка из-под леденцов. На верхней полке стояла маленькая канистра с водой. Пыль на ней была тронута недавними пальцами.

— Вода свежая? — спросила Вера.

Нина взяла канистру через ткань, встряхнула.

— Внутри есть. По весу — больше половины. Не открывать. Ничего не пить.

В нижнем отделении шкафа лежал ящик маршрутных карточек. Латунная табличка на нём была стёрта, но под ней проступали выдавленные буквы: Wegkarten.

Эстер медленно выдохнула.

— Путевые карточки.

Вера присела у ящика, не касаясь его.

— Вы уверены?

— Да. Wegkarte — карточка маршрута, путевая карточка. Здесь их держали по участкам, по передачам, по служебным ответвлениям. Не пассажирские билеты. Не товарные накладные.

— Открываем, — сказал Климов.

Нина встала рядом.

— Я сначала смотрю.

Она вынула из сумки стеклянный флакончик, пинцет, чистые марлевые салфетки и небольшой свёрток вощёной бумаги. Методично осветила край ящика, ручку, зазоры. На внутренней стороне крышки, у петли, лежал скомканный кусок марли.

Марля была не белая. На ней засохли бурые пятна.

Нина застыла.

— Всем назад на шаг.

Климов сразу отступил. Вера — следом, Эстер чуть не задела стену плечом.

— Что? — спросила Вера.

— Перевязочный материал. Старый или новый — не вижу. Кровь засохла. Чья — неизвестно.

— Это факт или предположение? — спросила Вера.

Нина не обиделась.

— Факт: на марле есть высохшие пятна, похожие на кровь. Факт: она лежит в ящике с документами. Предположение: марлю использовали недавно. Её края ещё не распались, она не сгнила. Опасность: если это заражённый биологический материал и он попадёт в открытую рану или на слизистую, риск есть. Через дыхание — нет. Но мы не будем проверять удачу.

Она взяла марлю пинцетом, положила в стеклянный флакон и плотно закрутила крышку.

— На анализ? — спросил Климов.

— Если доживём до места, где есть чем анализировать. Пока — изолировать.

Под марлей лежала карточка, отличавшаяся от остальных. Не пожелтевшая, не ломкая. Бумага была плотной, сероватой, с чёткими краями, на которых ещё не успела осесть глубокая пыль.

Вера увидела красную цифру прежде, чем Эстер успела прочитать текст.

Горло у неё пересохло. Она не потянулась к карточке. Пальцы сами сжались на ремне портфеля.

— Нина, — сказала она.

— Вижу.

Нина поддела карточку пинцетом, положила на чистую вощёную бумагу, развернула под светом.

В верхней строке стояло: Wegkarte 17-4.