Красная чума

— Отдельный допуск, — перевела Эстер. — Или отдельный вход. Здесь слово употреблено не как географическое название.

— Что это значит? — спросила Вера.

— Что маршрут был закрыт для обычного движения. Его не отмечали как лесовозную линию или хозяйственный подъезд. — Эстер провела карандашом над схемой, не касаясь бумаги. — Дальше железная ветка заканчивается. Затем идёт просека. Там может быть ручная перевалка, тележки, сани, лебёдки на подъёмах.

— И Н-2 — это не один объект?

— По Wegkarte нельзя утверждать. Но похоже, что это обозначение участка: северная линия, отдельный допуск, технический выход.

Вера снова посмотрела на колею внизу. Раньше Н-2 была для неё сухой пометой на формуляре. Теперь у этой пометы появились следы полозьев, примятый снег, путь, по которому ходили совсем недавно.

— От М-4 сюда могли вести груз? — спросила она.

Эстер опустила лист.

— М-4 было точкой разделения. Это подтверждает схема и журнал, который мы нашли. Одна часть шла по основной линии, другая — сюда. Что именно перевозили и когда, документы не говорят.

— Но в М-4 стояла отметка о северо-западном продолжении.

— Да.

— И цифры сорок два, шесть.

Эстер посмотрела на неё.

— Да. Но пока это только сочетание цифр. Не имя. Не номер эшелона, записанный полностью. Не доказательство про вашу мать.

Вера кивнула. Она знала. От этого слова Эстер не становились легче, но были точными.

Ветка вошла в глубокую выемку. Сосны сдвинулись близко, верхушки закрыли небо. По краям полотна лежали ровные кучи обрезанных веток. Срезы на них потемнели, однако толстый снег их ещё не занёс. Кто-то чистил путь недавно и без спешки: ветки не бросили в канаву, а оттащили дальше от насыпи, сложили так, чтобы не мешали проходу.

Вера смотрела на этот порядок и вспоминала квартиры после обысков. Не разгром, не открытые ящики, а другое: чужую кровать, аккуратно застеленную после осмотра, посуду, поставленную на место, бумаги, сложенные стопками. Люди, оставлявшие такой порядок, обычно не считали работу законченной. Они собирались вернуться.

Рельсы впереди блеснули.

Климов поднял ладонь.

— Тише.

Он перестал качать рычаг. Нина осторожно подтянула тормоз. Дрезина покатилась почти беззвучно, только колёса шуршали по сырому железу. За поворотом показалась стрелка.

Прямой путь уходил между берёзами. Он был старше, с перекошенными шпалами, заросшими краями и снегом, в который никто не ступал. Правый отвод выглядел иначе. С него смели снег, щебень между шпалами был тёмным от недавней оттепели, а на стрелочном механизме не лежало ни инея, ни грязи. Металл блестел от свежей густой смазки.

Климов спрыгнул на землю.

— Никому не сходить.

Нина сняла карабин с коленей. Эстер убрала Wegkarte во внутренний карман и достала пистолет. Вера поднялась на носки, придерживаясь за борт, чтобы видеть лучше.

Климов подошёл к стрелке, присел. Пальцем в перчатке провёл по тяге, растёр тёмную полоску между большим и указательным пальцем.

— Свежая, — сказал он.

— Насколько? — спросила Вера.

— Вчера или ночью. В такой холод иначе схватилась бы коркой.

Возле столбика стрелки стоял маленький оцинкованный ящик. Краска на нём облупилась, но под грязью Вера различила немецкие буквы: NOTAUSGANG. Под ними, уже русской рукой, был нанесён номер: «2».

Она спустилась на насыпь.

— Н-2.

— Возможно, — ответил Климов.

— На карте северный отход. Здесь аварийный выход и номер два. Это не совпадение.

— Я не сказал, что совпадение. Я сказал: возможно. Не превращайте две надписи в адрес.

Он поставил сапог на рычаг стрелки и слегка надавил. Механизм подался легко, без привычного скрипа. Климов замер и прислушался.

Лес молчал. Где-то далеко, за деревьями, один раз стукнуло железо о железо. Звук был глухой, короткий. Вера не успела понять, откуда он пришёл.

Справа от полотна виднелась утоптанная полоса. Вначале Вера приняла её за лесовозную дорогу, но она шла слишком близко к правой ветке и повторяла её повороты. На снегу лежали борозды от полозьев, следы тяжёлых сапог, две цепочки узких резиновых подошв.

— Там дорога, — сказала Вера.

— Вижу.

— Она соединена со стрелкой.

— Похоже.

— Значит, рельсы здесь только подводят груз.

Климов посмотрел на очищенный перевод, на следы, на дорогу.

— Похоже. Идём смотреть. Нина, держишь правый сектор. Эстер остаётся с дрезиной.

— Почему? — сразу спросила Эстер.

— Потому что если нас заметят, мне нужен человек, который видит подход к пути.

— Я умею обращаться с оружием.

— Поэтому и остаётесь.

Эстер побледнела, но спорить не стала. Взяла у Нины карабин, проверила затвор и встала так, чтобы держать под наблюдением прямую ветку и лесную дорогу. Климов указал Вере идти за ним.

Они пересекли насыпь и осторожно спустились по склону. Снег здесь был жёстким, с тонкой ледяной коркой. У дороги стоял самодельный шлагбаум: два грубых столба и перекладина, обмотанная мокрым брезентом, чтобы дерево не скрипело на ветру. Перекладина была поднята.

Вера присела у колеи. Рядом с широкой бороздой полозьев отпечатался шипованный армейский сапог. Второй след был уже, с резиновым рисунком на каблуке. Дальше отпечатки накладывались друг на друга, но она различила не меньше четырёх разных подошв.

— Четверо, — сказала Вера.

— Не меньше, — поправил Климов. — И груз тяжёлый.

У обочины лежала старая мешковина. Из-под снега торчал край, пропитанный тёмным. Вера шагнула к ней, но Нина, подошедшая следом, резко сказала:

— Не трогать.

На мешковине виднелись застывшие бурые пятна. Рядом лежали мелкие осколки стекла. Один флакон оказался раздавлен сапогом или колесом. На его обломке сохранился кусок этикетки с красной полосой и неразборчивым знаком.

— Кровь? — спросила Вера.

— Может быть. Может быть лекарство, ржавчина, что угодно. — Нина достала маленький фонарик и посветила с расстояния. — Но брать это нельзя.

— В бумагу, отдельно от вещей.

— Бумага не сделает из него безопасный предмет. У нас нет герметичного контейнера. Если там заражённый материал, нам его некуда положить без риска.

Вера знала, что Нина права. Nachtrot не передавался по воздуху. Лес, дыхание, туман и холод не были опасны сами по себе. Но заражённая кровь, слюна, тряпка с неизвестными выделениями — другое дело. Достаточно было трещины на пальце, пореза, неосторожного движения рукой к лицу.

— Фиксируем и оставляем, — сказал Климов.

— Это вещественный след.

— Это возможный биологический риск.

— Мы можем—

— Нет.

Он посмотрел на неё спокойно.

— У нас есть контейнер?

— Нет.

— У нас есть время разбирать чужие вещи у дороги, которой сегодня пользовались?

Вера сжала блокнот.

— Нет.

— Тогда фиксируйте.

Она записала место, внешний вид мешковины, цвет маркировки, наличие разбитого флакона, невозможность безопасного изъятия. Нина добавила время и короткую помету: «Потенциально опасный биологический материал. Не изъят». Климов стоял лицом к лесу.

Когда Вера выпрямилась, между молодыми елями справа мелькнула тёмная тень. Она вскинула пистолет. Климов обернулся туда же.

— Кто там? — тихо спросила Нина.

Ответа не было. Снег сухо осыпался с веток. Несколько секунд лес оставался неподвижным, потом из-за елей выскочила лисица — худая, серовато-рыжая, с тёмной полосой на хребте. Она остановилась у канавы, посмотрела на людей и прыгнула через наст.

Нина выдохнула.

— Лиса.

— Вижу, — сказал Климов.

Оружие он опустил не сразу.

Дрезину перевели на правую ветку вручную. Климов занялся стрелочным рычагом, Нина держала тормоз, Вера и Эстер толкали площадку, пока колёса не легли на очищенный путь. На стыке их встретил сухой удар, и фланец зацепил тягу так сильно, что дрезину дёрнуло под руками.

— Хуже? — спросила Нина.

— Не лучше, — сказал Климов.

Он забрался на площадку и взялся за ручной рычаг. Эстер поднялась последней, сохраняя карабин наготове. Дрезина пошла вперёд. Климов работал короткими качками, стараясь не давать колёсам быстро набирать ход. Нина то отпускала, то поджимала тормоз, когда путь нырял вниз. Каждый раз, когда фланец задевал тягу, железо отзывалось низким скрежетом, и Вера видела, как Климов меняет темп, прислушиваясь к механизму.

Правый участок оказался лучше прежнего. Шпалы здесь меняли не везде, но на гнилых лежал свежий щебень. В нескольких местах к рельсам крепились боковые направляющие полосы, чтобы колёса не уходили с узкой колеи на поворотах. Между соснами параллельно шла дорога. Она исчезала за зарослями, затем вновь появлялась в двадцати шагах от полотна, повторяя каждый изгиб.

Эстер села на ящик с бумагами, придерживая его ногами.

— Wegkarte это подтверждает, — сказала она. — Рельсы подходят к перегрузочной площадке. Там знак Н-2. Дальше просека отмечена как технический маршрут.

— Куда ведёт? — спросила Вера.

— До следующего узла не указано. На старой схеме есть две поперечные дороги и условный знак склада. Но правый верхний край вырезан. Кто-то убрал именно тот участок, куда уходит линия.

— Специально?

— Не знаю. Вырез ровный. Остальное — предположение.

Вера посмотрела на дорогу. На ней темнели полосы волочения. В некоторых местах снег был сбит так, что по нему тащили что-то широкое и тяжёлое; рядом шли человеческие следы. Свежие.

— Н-2 не точка, — сказала она. — Или не только точка.

— Да, — ответила Эстер. — Это может быть переходный маршрут. Груз меняет способ перевозки, но остаётся внутри одной системы.

— И людей можно вести так же.

Эстер не ответила.

Вера не хотела произносить слово «мать». Оно не имело здесь права на лёгкость. На схемах, у стрелок, в накладных оставались номера, сокращения, штампы. Мария Ильинична не становилась от этого ближе. Её имя нигде не появилось. Был шестой вагон. Был эшелон сорок два. Была запись, что один вагон вывели из общего графика. Остальное оставалось предположением — сильным, опасным, но всё ещё предположением.

Через полчаса среди сосен показался навес. Его низкая крыша была покрыта ржавым железом и припорошена снегом. Перед ним уходил в сторону настил из толстых потемневших досок; справа к настилу подходил земляной пандус, на котором виднелись глубокие следы полозьев. Рельсы тянулись к площадке и заканчивались у деревянного упора. Дальше начиналась широкая просека.

Климов остановил дрезину в тени деревьев, не доезжая до тупика.

— Все остаются. Сначала смотрим.

— Навес пустой, — сказала Эстер.

— Пустой снаружи. Вера — со мной. Нина прикрывает. Эстер на дрезине.

На этот раз Эстер только кивнула.

Вера спустилась следом за Климовым. Под сапогами снег был твёрдым, но местами корка ломалась, и нога уходила глубже. Она держала пистолет в правой руке, левой придерживала ремень сумки. Под навесом не было людей, но пустота не успокаивала. На настиле стояли две лесные тележки с высокими бортами. Одна лежала на боку; на второй уже успел собраться тонкий, ровный слой снега. У дальней стены висели пустые крюки, ременная петля и мокрая верёвка, намотанная на деревянную катушку.

Слева от настила была укреплена ручная лебёдка. Её барабан, зубья и рукоять блестели от свежей смазки. На верёвке лежала влажная корка снега, но пенька не успела заледенеть. Кто-то работал здесь недавно.

Климов обошёл навес, проверил пространство за ящиками и за стеной. Вера осталась у настила. На досках темнело несколько пятен, затёртых сапогами. Одно было почти чёрным, второе бурым, с неровным краем. Она не наклонялась ближе.

На стене висел лист жести. Серую краску на нём несколько раз обновляли, но внизу она облупилась. Под ней читалась надпись:

«Пункт перегрузки 2».

Ниже: «Вход по отдельному допуску».

В нижнем углу оставалась трафаретная дата: «1949».

— Иван Петрович, — позвала Вера.

Он подошёл, прочёл, не меняясь в лице.

— Позже немцев, — сказала Эстер, войдя под навес. — Но крепления старые. Немецкие. Табличку сменили, а сам пункт оставили.

— Что здесь было до того? — спросила Вера.

Эстер осмотрела лебёдку, настил и пандус.

— Перевалка. С узкой линии снимали ящики, бочки, носилки, всё, что не хотели или не могли вести дальше по рельсам. Затем уходили по просеке. Дорога скрыта лесом, а маршрут можно разбить на короткие участки.

— Почему ветку не разобрать? — спросила Нина.

— Потому что она подводит груз почти вплотную. И её удобно держать вне общего учёта.

Климов указал на дальний край навеса.

— Золу видите?

Под стеной, где ветер не доставал до земли, лежала кучка тёмной золы. В ней белели обгоревшие щепки. Снег вокруг неё был подтаявшим, затем снова схватился тонкой коркой.

— Ночевали? — спросила Вера.

— Или грелись, — ответил Климов. — Недавно.

От пандуса к просеке шли широкие полосы волочения. Возле них — отпечатки сапог, резиновые следы, след от колена. Отдельно, в стороне от основного движения, тянулась цепочка босых человеческих следов. Они были неровными, с глубокой пяткой и смазанным носком. На одном участке рядом с ними отпечаталась ладонь. Пальцы разошлись, а возле руки тянулась длинная борозда.

Нина заметила это почти одновременно с Верой.

— Не подходить.

Климов остановился.

— Свежие?

— Не скажу точно. Но не старше суток, если снег не врал. — Нина присела, не касаясь следов. — Человек шёл без обуви. Или его волокли, и он вырвался.

— Может, след оставили нарочно, — тихо сказала Эстер.

— Зачем? — спросила Вера.

— Чтобы мы смотрели на него. Чтобы думали о больном, а не о людях, которые его вели.

— Или потому, что здесь действительно был больной, — сказала Нина.

Вера вспомнила закрытые описания Nachtrot, прочитанные в М-4. Нарушение координации. Судороги. Потеря привычной реакции на боль. Вспышки ярости, спутанность, попытки уйти. Босые следы не доказывали ничего. Но они начинались у пандуса, где разгружали груз, и уходили в лес, туда же, куда вела техническая дорога.

Климов вернулся из-за навеса с листом плотной бумаги. Он держал его за уголок через носовой платок.

— Вот ваш документальный след, Вера Андреевна. Один. И на этом хватит.

Бумага была сложена вчетверо, промокла, потом замёрзла и снова оттаяла. Климов развернул её на ящике, прижал края пустыми обоймами, чтобы не свернул ветер. Это оказался накладной бланк. Вверху сохранилось: «Управление специальных перевозок». Машинописная таблица расплылась, но несколько строк ещё читались.

Вера увидела графу «пункт назначения».

Н-2 / северо-западный маршрут.

Ниже, в графе отправления, стояло: «М-4. Разделение партий».

Она наклонилась ближе. В следующей строке, частично размытой водой, было напечатано: «42 / 6». Не фамилия. Не номер эшелона и вагона, написанные полностью. Только две цифры через косую черту.

Вера перестала дышать.

— Не трогайте, — предупредила Нина.

— Я знаю.

В левом верхнем углу была дата, но день и месяц расплылись в сером пятне. Последняя цифра года походила на ноль. В строке груза читалось сокращение: «мед. конт.», дальше чернила ушли в волокна бумаги. Внизу стояла дописка синим карандашом: «перевести без общего учёта». Одна подпись размазалась, другая была перечёркнута.

42 / 6.

Шестой вагон. Эшелон сорок два. Или номер партии, ведомственная отметка, внутреннее деление, не имеющее отношения к московскому составу. Факт не позволял выбрать. Вера понимала это до последней буквы, но от понимания цифры не становились легче.

— Это не обязательно ваш эшелон, — сказала Эстер.

Вера подняла глаза. Эстер уже отвела взгляд, но голос у неё не дрогнул.

— Я знаю.

— Это может быть любое внутреннее обозначение.

— Я знаю.

— Но совпадение сильное, — сказала Нина.

Климов молчал.

Вера перечитала строку ещё раз. Потом вынула блокнот и переписала всё, что могла разобрать: название управления, М-4, слова о разделении, Н-2, северо-западный маршрут, 42/6, «без общего учёта», расположение подписей и штампа. Она записывала медленно, потому что боялась ошибиться в одном знаке и потом годами сомневаться, что сама исказила след.

Мария Ильинична была жива, когда эшелон 42 ушёл из Москвы. В пять часов тридцать семь минут восьмого ноября. В шестом вагоне. Дальше оставались пустые места, закрытые чужими распоряжениями. Накладная не заполняла их. Она только подтверждала, что где-то в этой системе существовала связь между М-4, северо-западным отходом и цифрами 42/6.

Этого было мало.

Но этого было больше, чем час назад.

Нина достала щипцы, вощёную бумагу и два плотных пакета. Климов не выпускал лист из рук, пока она не подхватила его за край. Накладную завернули дважды и положили отдельно от аптечки, продуктов и перевязочного материала.

— Без общего учёта, — повторила Вера, глядя на пакет.

— Не стройте версию раньше времени, — сказал Климов.

— Я фиксирую формулировку.

— Вот и фиксируйте.

Он говорил спокойно, однако Вера услышала предупреждение. Она закрыла блокнот. Рассвет постепенно вынимал из темноты крышу навеса, тележки, следы на настиле. За рельсовым упором поднималась белая полоса просеки.

Путь заканчивался здесь.

Рельсы подходили к тупику, упирались в низкую деревянную раму и дальше исчезали. За ними лежали старые шпалы без железа, затем начинались настил, пандус и дорога, уходившая на северо-запад между соснами. На краю площадки стоял железный столбик с белой эмалевой табличкой. Одна стрелка указывала назад, к рельсам. Вторая — в лес.

Под ней было выбито: «Тех. маршрут».

Ни номера. Ни названия.

Климов разложил карту на борту дрезины. Вера, Нина и Эстер встали так, чтобы прикрыть её от ветра. На Wegkarte тонкая линия от Н-2 пересекала две лесные дороги и терялась на краю листа. Эстер приложила к ней карандаш.

— Если просека сохранила направление, до старого кордона около шести километров, — сказала она. — Там отмечен знак склада или поста. Я не уверена. Затем ещё три до второй поперечной линии.

— До Н-2? — спросила Вера.

— Мы на первом его узле. Н-2 — не одно здание. Дальше могут быть другие пункты, если маршрут действовал как раньше.

— Девять километров по снегу, — сказала Нина. — С грузом и без нормальной связи.

Она достала рацию, проверила провода и батарейный блок. Сухие батареи после ночи на морозе почти не держали заряд. Изоляция на одном проводе треснула, в наушниках прошёл только неровный шорох.

— Передавать нельзя, — сказала Нина. — Если кто-то слушает, мы только покажем, где стоим. На приём питания не хватит надолго.

— Значит, связи нет, — подвёл Климов.

— Значит, надёжной связи нет.

Он не спорил.

Затем Нина посмотрела на заднюю раму дрезины.

— Иван Петрович.

Климов подошёл.

— Что?

— Фланец опять цепляет. Сильнее.

Он присел у колёсной рамы и посветил на место, где фланец задевал тормозную тягу. От железа тянуло мокрой смазкой, старой промасленной ветошью и запахом металла, натёртого долгим ходом. Климов провёл пальцем по втулке, вытер перчатку о ветошь, поднял рычаг тормоза, затем медленно прокрутил колесо рукой.

Скрежет повторился.

— Втулка гуляет, — сказал он. — И тягу повело.

— Подтянуть можно?

— Можно. Ненадолго.

— До следующего узла?

Климов поднял голову.

— По рельсам следующего узла нет.

Вера смотрела на тупик и понимала, что ответ уже найден. Даже если они могли бы кое-как выправить тягу, дальше ехать было некуда. Ручная дрезина кончалась там же, где железная ветка. Оставалось решить, что делать с ящиками, инструментами и временем.

— Сколько можем взять? — спросила она.

— По десять килограммов на человека, не считая оружия, воды и медицины. Может, чуть больше. Но не рассчитывайте.

— Документы?

— Главное берём. Остальное прячем.

— Там материалы М-4.

— Там копии, журналы, ведомости и бумаги, которые мы не успели разобрать. На себе весь архив не унесём.

— Если люди вернутся, они найдут тайник.

— Возможно.

— И уничтожат.

— Возможно.

Вера почувствовала, как поднимается злость — не столько на Климова, сколько на то, что решение вообще приходилось принимать. Бумаги, добытые ночью, были единственным, что поддавалось учёту. Их можно было прочесть, сопоставить, передать дальше. Оставить их в пустом навесе означало снова отдать часть дела лесу и неизвестным людям, чьи следы шли по просеке.

— У нас есть право решать за расследование? — спросила она.

— У нас есть обязанность не лечь здесь с ящиками, — ответил Климов.

— Я не говорю о ящиках. Я говорю о материалах, связанных с перевозками.

— Я тоже.

— Они могут содержать—

— Вера Андреевна.

Он произнёс её имя негромко, но спор оборвался.

— Смотрите вокруг. Смазка свежая. Верёвка мокрая. Зола не старая. Следы тележек. Дорога. Кто-то работает на этом маршруте сейчас. На дрезине мы уже не уйдём дальше. Останемся — нас увидят на открытой площадке. Здесь выбор простой.

Вера молчала.

— Выберите то, без чего невозможно понять дальнейший маршрут, — продолжил Климов. — Остальное спрячем. Вернёмся, если будет куда.

Она хотела сказать, что это не похоже на план. Но видела его руки — тёмные от смазки, покрасневшие от холода, — и слышала, как фланец тихо царапает тягу, когда дрезина покачивается на пружине. Полевая часть была его ответственностью. Он не заставлял её признать, что бумаги не важны; он заставлял признать, что вес имеет цену.

— Хорошо, — сказала Вера. — Берём Wegkarte, журналы перевозок, схемы с обозначениями Н-2, тетрадь с вычеркнутыми фамилиями, фотоплёнки, документ из навеса. Остальное прячем.

Климов кивнул.

— Десять минут.

Работали быстро и почти без разговоров. Вера с Эстер переносили бумаги от дрезины к навесу, раскладывая их на настиле. Эстер отбирала немецкие схемы, листы с условными обозначениями, короткие ведомости, которые можно было прочесть позже. Толстую папку с дублирующими списками оборудования она отложила в сторону.

— Эту оставим, — сказала она.

Вера взяла папку.

— Там серийные номера.

— Там тридцать восемь листов. И два дубля. Я помню названия четырёх типов контейнеров, которые в ней упомянуты. Если они понадобятся, восстановим по другим бумагам.

— А если не восстановим?

— Тогда не восстановим.

Эстер сказала это сухо, без жестокости. Просто не позволила Вере притвориться, что у них есть иной выход.

В задней стене навеса нашли провал между брёвнами. За ним была сухая ниша, забитая старой стружкой и обрывками мешковины. Климов осмотрел её, кивнул. Бумаги завернули в брезент, уложили в два ящика, накрыли досками и забили стружкой. Сверху Нина бросила еловые лапы, затем присыпала всё снегом. Вера записала ориентиры в блокнот: тупик, навес, сросшиеся сосны у канавы, камень с белой прожилкой, пандус. Потом вырвала лист, на котором нарисовала схему, и сожгла его в жестяной банке над старой золой. Пепел смешала с мокрым снегом.

Климов вернулся к дрезине. Снял брезентовый чехол с ящика инструментов, достал ключи, молоток и короткую полоску железа. Нина держала фонарь, прикрывая свет ладонью. Климов подтянул крепление тяги, выровнял погнутый край настолько, насколько позволяли руки и холодный металл, затем прокрутил колесо.

Скрежет стал тише, но не исчез.

— Хватит, — сказал он.

— Ещё можно? — спросила Нина.

— До тех кустов оттащим. Не дальше.

Они с Верой и Ниной взялись за борта. Эстер шла сзади, удерживая карабин. Дрезина тяжело покатилась назад от тупика, колёса сопротивлялись мокрому рельсу. Климов время от времени нажимал на рычаг, чтобы она не откатывалась на уклоне. Через полсотни шагов ветка скрылась за изгибом и густыми елями. Здесь дрезину стянули к краю полотна, насколько позволяли шпалы и склон, набросали на неё срезанные ветки, брезентовый чехол и снег.

Климов вынул из тормозной системы короткий фиксатор, без которого рычаг не держался в рабочем положении, и положил его во внутренний карман шинели.

— Случайный человек её не сдвинет, — сказал он.

— А неслучайный? — спросила Вера.

— Ненадолго задержится.

Решение оставить дрезину было принято.

Вера стояла у скрытой площадки и смотрела на брезент, из-под которого виднелся край холодного колеса. Ей казалось неправильным уходить от вещи, которая вывезла их с М-4, от железной линии, от ящиков, от возможности вернуться тем же путём. Но рельсы дальше кончались. На этом факте нельзя было построить возражение.

Они вернулись к навесу пешком. Климов распределил груз быстро. Себе взял автомат, часть воды, сумку с инструментами и запас патронов. Нина несла аптечку, рацию без тяжёлого батарейного блока, пакет с накладной и карабин. Эстер получила рюкзак с бумагами, одеяло, второй карабин и малую флягу. Вера взяла карту, компас, пистолет, два магазина, блокнот и плоскую сумку с отобранными документами.