Красная чума

Окна были тёмными.

У самой двери, на снегу, лежал отблеск — не свет, а мокрая полоса на металле. Потом в одном из верхних окон коротко дрогнула тень. Она исчезла прежде, чем Вера успела различить рост, лицо или хотя бы очертание плеч.

— Вера, — сказал Климов.

Она села.

Дрезина тронулась рывком. Колёса заскрежетали по мокрым рельсам, потом пошли ровнее. Крытая рампа медленно поплыла назад. За ней остались низкий склад, ржавые вагоны, старая стрелка, кирпичное здание с проводами, уходящими в землю и лес.

Вера держала под шинелью карточку.

«42 / Wg. 6».

На обороте, выведенное карандашом, стояло: «Разъезд 17. Передача».

Она не обернулась снова. Waldhaus исчезал за чёрными стволами, но не становился прошлым. Он продолжал работать в темноте — через линии, замки, тёплый генератор и чужой голос, знавший их дорогу.

Глава 11

Голос в наушнике появился, когда Нина уже сняла крышку с распределительной коробки и положила её на мокрые шпалы.

— Не трогайте главную ветку, — сказал он.

Слова пришли сквозь треск и частые провалы, однако были произнесены спокойно, почти буднично. Не приказом. Хуже: с уверенностью человека, который знал, что его услышат.

Вера замерла под навесом над путевым шкафом. Свет её фонаря лег на рельс узкой полосой, выхватил снег, потемневший от угольной пыли, затем — обод колеса дрезины. Колесо стояло неровно. После удара о стрелочный башмак фланец повело, и теперь оно при каждом обороте задевало тормозную тягу.

Нина подняла голову.

— Повтори.

В наушнике щёлкнуло.

— Основная ветка просматривается от насыпи. Вы пойдёте по ней — вас увидят раньше, чем вы дойдёте до моста.

Климов, присев у двигателя, не обернулся. Он держал ладонь над тёплым кожухом, проверяя, не идёт ли пар из трещины у патрубка. Вера заметила, как он медленно снял перчатку, провёл большим пальцем по чёрному маслу и вытер руку о ветошь.

— Это факт или предположение? — спросил он.

Ответа не было.

Радио затрещало сильнее. Потом голос произнёс:

— Не возвращайтесь к просеке. Там ваш след ещё свежий.

Связь оборвалась.

Вера подняла глаза к лесу.

Разъезд 17 лежал в чаше между низкой насыпью и чёрным ельником. Две боковые ветви уходили от главной линии под углом, теряясь между стволами; одна была почти полностью занесена мокрым снегом, на другой виднелись тёмные, недавно продавленные гребни от колёс. Старая стрелка, соединявшая их, застыла в промежуточном положении. На тяге висел обрывок проволоки. Кто-то не так давно пытался сдвинуть механизм вручную и бросил работу на середине.

Лес не отвечал.

Сырость висела низко, прилипала к воротнику. Пахло гнилой древесиной, остывшим железом и горелым маслом от двигателя дрезины. За складским зданием темнели столбы старой связи: провода между ними обвисли, но не все. На одном изоляторе тускло блеснула новая медная скрутка.

Не музей. Не мёртвая ветка.

Климов встал.

— Нина, двигатель не глуши. Свет закрыть. Эстер — внутрь со мной и Верой. Две минуты на первичный осмотр. Потом решаем.

— Две минуты не хватит, — сказала Вера.

Он посмотрел на неё прямо, без раздражения.

— На то, чтобы понять, есть ли там кто-то живой, хватит.

— Я говорю о документах.

— А я — о выходе.

Нина закрыла распределительную коробку, но не защёлкнула замок.

— Дрезина отсюда не уйдёт, пока я не сниму тягу и не выправлю крепление. Минимум сорок минут. Если нет второй трещины.

— Есть? — спросил Климов.

— Пока не знаю.

Вера перевела взгляд на склад. Одноэтажное строение с пристройкой к торцу. Окна в два ряда были забиты досками, однако одна верхняя рама стояла приоткрытой. Под ней на стене темнела прямоугольная табличка. Краска на ней облупилась, но под белёным советским слоем проступали старые немецкие буквы.

Нина услышала, куда она смотрит.

— Видишь?

— Вижу.

— Внутри может быть питание. Или ловушка.

— Или архив.

Климов коротко кивнул.

— Тогда не теряем время.

Он пошёл первым, но Вера не уступила ему дорогу у двери. Не толкнула, не спорила. Просто оказалась рядом, когда он оттянул ржавый крючок и проверил створку. Климов это заметил; уголок его рта едва дрогнул, но замечания он не сделал.

Дверь открылась тяжело, с влажным скрипом.

Изнутри пахнуло холодом, бумагой и старой резиной.

Вера вошла, опустив фонарь. Луч скользнул по полу: доски, чёрные следы от сапог, хлопья известки, тонкая нитка медного провода, уходившая к стене. Справа стояли два железных стеллажа, слева — стол с разбухшими папками. В глубине помещения виднелась решётчатая перегородка и дверь с матовым стеклом, на котором ещё можно было разобрать остатки чёрной надписи.

Климов поднял кулак.

Стоп.

Они стояли молча, слушая помещение.

Капля упала в металлический таз где-то за перегородкой.

Через несколько секунд — ещё одна.

Вера заметила, что провод на полу был свежим. Не новым, но не сгнившим вместе с остальной проводкой. Он тянулся под стол, затем уходил в щель у плинтуса. На доске над столом висел блок предохранителей советского образца, а рядом — маленький керамический выключатель гораздо старше. Его белая ручка была чистой.

Эстер подошла к стене. Луч её фонаря задержался на табличке.

— Не включайте ничего, — сказала она.

— Уже включали? — тихо спросила Вера.

Эстер провела пальцем над буквами, не касаясь металла.

Под поздней серой краской и облупившейся красной полосой читалось: WALDHAUS — Übergabe / Fernmeldung.

— Передача и дальняя связь, — перевела она. — Не название склада. Функция.

— Говорите прямо, — сказала Нина из дверного проёма. Она осталась снаружи, но держала их в поле зрения. — Что именно это значит?

Эстер выпрямилась.

— Что Waldhaus был включён в сеть. Здесь принимали, передавали, меняли маршрутные сведения. Возможно, грузы. Возможно, людей. По этой табличке нельзя сказать больше.

— А по этому месту? — Вера кивнула на перегородку.

— По этому месту можно сказать, что его использовали после войны. И, вероятно, гораздо позже.

Она указала на верхнюю строку под немецкой надписью. Там поверх старого металла были выбиты номера, неровно и грубо: ПС-17 / КБ-2 / ЗАКРЫТО. Рядом стоял прямоугольный штамп, почти стёртый временем. Под ним — свежая царапина, оставленная острым предметом: три короткие линии и одна длинная.

Климов присел, осмотрел провод.

— Сигнализация.

— Рабочая? — спросила Вера.

— Если питается от отдельного контура, может быть.

— Тогда тот, кто говорил по радио…

— Мог быть здесь. Мог быть у лесной антенны. Мог слушать на частоте случайно. — Климов поднял на неё взгляд. — Догадки не помогают.

Вера знала, что он прав, и всё же её раздражало это спокойствие. Не потому, что он преуменьшал угрозу. Он делал обратное: раскладывал её на части, пока она не переставала быть поводом для рывка. А Вера чувствовала, что времени у них меньше, чем показывали часы.

На столе под слоем серой пыли лежала папка с картонными клапанами. Её перевязали бечёвкой, которую потом перерезали и завязали снова — уже другим узлом. Вера взяла папку за край.

Климов сразу сказал:

— Перчатки.

Она молча надела тонкие резиновые поверх шерстяных.

— Я помню.

— Я не напоминал.

— Напоминал.

Он не ответил.

Внутри лежали карточки транзита. Узкие, плотные, с отверстиями у верхнего края. Часть была отпечатана на немецких бланках, часть — на поздних советских, с гербами, зачёркнутыми синей химической ручкой. Бумага хрустела от холода. Вера раскладывала карточки в ряд, стараясь не смазать карандашные записи.

Номер вагона. Дата. Вес. Маршрут. Код допуска. Отметка передачи.

Почти все строки были неполными.

На третьей карточке она увидела «6».

Не номер страницы. Не позиция в составе.

Вагон 6.

Слова были вписаны чёрными чернилами в графу, предназначенную для пломбы. Рядом стоял штамп, расплывшийся от воды: Sonderbuch, Blatt 41.

Вера взяла следующую карточку.

Там повторялось то же самое, но другим почерком: 6 — отдельно. Основной график не применять.

Она не сразу заметила маленькую цифру в правом нижнем углу. Красная, почти выцветшая: 42.

Внутри у неё что-то сжалось, но пальцы продолжали двигаться ровно. Она перевернула карточку.

На обороте стоял адрес, записанный сокращениями: улица, дом, индекс, затем код склада. Старый адрес был перечёркнут плотной косой линией; ниже, уже синей ручкой, значилось новое направление, но конечный пункт закрывала приклеенная полоска бумаги.

Вера подцепила её ногтем.

Климов перехватил её запястье.

Не резко. Однако крепко.

— Не сейчас.

Она посмотрела на его руку.

Он отпустил.

— Это может быть единственная целая связка, — сказала Вера.

— И может быть метка. На бумаге, на клее, под листом. Нина проверит.

— У нас нет лаборатории.

— У нас есть голова.

Нина вошла внутрь, оставив дверь приоткрытой. В одной руке она держала плоский набор инструментов, в другой — фонарь с красным фильтром.

— Что нашли?

Вера показала карточку.

Нина не коснулась бумаги.

— Следы крови есть?

— Не вижу.

— Это не ответ.

Она достала из кармана маленькое зеркало, наклонила его к поверхности, затем посветила под углом.

— Ничего свежего. Но бумага мокла. Работайте так, чтобы не рвать.

Эстер уже сидела за другим концом стола. Перед ней лежала тонкая книжка в потрескавшемся кожаном переплёте. На корешке едва проступало тиснение: Sonderbuch.

— Где это было? — спросила Вера.

— В ящике под стеллажом. За пустыми бланками.

— Целое?

— Нет.

Эстер подняла книгу. Корешок держался на одной полосе кожи. Половину листов вырвали, несколько страниц вырезали лезвием вместе с нумерацией. Но в уцелевшей части оставались столбцы: даты, коды, номера вагонов, короткие служебные пометы.

— Это не журнал состава, — сказала Эстер. — Здесь фиксировали исключения. То, что не должно было идти по обычному расписанию.

— Переводи.

Эстер вгляделась в разворот.

— «Отправление подтверждено без станции назначения». «Передача по специальной схеме». «Маркировка заменена в пути». — Она перевернула страницу. — Здесь Waldhaus.

Вера наклонилась ближе.

Запись была короткой. Немецкий текст почти исчез под поздней красной печатью, но Эстер читала медленно, сверяя буквы.

— «Waldhaus: принять без разгрузки. Сверить карточки. Направить дальше по Wegkarte». Wegkarte — маршрутная карта. Не железнодорожное расписание. Скорее путевая схема для обхода основных линий.

— Дата? — спросил Климов.

— Первоначальная не читается. Но рядом есть поздняя отметка.

Эстер повернула книгу так, чтобы свет падал на нижнее поле. Там красовался советский штамп: ПЕРЕУЧЁТ. НЕ СНИМАТЬ С ОБЪЕКТА. Ниже — дата, поставленная другим чернильным штемпелем, значительно позже.

Вера прочла её дважды.

— Это не архивная ревизия, — сказала она.

— Похоже, нет, — ответила Эстер. — И здесь есть номер.

Она провела карандашом по строчке, не касаясь её.

Слева значилось: 42.

Справа: 6 / отделён от общего графика.

Климов подошёл ближе. Вера ждала, что он снова скажет о дрезине, о времени, о том, что три цифры не стоят риска. Но он только посмотрел на страницу и спросил:

— Это факт или предположение?

Эстер не обиделась.

— Факт: шестой вагон вывели из общего движения. Факт: он отмечен тем же номером, что и на карточке. Факт: Waldhaus указан как пункт приёма или передачи. Предположение: это связано с вашим эшелоном.

— Не «вашим», — тихо сказала Вера.

Эстер подняла на неё взгляд.

— С эшелоном номер сорок два.

Вера кивнула. Спорить с точностью формулировки было бессмысленно.

Снаружи щёлкнул металл.

Все трое повернулись к двери.

Нина уже стояла у косяка, наполовину скрытая темнотой. Её фонарь был выключен.

— Кто-то на северной ветке, — сказала она.

Климов двинулся к выходу.

— Один?

— Не видела. Слышала два касания. Рельс и башмак.

— Дистанция?

— Тридцать метров. Может, больше.

Вера подняла карточки со стола.

— Оставь, — сказал Климов.

— Нет.

— Мы не будем тащить всё.

— Я беру только нужное.

— Отбор за десять секунд — это не отбор.

Она сунула в папку три карточки и лист из Sonderbuch, который Эстер осторожно отделила от корешка.

— Значит, восемь.

Климов задержал на ней взгляд. Потом отвернулся к Нине.

— Дрезина?

— Тягу сняла. Колесо можно выправить. Но на основной ветке мы шум будем давать на каждом стыке.

— Запасная?

— Южная боковая уходит в лес. Рельс целый метров на восемьсот, дальше не знаю. На схеме должна быть развилка.

— На какой схеме?

— На той, ради которой вы сюда вошли.

Он бросил взгляд на Веру. Ей показалось, что в его лице промелькнуло не согласие, а признание неизбежности. Это было достаточно.

Снаружи снова раздался звук.

Не шаг. Короткий удар железом о железо.

Нина подняла руку.

— Внутрь.

Климов закрыл дверь и опустил крючок. Ржавый замок не защёлкнулся до конца. Он проверил его, выругался беззвучно, затем просунул через скобу отвёртку.

— Не держит, — сказала Нина.

— Держит секунды.

— Нам хватит?

— Узнаем.

Свет в помещении мигнул.

Вера успела увидеть, как в глубине коридора, за решётчатой перегородкой, вспыхнула жёлтая лампа. Она горела неровно, со слабым жужжанием. Потом под потолком загорелась вторая. Провод на полу дрогнул, натянулся.

— Не двигаться по центру, — сказала Нина.

Она присела, осмотрела провод и проследила его до порога внутренней двери с матовым стеклом. За стеклом шевельнулась тень.

Вера остановила дыхание.

Тень была человеческой. Неровной, ссутулившейся. Она приблизилась к стеклу, но лица не было видно: только тёмное пятно на уровне плеча и рука, прижатая к груди.

Раздалось слабое царапанье.

Климов поднял оружие, однако не направил его на дверь.

— Кто там? — спросил он.

Ответа не последовало.

Царапанье повторилось.

Эстер отступила от стола, прижимая к себе Sonderbuch.

Нина шепнула:

— На стекле есть след.

Вера посмотрела внимательнее. На матовой поверхности ниже ручки тянулась тёмная полоса. Не грязь. Слишком густая, неровная.

Кровь.

Старая или свежая — в таком освещении понять было нельзя.

— Не открывать, — сказала Нина. — Контакт исключить. Если он ранен, пусть остаётся за дверью.

— Он мог оставить документы, — сказала Вера.

— Документы не стоят открытой двери.

Климов ничего не добавил. Он стоял у стены, смотрел на стекло и слушал.

За дверью послышался хриплый выдох. Потом тяжёлый удар — тело или плечо упёрлось в дерево. Дверь дрогнула, однако замок выдержал.

Вера заметила на полу тонкую полоску, выбегавшую из-под порога. Она была не тёмной. Светлой, почти прозрачной: растаявший снег, смешанный с чем-то красноватым.

Нина увидела её одновременно с ней.

— Назад.

Все отошли от двери.

— След на полу? — спросил Климов.

— Возможно, кровь, разведённая водой. Не наступать. Не трогать.

— Он заражён? — спросила Эстер.

Нина покачала головой.

— Я этого не сказала. Рана и кровь — это риск. Нам достаточно риска.

Снова удар.

На этот раз слабее.

Вера смотрела на дверь и чувствовала, как раздражение, которое вызывала в ней осторожность Климова, меняло форму. Она не хотела бросать за перегородкой человека — кем бы он ни был, работником узла или тем, кто прятался здесь от чужих глаз. Но открыть дверь означало принять его боль на себя. Не метафорически. Руками, одеждой, поверхностями, повязками, случайной каплей на перчатке.

Никакой доблести в этом не было.

Только выбор, который потом нельзя было отменить.

— Есть другой вход? — спросила она.

Эстер посмотрела на схему, висевшую на стене у стеллажей.

— Возможно. Здесь должна быть служебная дверь с торца. Но схема старая.

— «Должна быть» не годится, — сказал Климов.

— Я знаю.

Вера подошла к стене. Карта оказалась больше, чем она думала. Бумагу наклеили на фанеру и потом многократно закрашивали. Краска вздулась от влаги, по краям отслаивалась. Под советской сеткой путей проступали тонкие немецкие линии, аккуратные квадраты объектов, номера стрелок, обозначения телефонных постов.

Один участок был выскоблен ножом почти до бумаги.

Над ним стояла надпись карандашом: Wegkarte — только вручную.

Ниже — поздняя советская помета: НЕ ВНОСИТЬ В ОБЩИЙ ГРАФИК.

Вера провела фонарём вдоль линии. Она шла от Разъезда 17 на юг, затем резко поворачивала к западу, огибая главную ветку и старый мост. На месте следующего соединения кто-то приклеил полоску серой бумаги, скрыв название. Однако рядом, возле стрелки, было написано: передать 6 / принять 42 / далее по закрытой ветви.

Она почувствовала, как всё в ней собралось в одну точку.

— Эстер.

Та подошла.

— Что именно это значит?

Эстер долго рассматривала карту.

— Вагон номер шесть не просто сняли с графика. Его передавали по отдельной цепочке. Здесь указано, что после Разъезда 17 он должен был уйти дальше не по главной линии.

— Куда?

— Название заклеено. Но есть код.

— Читай.

— «Узел семь, внешняя подача». Или «седьмой узел» — почерк смазан. Дальше — координатная привязка по старым километровым столбам.

Климов подошёл к ним, слушая вполуха, не опуская оружия.

— Насколько это далеко?

Нина ответила раньше Эстер:

— По прямой — около двадцати километров. По ветке больше. Если она вообще проходима.

— На дрезине?

— Если уберём люфт и не сорвём тягу — возможно. Но не до рассвета. Сначала медленно.

— Через мост? — спросил Климов.

— Нет. Мост обходится. Тут старый лесной путь и боковая ветка.

Вера повернулась к нему.

— Вот маршрут.

— Это след.

— Это маршрут, отмеченный в Sonderbuch и на Wegkarte.

— Это маршрут шестого вагона десятки лет назад.

— И поздняя отметка подтверждает, что объект использовали потом.

— Подтверждает, что кто-то оставил печать.

Она шагнула ближе, но голос не повысила.

— Если мы уйдём по основной линии, нас увидят. Если вернёмся через просеку, нас уже ждут. Южная ветка — единственное направление, которое у нас есть, и оно совпадает с документами.

Климов несколько секунд молчал.

— Это приказ или просьба?

Вера поняла, что он спрашивал не о формулировке. О том, готова ли она взять на себя последствия.

— Оперативное решение, — ответила она. — Но дрезину ты ведёшь. Если скажешь, что путь не держит, мы не поедем.

Нина опустила взгляд на карту.

— Ведущая тележка пройдёт. Вопрос в стрелке. Её надо перевести вручную.

— У нас человек за внутренней дверью и кто-то снаружи, — сказал Климов. — Стрелка на открытом месте.

— Я переведу, — сказала Нина.

— Нет, — сразу ответила Вера.

Нина посмотрела на неё без удивления.

— Почему?

— Потому что ты нужна дрезине.

— И ты нужна бумагам.

— Я пойду с тобой.

— Нет, — сказал Климов.

Вера повернулась.

— Почему нет?

— Потому что ты сейчас не пойдёшь никуда одна и не потащишь за собой Нину ради того, чтобы доказать, что эта карта важнее положения.

— Я не доказываю.

— Тогда действуй как руководитель, а не как человек, который увидел знакомый номер.

Слова были сказаны тихо. От этого они ударили точнее.

Вера почувствовала, как в лице прибавилось жара, хотя в складе было холодно. Она могла ответить резко. Могла напомнить ему, что номер сорок два был не случайной цифрой и что он это прекрасно понимал. Могла сказать, что если они упустят след сейчас, потом останутся с пустыми руками.

Но за перегородкой снова скрипнула дверь, и этот звук вернул её к тому, что было здесь, а не в её голове.

— Хорошо, — сказала она. — Говори.

Климов кивнул.

— Нина и я — к стрелке. Ты и Эстер — здесь. Снимаете карту, берёте только те листы, что можно унести. Никаких внутренних дверей. Никакого контакта. Десять минут.

— Пятнадцать, — сказала Эстер.

— Двенадцать.

— Четырнадцать.

Климов посмотрел на неё.

— Двенадцать.

Эстер не улыбнулась. Просто открыла Sonderbuch на нужной странице и достала из кармана тонкий складной нож.

— Тогда Вера помогает мне.

— Буду у входа, — сказала Вера.

— Будешь там, где сможешь видеть и документы, и дверь, — ответил Климов. — Это приказ.

Она кивнула.

— Принято.

Нина вынула из рюкзака короткую монтировку, обмотала рукоять полоской ткани и проверила перчатки.

— Если внешний наблюдатель вернётся?

— Не преследовать, — сказал Климов. — Нам не нужен контакт.

— А если выйдет к дрезине?

— Сигнал один раз. Потом отходите.

— «Отходите» куда?

Он посмотрел на карту, затем на закрытую внутреннюю дверь.

— В склад. Но не за перегородку.

Нина качнула головой.

— Плохой вариант.

— Другого нет.

Климов приоткрыл внешнюю дверь на ладонь. Холодный воздух вошёл полосой, колыхнул листы на столе. Снаружи стояла ночь, густая и плоская. Снег на насыпи блестел в редких просветах между облаками.

Он исчез первым.

Нина выждала три секунды и пошла за ним.

Вера слушала их шаги до тех пор, пока рельсы не перестали отдавать звук.

Потом вернулась к карте.

Эстер уже срезала верхний слой бумаги с деревянной рамы. Работала быстро, без суеты. Нож шёл по краю старого клея. На столе лежали карточки, разложенные в порядке, понятном только ей.

— Смотри, — сказала Эстер.

Она подвинула к Вере маленький прямоугольник плотной бумаги. На нём было два штампа. Один — немецкий, с выцветшим орлом, перечёркнутым от руки. Второй — советский, поздний, с номером отдела. Между ними — та же связка цифр.

ПС-17.

Но ниже появилась новая строка, написанная машинкой:

Переведено по перечню Waldhaus. Повторная передача — только при подтверждении с внешнего узла.

— Что значит «внешний»? — спросила Вера.

— Не могу сказать. Это может быть вне линии. Может быть вне административного контура. Может быть просто за пределами обычной сети.

— А «подтверждение»?

— В книге есть код, но ключа нет.

— Ищи ссылку.

Эстер перелистнула две страницы. На третьей остановилась.

— Здесь вырвано.

Вера наклонилась. Между листами действительно остался неровный след лезвия. Но под ним, в корешке, застряла узкая полоска. Она подцепила её пинцетом из набора Нины.

На полоске остались три слова.

…не через Брест.

Ниже — часть стрелки, уходящей влево.

Вера прочитала это снова.

Не через Брест.

Фраза не обещала безопасности. Она только закрывала одно направление и открывала другое.

— Это уже не случайная схема, — сказала она.

— Нет, — ответила Эстер. — Но и не готовый маршрут.

За дверью с матовым стеклом человек застонал.

Звук был негромким, почти детским от слабости, однако Вера ощутила его физически. Не жалость — скорее тяжесть выбора, который оставался лежать у порога.

Она подошла к перегородке на два шага, но дальше не пошла.

— Ты слышишь меня? — спросила она.

Тишина.

— Если ты можешь говорить, назови себя.

Сначала не было ничего. Потом с той стороны послышался шорох ткани. Неровный голос выдавил одно слово, неразборчивое, захлебнувшееся кашлем.

Вера не поняла.

Эстер посмотрела на неё.

— Не открывай.

— Я не собиралась.

— Ты спрашиваешь так, как если бы собиралась.

Вера хотела возразить, однако не стала. Вместо этого она заметила под дверью маленький металлический предмет. Он лежал в полосе света: ключ на кольце с прямоугольной биркой.

На бирке были выбиты цифры.

17-4.

Внутренняя дверь дрогнула. Человек по ту сторону, видимо, подтолкнул ключ ближе. Потом снова затих.

— Он хочет, чтобы мы вошли, — сказала Эстер.

— Или чтобы мы взяли ключ.

— Разницы нет.

Вера не шевельнулась. Бирка была слишком чистой для старого ключа. На металле ещё держалась влага.

За внешней стеной раздался далёкий скрип. Затем короткий, ясный сигнал — один удар металлом по рельсу.

Нина.

Вера погасила фонарь.

Эстер сделала то же самое.

Склад утонул в темноте, где жёлтые лампы за перегородкой казались глазами какого-то старого механизма. Вера слышала собственное дыхание, но контролировала его, считая секунды.