Красная чума

Под штампом, уже другим почерком, было написано: «Вложено 6/XI».

Вера почувствовала, как в горле стало сухо.

— Эстер.

Эстер встала рядом. Она не потянулась к папке, только наклонилась ближе.

— Шестое ноября, — сказала она. — Год не указан.

— Может быть старый?

— Бумага новая. Относительно. Советская, послевоенная. Но это ещё не означает, что запись сделана в этом году.

Вера развязала тесёмку.

Внутри лежали карточки, отпечатанные на машинке, и несколько листов, исписанных от руки. Формуляр был немецкий, но поверх немецких граф стояли советские пометки. На первой карточке значилось:

42. Wg. 6. Учёт отдельный. Передача после проверки. Журнал: особый.

Ниже шёл ряд подписей. Одна была зачёркнута. Вторая состояла из неразборчивых инициалов и короткой немецкой фамилии, в которой Вера различила только первую букву — «R».

Она перечитала строчку трижды.

Цифры не менялись.

— Покажите, — сказала Эстер.

Вера передала ей карточку.

Эстер долго смотрела на формуляр. Потом осторожно перевернула его.

— Это не медицинская карта, — сказала она. — И не обычная накладная. Здесь учёт передачи отдельных единиц транзита. Формуляр немецкий, но советские строки добавлены позже. «После проверки» — не уточняется какой. «Учёт отдельный» означает, что этот вагон или его содержимое вывели из общей ведомости.

— Вагон, — повторила Вера.

— Да. Шестой вагон. Номер сорок второй связан с ним напрямую.

— Это уже было в журнале.

— Здесь больше. — Эстер провела ногтем над строкой, не касаясь чернил. — Там была отметка о прохождении через Waldhaus. Здесь сказано, что передачу проводили отдельно. Но не написано, где именно его отделили от состава. И не написано, куда передали.

Вера кивнула.

Она знала, что должна была почувствовать облегчение. След стал плотнее, точнее. Шестой вагон не растворился в общей цифре эшелона. Его выделили. Его провели через отдельный учёт. Но слово «передача» ничего не объясняло. Передать можно было груз, документы, человека, список людей. Передать — и стереть след.

На следующей карточке был номер «42/6», затем красный штамп «не по общему графику». В графе «время» стояла только полоса, в графе «направление» — чёрная клякса, размытая водой. Под ней уцелела карандашная запись: «см. помещение 2, пакет 17».

Вера подняла глаза к железной двери.

Климов уже смотрел туда же.

— Нет, — сказал он.

— Там ссылка.

— Там закрытая комната, в здании, где недавно сидел кто-то с доступом к связи.

— В журнале указан пакет семнадцать.

— Мы нашли подтверждение. Этого достаточно, чтобы не идти дальше вслепую.

— Нет. — Вера говорила тихо, но каждое слово произносила отдельно. — Это подтверждение того, что вагон вынесли из общего маршрута. Конечной точки здесь нет.

Климов подошёл к столу. Он не тронул бумаги, но наклонился так, чтобы увидеть строку.

— Конечной точки может не быть и за той дверью.

— Может. Но там есть ссылка.

— А на улице стоит дрезина без колеса на рельсе.

— Она никуда не поедет, пока вы её не почините.

— Поэтому я и собираюсь её чинить.

Вера посмотрела на него. В холодном свете фонаря лицо Климова казалось старше, чем днём. Под глазами легли тени, на щеке темнела старая неровная полоска шрама. Он не спорил ради власти. Он считал время, расстояние, людей и выходы. Именно это делало его возражение опасным: его нельзя было отмести.

— Если мы уйдём сейчас, — сказала она, — у нас снова останется цифра без маршрута.

— У нас останется живых четыре человека.

— Я не предлагаю оставаться до утра.

— Вы предлагаете открыть дверь, за которой неизвестно что.

— За которой указанный в учёте пакет.

— Я не поведу троих людей в тёмную комнату только потому, что вам нужна надежда.

Вера выдержала его взгляд.

— Мне нужна не надежда. Мне нужен маршрут.

Климов не ответил сразу.

Нина отвела взгляд от щита и коротко сказала:

— Ссылка реальная. «Помещение 2» соответствует двери. На карте и на карточке одна система нумерации. По крайней мере, так выглядит.

Эстер перевернула следующую карточку.

— Здесь ещё кое-что. — Она показала Вере маленький штамп в нижнем углу. — Этот формуляр повторяет тот же образец, что был на бумагах курьера. Не слово в слово, но структура та же: номер, статус, отдельный учёт, передача. Я не могу утверждать, что документы писал один человек. Но система одна.

— Значит, пакет может дать направление, — сказала Вера.

— Может, — ответила Эстер. — Или даст ещё один номер.

Климов медленно выдохнул.

Он посмотрел на Нину.

— Сколько времени на дверь и комнату?

— Если без фокусов — пять минут посмотреть. Ещё две, чтобы убедиться, что мы не тащим на себе чужую кровь. — Нина указала на наружную дверь. — Но если человек, который тут был, вернётся, эти пять минут станут плохими.

— Пять минут, — сказал Климов. — Все вместе. Нина идёт первой после меня, смотрит пол и всё, что похоже на следы перевязки. Эстер — документы. Вера — только бумаги и только то, что указывает на маршрут. Никаких ящиков ради любопытства. При первом признаке опасности — назад. Понятно?

— Понятно, — сказала Вера.

Климов подошёл к двери номер два. Встроенный замок был старым, но механизм не заело. Он попробовал ручку. Та не повернулась.

— Ключ?

Вера перебрала карточки. На обороте одной из них карандашом была написана цифра «2» и рядом — «Blechschrank».

— Железный шкаф, — перевела Эстер. — Или металлический шкаф.

Нина указала на высокий шкаф возле щита. Его дверцы были закрыты на простой поворотный замок. Климов выломал его быстрее, чем наружный. Внутри, между коробками с предохранителями и старыми телефонными мембранами, висела связка ключей на алюминиевом кольце.

Один ключ подошёл.

Железная дверь открылась внутрь тяжело, с сухим скрежетом.

Климов шагнул в проём и остановился.

Комната была маленькой, без окон. На потолке висела одна лампа под металлической сеткой. Она не горела, но провод от неё был цел. Слева стояла узкая койка с ремнями по краям рамы. Ремни были распущены и лежали на сером матрасе. У дальней стены тянулась решётчатая перегородка, отделявшая угол помещения. За ней стоял металлический стул, прикрученный к полу, и пустое ведро.

Вера увидела это и сразу поняла, что здесь никого не держали часами ради удобства. Комната была сделана для короткой остановки, для осмотра, для ожидания команды или следующей машины. В ней не было ничего лишнего: стол, шкаф, койка, кран с раковиной, два ящика для материалов.

На стене висела немецкая табличка, наполовину закрытая советской наклейкой:

Zwischenaufenthalt.

— Временное содержание, — сказала Эстер.

Нина не двинулась дальше порога.

— Стойте.

Она посветила вниз.

Возле койки лежал использованный бинт. На белой ткани темнело бурое пятно, по краям ещё влажное. В двух шагах от него на полу виднелись мелкие тёмные капли, уходившие к решётке.

Климов сразу отступил на полшага.

— Никому не заходить.

— Кровь свежая, — сказала Нина. Она не пыталась скрыть тревогу, но голос оставался ровным. — Насколько — не скажу. Час, несколько часов. Может, больше: тут холодно. Но не старая.

— Заражённый? — спросила Эстер.

— Я не знаю. По пятну не узнают. И узнавать не будем. Глубокий укус, кровь в рану, слюна на слизистые — вот что имеет значение. Никто сюда не наступает, не касается бинта, не трёт лицо.

Вера заметила на краю раковины стеклянный стакан. В нём была вода. На стенках ещё не успел осесть тонкий ледяной налёт, который покрыл всё остальное в комнате.

— Здесь был человек, — сказала она.

— Да, — ответила Нина. — И пил воду.

На металлическом столе лежали пустые ампулы, две сухие пробирки в проволочной подставке и коробка с марлевыми салфетками. Ампулы были чистыми, без этикеток. В ящике под столом обнаружились пустые контейнеры с закручивающимися крышками. Хлорка въелась в древесину, но не сумела перебить запах лекарств.

Эстер осторожно посветила на шкаф.

— Там бумаги.

Шкаф был узким, с сетчатыми дверцами. На одной висела сургучная пломба, сорванная недавно: красный воск крошился на полу, а проволока была перекушена. Внутри лежали три папки, небольшой свёрток карт и металлический футляр.

— Пять минут идут, — напомнил Климов.

Вера взяла со стола чистый лист, обернула им пальцы и открыла верхнюю папку. На обложке стояло: «Пакет 17». Русские буквы были нанесены поверх старого немецкого текста. Внутри оказались тонкие листы транзитных карточек, списки без имён и два листа схем.

Первый лист был старой картой лесных веток. На ней карандашом были нанесены поздние исправления: закрытые стрелки, обходные пути, санитарные зоны. Waldhaus был обозначен кругом, от которого в юго-западную сторону уходила пунктирная линия. Она не совпадала с основной веткой и через несколько километров упиралась в прямоугольник с надписью: «Разъезд 17».

Рядом была добавлена советская помета: «передача по особому журналу».

Вера наклонилась ближе.

Под надписью стояла дата — «8.XI», а рядом короткое обозначение: «42/6».

Бумага дрогнула в её руках. Она тут же положила карту на стол, чтобы не смять край.

— Климов.

Он подошёл, остановившись на безопасном расстоянии от пятен крови.

— Что?

Вера показала карту.

— Разъезд семнадцать. Юго-западнее. Отметка по особому журналу. Номер сорок два, шестой вагон.

Климов всмотрелся.

— Дата?

— Восьмое ноября. Год не указан.

— На старой карте?

— Помета поздняя, — сказала Эстер, заглядывая через плечо Веры. — Чернила другие. Бумага старая, запись нет. Она могла быть сделана на основе позднего учёта. Точно не скажу.

— Это следующий узел? — спросил Климов.

— Похоже, — ответила Вера. — Но не конечный. Здесь написано «передача». Не прибытие.

Климов кивнул. Вера заметила, что он уже мысленно прокладывает дорогу.

Вторая папка содержала карточки, почти все пустые. На нескольких были номера вагонов и отметки: «осмотр», «ожидание», «не по общему графику». На последней, вложенной между листами, стояла свежая дата: «7 ноября 1950 года».

Вера замерла.

Это был обычный служебный бланк, отпечатанный на серой бумаге. В верхнем углу — советский гриф без названия ведомства. В середине — четыре строки:

Waldhaus. Приём материалов произведён. Связь по линии проверена. Постоянное присутствие не требуется.

Ниже шла подпись. Разобрать можно было только первую букву фамилии и росчерк.

— Это вчерашнее, — сказала Вера.

Эстер взяла лист за угол.

— Да. Дата ясная.

— Материалы какие?

— Не указано.

— Кто подписал?

Эстер прищурилась.

— Не знаю. Не хочу выдумывать по одному крючку.

Климов забрал у Веры карту, посмотрел на неё ещё раз и вернул.

— Значит, объект использовали вчера. А сегодня кто-то влез в нашу связь.

Снаружи что-то стукнуло.

Не громко. Один короткий удар по металлу.

Все замерли.

Климов поднял ладонь.

Второй удар пришёлся по наружной двери. Не кулаком — чем-то твёрдым, возможно камнем.

Нина быстро выключила свой фонарь. Эстер сделала то же самое. Комната погрузилась в почти полную темноту; только из коридора тянулся тонкий свет щели под прикрытой дверью.

Климов вытащил пистолет.

Вера прижала карты к груди. Бумага зашуршала слишком громко. Она остановила дыхание, чтобы не выдать себя этим бессмысленным усилием.

Из главной комнаты донёсся скрип половиц.

Один шаг.

Пауза.

Ещё шаг.

Нина повернула голову к Вере и едва заметно указала на пол. Не двигаться. Не приближаться к крови. Вера кивнула.

Климов медленно закрыл железную дверь, оставив щель шириной в палец. Он не запер её. В темноте слышно было, как он переставляет ноги, выбирая сухие доски.

Снаружи, за стеной, кто-то сказал:

— Не туда.

Голос был глухой, приглушённый дверью. Не тот чистый голос из наушников — или тот же, но без провода и усилителя. Невозможно было определить.

Никто не ответил.

— Ветка закрыта, — сказал человек снаружи. — Назад не идите.

Эстер втянула воздух. Климов поднял руку, запрещая ей говорить.

Снаружи послышалось шуршание. Затем металлически звякнуло что-то у распределительного щита.

Лампа под потолком вспыхнула.

Свет ударил в глаза так резко, что Вера на секунду увидела всё слишком отчётливо: ремни на койке, старое пятно на матрасе, мокрый бинт, тёмную кровь на полу, серебристую кромку ампул. Потом лампа погасла.

В главной комнате заработал генератор.

Сначала он кашлянул, потом заурчал ровнее. Пол слегка завибрировал. Из-под двери потянуло тёплым масляным запахом.

— Он у щита, — прошептала Нина.

— Или включает удалённо, — так же тихо ответил Климов.

Через щель под дверью прошла полоса света. Кто-то в коридоре включил лампу или фонарь. Свет остановился у самого порога.

Вера видела тень ботинка.

Ботинок стоял неподвижно. Потом носок чуть повернулся в сторону железной двери.

Нина сжала ремень санитарной сумки. Эстер держала папку обеими руками, не сводя глаз с полосы света.

Вера поймала себя на мысли, что ждёт рывка ручки. Выстрела. Крика. Чего угодно, что можно будет назвать и на что можно ответить.

Но человек по ту сторону не пытался войти.

Он постоял несколько секунд, затем сказал почти спокойно:

— Бумаги не спасут.

Климов сделал шаг к двери.

Вера схватила его за рукав. Он обернулся. Она покачала головой.

Это не было приказом. Только расчётом. Снаружи могли ждать именно движения. За дверью могла быть кровь, оружие, проволока, второй человек. Им не нужно было знать, что там. Им нужно было выбраться.

Климов понял.

Он отступил от двери и жестом показал: назад, к внутренней стене.

Свет исчез.

Генератор продолжал работать ещё несколько секунд, затем заглох. За стеной снова зашуршал снег по веткам.

Нина первой нарушила молчание:

— Мы не можем оставлять радиостанцию на столе.

— Забираем, — сказал Климов. — Через задний выход.

— Здесь есть задний? — спросила Эстер.

Вера вспомнила карту на стене в главной комнате. В техническом здании был обозначен маленький прямоугольник с выходом к рельсам со стороны старого тупика.

— Должен быть, — сказала она. — За щитом или через котельную.

Климов посмотрел на часы.

— Вера, документы.

Она быстро перебрала содержимое папки. Карту с Разъездом 17, карточку «42 / Wg. 6», свежий лист от седьмого ноября, ещё две карточки с отметками «особый журнал». Остальное пришлось оставить.

Рука тянулась к металлическому футляру на нижней полке шкафа. Он мог содержать больше, чем тонкая папка. Или ничего. Но Климов уже держал дверь в коридор, а Нина стояла у выхода, готовая вести их назад.

Вера закрыла шкаф.

Она не успела взять всё. Это было тяжёлым фактом, но не поводом задерживаться.

Они вышли из комнаты цепочкой. Климов шёл первым. Нина — за ним, с маленьким фонарём, прикрытым пальцами. Вера держалась за Эстер, чтобы та не наступила на следы у койки. В коридоре было пусто.

Главная комната встретила их холодом и беспорядком.

Стол, на котором лежала радиостанция, оказался сдвинут. Чехол валялся на полу. Сам аппарат стоял у щита, рядом с тонким новым проводом. Антенна была отсоединена, но кто-то успел снять заднюю крышку.

Нина подбежала к нему и остановилась за шаг.

— Не трогать.

— Что там? — спросил Климов.

— Он не сломал. — Нина наклонилась, не касаясь. — Он смотрел соединения.

— Может, хотел вывести из строя.

— Мог. Но не вывел. — Она осмотрела клеммы. — И это не похоже на грубую работу. Человек знает аппаратуру.

На щите один рубильник был опущен. От него тянулся тот самый новый кабель. Нина проследила провод до пола, потом до старой трубы.

— Он включил линию, — сказала она. — И выключил. Хотел, чтобы мы поняли.

— Поняли что? — спросила Эстер.

Нина посмотрела на тёмную трубу.

— Что он может войти в нашу связь, когда захочет.

Климов подошёл к окну и осторожно приподнял край доски, которой оно было заколочено. Вера видела только кусок его лица в щели.

— Никого.

— Он мог уйти к складу, — сказала Нина.

— Или сидеть в десяти шагах и ждать, пока мы выйдем.

— Тогда задний выход, — повторила Вера.

Климов кивнул.

— Нина, аппарат забираете. Проверьте, можно ли нести. Эстер — бумаги в сумку. Вера, к двери не подходить. Я смотрю котельную.

Нина работала быстро. Она поставила заднюю крышку на место, закрепила винты, отсоединила всё лишнее. Провод антенны она свернула отдельно.

— Передавать не будем, — сказала она. — Если понадобится, только при крайней необходимости. И сначала сменим частоту.

— Сменим? — спросила Эстер.

— Если нас слушают через линию, частота не даст полной защиты. Но хоть не будем стоять с поднятой рукой и кричать своё имя.

На этот раз в её голосе прозвучало что-то похожее на усталую злость.

Климов вернулся из котельной.

— Есть дверь. Закрыта изнутри на засов. Выходит к тупику, у старого угольного сарая.

— Следы? — спросила Вера.

— Есть. Один человек прошёл недавно. Может, к нам. Может, от нас.

— Кровь?

— Нет.

Нина подняла радиостанцию. Лямка сумки натянулась у неё на плече.

— Идём.

Климов остановил их жестом.

— Сначала дрезина. Я и Нина поднимем колесо. Вера, Эстер — прикрываете, но без героизма. Если видите движение, не бежите к нему. Отходите к двери и зовёте.

— Мы не оставим вас у дрезины, — сказала Вера.

— Никто никого не оставит. Но у нас четыре человека и одна работа. Держаться вместе — значит не мешать друг другу.

Он говорил спокойно. Вера кивнула.

Перед выходом она ещё раз посмотрела на железную дверь комнаты номер два. Внутри оставались шкафы, ящики, пробирки, ответы, которых она не успела прочесть. Возможно, там не было ничего, кроме следов чужой работы. Возможно, именно в том футляре лежал документ, способный назвать следующую точку яснее карты.

Но Разъезд 17 уже был у неё.

Не ответ. Направление.

Они вышли через заднюю дверь.

За зданием снег лежал тонким неровным слоем. Тупиковый путь терялся в кустарнике, где из земли торчали ржавые рельсы. Угольный сарай стоял боком к лесу, с провалившейся крышей. Вода капала с навеса на шпалы.

Дрезина была видна в двадцати шагах. Её оставленный фонарь давно погас. Только рампа белела в темноте влажными досками.

Климов поднял ладонь, заставляя всех остановиться.

На снегу, у рельсов, тянулась свежая цепочка следов. Один человек прошёл от леса к дрезине, обошёл её кругом и вернулся к техническому зданию. Следы не были глубокими: обувь лёгкая, подошва гладкая, каблук почти не отпечатывался.

— Наши? — шепнула Эстер.

— Нет, — ответил Климов.

Он присел, посветил фонарём в ладонь, чтобы свет не уходил далеко.

— Один. Шёл без спешки.

Вера посмотрела в сторону леса. Там между стволами на миг мелькнуло что-то бледное — возможно, снег, сорванный с ветки. Возможно, край фонаря, который тут же погасили.

Она не сказала об этом. Нельзя было превращать каждую тень в доказательство.

— Работаем, — приказал Климов.

Они подошли к дрезине.

Климов и Нина быстро заняли места у переднего колеса. Нина достала из санитарной сумки не бинт, а плотную брезентовую ленту; её медицинские вещи давно соседствовали с тем, что могло пригодиться в поле. Климов подложил под раму уцелевший брус, проверил домкрат.

— Вера, держите фонарь низко. На руки не светите. Эстер, следите за лесом и за рампой.

— Я не умею стрелять хорошо, — тихо сказала Эстер.

— Вам и не надо. Если увидите — скажите.

Вера присела у колеса. Железо было ледяным. Она держала фонарь так, чтобы Климов видел крепление. Под брезентом пахло мазутом и старым деревом. Время растягивалось в одинаковые движения: домкрат скрипнул, рама приподнялась, Нина подложила камень, Климов выругался сквозь зубы, потому что колесо снова соскользнуло на щебень.

С рампы донёсся тихий стук.

Эстер мгновенно повернулась.

— Там.

Климов не прекратил работу.

— Где?

— На досках. Я слышала.

Вера не смотрела. Её задачей был фонарь. Если она поднимет голову, Климов останется в темноте под тяжёлой рамой.

Стук повторился. Уже ближе.

Нина замерла с рукой на колесе.

— Движение, — сказала Эстер.

— Направление? — спросил Климов.

— Не вижу.

— Значит, не стреляем.

Вера услышала собственное дыхание и заставила себя медленнее втянуть воздух. Снег шёл мелкий, почти невидимый. Он ложился на чёрные рельсы и сразу таял.

Колесо наконец встало на головку рельса.

— Держу, — сказал Климов.

— Кронштейн, — ответила Нина.

Она подала ключ. Климов затянул гайку. Потом ещё одну. Руки у него работали быстро, без лишних движений.

За складом вдруг загорелся жёлтый огонёк.

Он вспыхнул в окне технического здания — в том самом, где Вера заметила свет раньше. Продержался две секунды и погас.

— Он внутри, — прошептала Эстер.

— Может быть, — сказал Климов.

— Там никого не было, когда мы вышли.

— Значит, вошёл после.

Нина затянула последний болт.

— Готово. Но двигатель надо проверить.

— Проверяйте.

Она села на край дрезины, открыла боковой кожух и провела пальцами по трубке подачи топлива. Потом повернула рукоять. Двигатель ответил сухим кашлем, захлебнулся и замолчал.

Нина стиснула зубы.

— Ещё раз.

— Быстрее, — сказал Климов.

— Я знаю.

Она не повысила голос, но Климов не стал повторять.

Вера держала карту под полой шинели. Бумага нагрелась от тела и мягко шуршала при каждом движении. На ней тонкая линия от Waldhaus уходила к Разъезду 17. Ей хотелось развернуть лист и проверить расстояние, направление, все отметки. Но сейчас карта была не инструментом. Она была грузом, который нужно было не потерять.

Двигатель закашлял снова.

С третьего раза он схватился. Дрезина вздрогнула, по раме прошла дрожь. Из выхлопа вырвался серый дым, сразу смешавшийся со снегом.

В ту же секунду из леса, слева от рампы, донёсся хруст ветки.

Климов выпрямился и направил пистолет в темноту.

— Кто там?

Ответа не было.

Потом где-то у технического здания хлопнула дверь.

Нина посмотрела на Климова.

— Он хочет, чтобы мы ушли?

— Или гонит туда, куда ему нужно, — сказал Климов.

Вера поднялась.

— На основной путь возвращаться нельзя. Он сказал это сам.

— Я не строю маршрут по словам неизвестного, — ответил Климов. — Но основная ветка и без него плохая идея. Там нас ждут или увидят.

Он протянул руку.

— Карта.

Вера передала ему лист. Он раскрыл его на колене, прикрыл от снега ладонью. Нина наклонилась с другой стороны. Эстер стояла рядом, всматриваясь в обозначения.

— Разъезд семнадцать, — сказал Климов. — Это здесь. — Он ткнул пальцем в пунктирную линию. — Старый обходной путь, через лесной тупик. Дальше, вероятно, можно выйти на служебную ветку. Если рельсы не сняли.

— На карте есть помета, — сказала Вера. — «Передача по особому журналу».

— Есть.

— Это единственная точка, куда ведёт документ.

— Пока да.

Эстер указала на маленький прямоугольник у Разъезда 17.

— Здесь старое слово. Почти стёрто. «Sanitäts…» Что-то санитарное. Может быть, санитарный пост, может — площадка для осмотра. Я не уверена.

— Значит, туда и несемся? — спросила Нина, проверяя ремень сумки.

— Не несёмся, — сказал Климов. — Едем тихо. Без света, пока можем. Связь молчит. Если путь завален — не ломимся. Разворачиваемся или ищем укрытие.

Он вернул карту Вере.

— До рассвета уйти от Waldhaus. Потом решим, как подходить к Разъезду семнадцать.

Вера кивнула.

— Это правильно.

Климов посмотрел на неё внимательно, будто ожидал нового спора.

Она не стала спорить. Внутри технического здания остались документы. Но оставаться там означало дать неизвестному ещё один ход. Они уже получили больше, чем имели до ночи: отдельный учёт шестого вагона, подтверждение передачи вне общего графика, свежую отметку об использовании Waldhaus, карту следующего узла.

Этого было недостаточно.

Но это было настоящим.

Нина села к двигателю. Эстер забралась на заднюю площадку, прижимая сумку с бумагами к груди. Климов занял место у рычага. Вера поднялась последней и, прежде чем сесть, оглянулась на кирпичное здание.