Красная чума

— Доску не понесём.

— Тогда фотография.

Нина быстро достала маленький фотоаппарат из сумки связи.

— Вспышка?

Климов покачал головой.

— Нельзя.

— Без вспышки будет смазано.

— Тогда рисуйте и переписывайте.

Эстер уже достала карандаш. Она переписывала таблицу столбец за столбцом, не торопясь внешне, но Вера видела, как мелко дрожит у неё рука. Рядом с записью о сорок втором были ещё строки. Несколько номеров, даты, пометки «Durchgang», «Sperre», «Rückgabe». Внизу страницы, где немецкие графы переходили в советские, стоял штамп: «ОСОБЫЙ ТРАНЗИТ. НЕ ПРИСОЕДИНЯТЬ К ОБЩЕМУ ГРАФИКУ».

Вера указала на него.

— Это позднее?

— Советское, — ответила Эстер. — Но бланк старый. Они продолжали пользоваться немецкой формой.

— Кто — они?

— Не знаю.

— Можете определить ведомство?

Эстер покачала головой.

— Штамп не ведомственный. Внутренний. Такие ставят, когда не хотят, чтобы бумага ходила по обычным каналам.

Снаружи что-то лязгнуло.

Все замерли.

Звук пришёл со стороны платформы. Металл ударил о металл, потом наступила пауза. Вера услышала, как Нина очень тихо сняла предохранитель с пистолета.

Климов поднял руку.

— Свет ниже.

Фонари опустились. Склад погрузился в полумрак. Видны были только полосы жёлтого света на полу и бледное лицо человека у стеллажа.

Снаружи раздались шаги.

Не быстрые. Тяжёлые, осторожные. Кто-то шёл по рампе, выбирая доски. Потом остановился прямо за большой дверью.

Вера почувствовала, как Эстер рядом перестала дышать.

Климов беззвучно показал: Нина — к боковой двери. Вера и Эстер — за ящики. Сам он встал у стены, сбоку от входа, чтобы не оказаться в световом проёме, если дверь откроют.

Большой замок не тронули.

Шаги прошли вдоль стены, остановились у технического здания. Через несколько секунд где-то за перегородкой загудел генератор. Сначала неровно, с перебоями, потом увереннее. В щели под железной дверью появился тусклый свет.

Человек на полу застонал.

Нина метнулась к нему, но Климов жестом остановил её. Поздно: стон уже прозвучал.

Снаружи шаги оборвались.

Кто-то дёрнул ручку боковой калитки.

Проволоку Климов снял. Дверь держалась только на разбухшем дереве.

Ручка повернулась медленно.

Климов прижал ладонь к двери, не давая ей податься. Вера видела, как напряглись жилы на его запястье.

Снаружи потянули сильнее.

Дверь скрипнула.

Климов коротко качнул головой. Нина отступила в сторону. Эстер прижалась к ящикам, держа переписанный лист между ладонями, чтобы не уронить.

Снаружи человек — если это был человек — перестал тянуть.

Потом раздался голос.

— Ганс?

Голос был мужской, низкий. Слова сказаны по-немецки.

Эстер едва заметно вздрогнула.

— Что он сказал? — почти беззвучно спросила Вера.

— «Ганс?» — так зовёт кого-то.

Человек на полу шевельнулся. Из горла у него вышел хрип.

Снаружи снова:

— Ганс, открой. Ты слышишь?

Климов посмотрел на Эстер.

Она прошептала:

— Акцент польский. Или восточнопрусский. Не уверена.

Никто не ответил.

Снаружи выругались. Уже по-русски.

— Чёрт с тобой.

Шаги удалились. Через несколько секунд хлопнула дверь технического здания. Генератор продолжал работать. Где-то завибрировал металлический лист, и от этого по складу пошёл слабый дребезг.

Климов ждал ещё полминуты.

— Уходим, — сказал он.

Вера повернулась к листу на стене.

— Нет. Там есть ещё записи.

— Мы получили главное.

— Мы получили обрывок.

— И за этим обрывком уже пришли.

— Если это человек, который ведёт журнал, он может забрать или сжечь—

— Вера.

Он произнёс её имя без звания. Не мягко, но и не как приказ. Она посмотрела на него.

— Вы хотите найти мать. Понимаю. Но если нас запрут здесь, ей от этого не станет ближе.

Она сжала челюсти.

— Дайте две минуты.

— Одну.

Эстер уже стояла у листа.

— Вот здесь, — сказала она, водя карандашом по следующей графе. — После записи сорок два есть направление.

Вера подошла.

Под колонкой «передача» шла стрелка, нарисованная от руки. Она вела к обозначению, которого на схеме объекта не было: две буквы и цифра, написанные теми же чернилами, что дата. Часть знака закрывал потёк.

— Что это? — спросила Вера.

Эстер наклонилась.

— Не могу прочесть полностью. Первая буква, вероятно, «W». Потом цифра или римская черта. Но это не станция. Станции так не обозначают.

— Код?

— Возможно. Внутренний маршрут. Или номер следующей точки.

— Куда дальше на запад? — спросила Вера.

Эстер провела пальцем по схеме, не касаясь бумаги.

— У этой ветки после леса был ещё один выход. Его нет на советской карте. Немецкая линия шла дальше к границе старого района, потом соединялась с другой дорогой. Но здесь всё перечёркнуто.

— Перечёркнуто когда?

— Позже. Синим карандашом. Тем же, которым делали советские записи.

Климов бросил взгляд на калитку.

— Время.

Вера переписала две буквы и неясный знак так, как видела: «W?». Потом опустила карандаш.

— Всё.

Они двинулись к выходу.

Нина шла последней, не спуская глаз с тела у стеллажа. Когда проходили мимо железной двери за перегородкой, из-за неё донёсся едва слышный удар.

Один.

Пауза.

Потом ещё один.

Не сильный. Ровный, почти терпеливый.

Нина остановилась.

— Там кто-то есть.

— Или труба, — сказал Климов.

— Нет. Это не труба.

Удар повторился.

Вера посмотрела на железную дверь. На ней сохранилась узкая смотровая щель, закрытая металлической заслонкой. Вокруг щели темнели следы пальцев. Старые и новые, наложенные друг на друга.

— Не открывать, — сказал Климов.

— Я не предлагаю открывать, — ответила Нина.

Из-за двери донёсся слабый голос. Русский. Женский или подростковый — определить было трудно.

— Воды…

Вера застыла.

Климов повернул голову.

— Никто не подходит.

— Там живой человек, — сказала Нина.

— Может быть.

— Ему нужна помощь.

— А у нас уже есть один, которому была нужна вода.

Нина стиснула губы. Вера видела, как она смотрит на щель, как рассчитывает расстояние, перчатки, риск, время. Потом Нина медленно сняла с плеча сумку.

— Я могу поставить флягу у двери. Отойти. Если он сможет открыть заслонку, дать воду через трубку.

— Нет, — сказал Климов.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, что за дверью. И не знаем, есть ли там щель, через которую можно получить слюну или кровь в лицо. Не подставляться.

— Я не подставлюсь.

— Это не спор.

Голос за дверью больше не повторился. Только раздалось царапанье, тихое и быстрое, потом затихло.

Вера почувствовала злость — не на Климова, не на Нину, не на человека за дверью. На место. На его ровные стены, на аккуратные таблицы, на слова «передача» и «особый учёт». Здесь всё было устроено так, чтобы человек за железной дверью превращался в строку или номер, а те, кто стоял снаружи, решали, сколько риска стоит чужая жизнь.

Она посмотрела на Климова.

— Запишите дверь. Положение на схеме. Время.

Он секунду смотрел на неё, затем кивнул.

— Нина, записывайте. Железная комната, один возможный живой внутри. Контакт не установлен. Причина — риск заражения.

Нина достала блокнот. Писала быстро, но почерк у неё оставался ровным.

— Зафиксировала.

Они вышли наружу.

Холод ударил в лицо чистым воздухом, и Вера только тогда поняла, как долго задерживала дыхание внутри склада. Дождь со снегом усилился. Крыша рампы блестела мокрым чёрным деревом. Из трубы технического здания шёл дым, теперь гуще. Окно под крышей светилось жёлтой полосой.

У дрезины никого не было.

Климов поднял фонарь на уровень груди, осветил путь.

— Быстро. К дрезине.

Нина остановилась у самой рампы.

— Наш сигнал.

Радиостанция, оставленная на площадке дрезины, шипела. Из неё пробивался голос. Искажённый, прерывистый, но русский.

— …Берест… слышите… ответьте…

Нина сорвалась с места, подбежала к аппарату, надела наушники.

— Берест-2, я «Ветка». Слышу вас. Повторите.

Ответ пришёл не сразу.

— …не выходить… повторяю… не выходить на основную… путь…

Шум накрыл слова. Нина подкрутила настройку.

— Берест-2, повторите о пути. Что на основной?

Вместо ответа в наушниках щёлкнуло. Потом послышался иной голос — слишком близкий, без обычных радиопомех.

— Не туда едете.

Нина отдёрнула наушники.

Все посмотрели на неё.

— Что? — спросил Климов.

— Кто-то вошёл в частоту, — сказала она. Лицо у неё стало белее снега. — Голос сказал: «Не туда едете».

— Это Берест?

— Нет. Не наш позывной. И не голос машиниста.

Климов выдернул провод антенны из разъёма.

— Собираемся.

Вера шагнула к дрезине и увидела, что переднее колесо стоит не на рельсе.

Оно сошло с головки, повисло боком над шпалой. Не полностью. Дрезину ещё можно было вернуть, но для этого требовалось поднять край и подвести колесо ломом.

— Климов.

Он подошёл, выругался едва слышно.

— Когда?

— Не знаю. Когда мы накатом шли или пока стояли.

Климов присел, осмотрел рельс.

На шпале лежал плоский металлический клин. Его подложили под колесо снаружи. Не случайно. Клин был свежий, без ржавчины, с насечкой на боку.

— Нас сняли с пути, — сказала Вера.

— Вижу.

— Значит, кто-то был у дрезины.

— Или подготовил заранее.

— Это факт или—

— Факт, — перебил Климов. — Клин свежий.

Он поднял его через край плаща, не касаясь голой рукой, и бросил в сторону. Металл глухо стукнулся о шпалу.

Нина смотрела на техническое здание.

— Там всё ещё работает генератор.

— И будет работать, пока тот, кто внутри, не решит выйти, — сказал Климов. — Лом есть?

— Под сиденьем, — ответила Нина.

Эстер вдруг подняла голову.

— Журнал.

Вера повернулась к ней.

— Что?

— Последняя строка. Я переписала не всю. Там внизу, под сорок вторым, была ещё одна дата. Я увидела её только сейчас.

— Какая?

Эстер раскрыла блокнот. Страницы намокли по краям, но карандашные строки были различимы.

— Девятое ноября. Ноль один сорок. Это через… — она взглянула на часы, — меньше часа.

Климов замер.

— Какая отметка?

Эстер провела пальцем по записи.

— «Annahme». Приём. И номер неразборчивый. Но рядом стоит тот же знак направления. Тот, что после сорок второго.

— Это сегодняшняя ночь, — сказала Нина.

— Да, — ответила Эстер. — Передача через Waldhaus назначена на эту ночь. Или уже идёт.

Вера посмотрела на склад.

За облупленной стеной, за железной дверью, за тележками и стеллажами продолжал существовать порядок, которому не было дела до того, кто кричал о воде и кто лежал на полу с чужой кровью на рукаве. Сорок второй номер вошёл в этот порядок. Шестой вагон был выделен отдельной строкой. Его не записали в общий график. Его передали дальше.

Не обязательно здесь.

Не обязательно в ту же ночь.

Но не случайно.

— Эстер, — сказала Вера. — Скажите точно. Что доказано?

Эстер подняла на неё взгляд.

— Доказано, что Waldhaus служил транзитным пунктом. Доказано, что запись о сорок втором и шестом вагоне внесена в особую передачу. Доказано, что маршрут продолжался дальше, вне общего графика. И доказано, что здесь продолжают принимать что-то или кого-то сегодня ночью.

— А эшелон?

— Я не могу доказать, что весь эшелон прошёл через это место. Но шестой вагон… — Эстер запнулась, затем договорила: — Шестой вагон отслеживали отдельно.

Вера кивнула.

Больше ей сейчас не требовалось. Не утешение. Не догадка, из которой потом окажется сделана ложь. Только эта строка, время, номер и направление, которое ещё не удалось прочесть.

Климов вытащил лом.

— Нина, со мной. Вера, держите свет низко. Эстер, смотрите на склад и на путь. Если движение — говорите сразу. Никому не шуметь.

Они принялись поднимать дрезину.

Работали молча. Климов поддел край рамы ломом, Нина подсовывала под колесо короткую доску. Вера держала фонарь так, чтобы свет не бил далеко в лес. Металл был холодный, скользкий, тяжёлый. Дрезина неохотно подалась вверх на несколько сантиметров, снова села.

Из технического здания донёсся звук открываемой двери.

Эстер резко подняла руку.

Климов погасил фонарь.

Темнота накрыла их сразу.

Остался только тусклый свет из щели под дверью склада и жёлтый прямоугольник на кирпичной стене. По платформе прошли шаги. Один человек. Или один, кто шёл достаточно тяжело, чтобы казаться одним.

Вера стояла, согнувшись над дрезиной, и чувствовала под ладонью мокрый холодный металл. Бумаги с переписанной строкой лежали у неё за пазухой, под шинелью. Там были сорок два, шестой вагон, особый учёт и отметка передачи.

Шаги приближались.

Климов не шевелился. Нина держала лом, прижав его к шпале. Эстер стояла у борта, сжимая карту так, что край её дрожал.

Где-то за стеной склада снова раздался удар в железную дверь.

Потом — далёкий скрип рельсов.

Не со стороны Береста-2.

С западной стороны.

Глава 10

— Не туда едете.

Нина сняла наушники так быстро, что провод дёрнул её за воротник. Лицо у неё стало белее снега, лежавшего грязными пластами на шпалах.

Климов вырвал штекер антенны из гнезда радиостанции. Металлический щелчок прозвучал резко и близко. Потом он накрыл аппарат брезентовым чехлом, хотя это уже ничего не меняло.

Несколько секунд никто не говорил.

Дрезина стояла перекошенная у края крытой рампы. Переднее колесо соскочило с внутренней стороны рельса и глубоко увязло в мокром щебне. Под днищем темнела лужа масла. Один из деревянных брусьев, которыми Климов пытался приподнять раму, треснул пополам. Ветер тянул через лес мокрый снег, бросал его в лицо мелкой ледяной крупой.

За складами чернели ели. Между ними не было ни огня, ни движения.

Вера смотрела на Нину.

— Это не Берест-2?

Нина медленно покачала головой.

— Нет. Машинист говорил с помехами, у него сиплый голос. И позывной он знал. Этот не назвался. Просто вошёл на нашу частоту.

— Мог случайно поймать? — спросила Эстер.

— Случайно можно услышать передачу. Чтобы ответить сразу, в паузу, и сказать именно про дорогу… — Нина потёрла пальцами холодный корпус наушников. — Нет. Он ждал или знал, где искать.

Вера перевела взгляд на рельсы. Лесная ветка уходила назад, к Бересту-2, узкой чёрной линией между деревьями. В другую сторону она тянулась мимо складов Waldhaus и растворялась в темноте за старой стрелкой. Их фонарь освещал только кусок мокрого металла, разъездную табличку и нижние доски рампы.

Радиостанция на дрезине не работала непрерывно. Нина выходила на связь коротко, только когда пыталась добраться до поста. До этого аппарат молчал. Значит, человек на той стороне не услышал случайную болтовню. Он либо держал эту частоту давно, либо знал, какую именно станцию они несут с собой.

Вера почувствовала, как пальцы сжались в кармане шинели вокруг карандаша. Она заставила себя разжать руку.

Факт первый: их услышали.

Факт второй: неизвестный знал, что они движутся по ветке.

Факт третий: Waldhaus не был пустым местом, забытым между лесом и границей.

Остальное пока оставалось предположением.

— Дрезина? — спросил Климов, уже не глядя на них.

Он опустился на колено возле колеса, провёл ладонью по раме и вытер пальцы о рукавицу.

— Поднимем, — ответил он сам. — Но не за пять минут. Ось не погнуло, это хорошо. Кронштейн ушёл. Надо снять нагрузку, поставить колесо на рельс и стянуть крепление. В темноте и на снегу — минут сорок. Может, час.

— Пешком? — тихо спросила Эстер.

Климов поднялся.

— До Береста-2 по лесу не дойдём до рассвета. По шпалам идти можно, если хочется, чтобы нас заметили издалека. По дороге возвращаться нельзя: там открытая просека. Остаёмся здесь, чинимся и уходим.

— Здесь нас уже заметили, — сказала Нина.

— Здесь есть стены.

Климов взглянул на низкое кирпичное здание у рампы. Днём оно казалось мёртвым: узкие окна, заколоченные наполовину, зелёная ржавчина на водосточных трубах, облупившаяся краска на двери. Теперь за мутным стеклом на втором окне дрожал слабый жёлтый свет.

Вера не помнила, чтобы видела его раньше.

Климов увидел, куда она смотрит.

— Все к стене. Нина, радиостанцию. Эстер, документы из склада берите только те, что у вас уже в сумке. Вера — со мной.

— Я не останусь у дрезины одна, — сказала Нина.

— Никто не остаётся один.

Он сказал это без повышения голоса, но так, что спорить не хотелось. Климов вынул пистолет, проверил затвор и пошёл к зданию. Вера держалась справа от него, под навесом рампы. С досок капала вода. Под ногами хрустела тонкая корка льда, перемешанная с угольной пылью.

Дверь в техническое здание была закрыта на висячий замок. Замок выглядел старым, с коркой ржавчины, однако скоба на нём блестела там, где металл недавно тёрли рукой.

Климов не стал трогать его сразу. Посветил фонарём вдоль косяка, осмотрел петли, низ двери. На мокром бетоне лежал окурок. Бумага расползлась от сырости, но табак внутри ещё не успел полностью размокнуть.

— Свежий? — спросила Вера.

— Не знаю. — Климов выпрямился. — Но не прошлогодний.

Он достал из кармана тонкий стальной стержень, вставил под скобу и нажал. Замок не поддался. Тогда Климов коротко махнул Вере, чтобы она отступила, и ударил рукоятью пистолета по корпусу. Первый удар прозвенел глухо. Второй отдался по всему навесу. На третьем скоба лопнула.

Дверь открылась не сразу. Её держала разбухшая от сырости древесина. Изнутри пахнуло железом, старой резиной, маслом и хлоркой. Под этим запахом чувствовалось другое — сухое, лекарственное, похожее на шкаф в больничной перевязочной, где слишком давно не открывали дверцы.

Климов вошёл первым.

Вера ждала, пока его фонарь не пробежал по полу, по углам, по лестнице к узкой площадке под потолком.

— Чисто. Заходим.

Внутри было холоднее, чем снаружи, но не так сыро. Небольшой тамбур выводил в длинную комнату. Слева стоял распределительный щит, высокий, с фарфоровыми изоляторами и рядами чёрных рубильников. От него по стенам шли толстые кабели в тканевой оплётке. Некоторые уходили в потолок, другие — в ржавые трубы, пробитые сквозь кирпич к лесной стороне здания.

На дальней стене висела немецкая табличка:

Fernsprech- und Leitungsraum.

Под ней, поверх старой краски, кто-то вывел по-русски: «Связь. Не включать без допуска».

В углу стоял стол, заваленный клещами, кусками провода, пустыми катушками и тряпками. Рядом — армейский телефонный аппарат в бакелитовом корпусе. Трубка лежала на рычаге. Провод от неё уходил под стол и исчезал в щели между половицами.

У печки, собранной из железной бочки, валялись дрова. Внутри тлели два угля.

Вера остановилась.

— Здесь были недавно.

Климов кивнул.

— Вижу.

Он не стал подходить к печке. Вместо этого осмотрел пол. По пыльным доскам тянулись следы сапог, частично затёртые. Одни вели от двери к щиту, другие — к внутреннему коридору. Нельзя было сказать, сколько людей их оставило. Вода с подошв растеклась и смешалась со старой грязью.

Нина поставила радиостанцию на стол, сняла чехол и расправила провод антенны.

— Мне нужен свет.

— Один фонарь, — сказал Климов. — Остальные не включать.

Эстер достала маленькую карманную лампу, прикрыла её ладонью и направила на щит.

Нина сняла перчатки, затем из санитарной сумки вынула тонкие резиновые. Натянула их медленно, привычным движением.

— Не трогайте пол и столы без нужды, — сказала она. — И ничего мокрого. Если здесь кто-то перевязывался, я не хочу потом выяснять, чья кровь у нас на рукавах.

— Воздух? — спросила Эстер почти шёпотом.

— Воздух здесь ни при чём. Но руки держим при себе.

Нина присела перед щитом. Несколько минут слышно было только, как она двигает контакты отвёрткой и как ветер скребёт мокрыми ветками по наружной стене.

Вера стояла у карты, прибитой рядом с телефоном. Бумага пожелтела, местами провисла от сырости. На ней тонкими линиями были обозначены ветки, тупики, склады, старые лесные дороги. Немецкие подписи поверху перечёркивали поздние советские штампы. Главная ветка была отмечена чёрным карандашом, лесная — синим. Возле Waldhaus стоял маленький круг и сокращение «Üb.»

Передаточный пункт.

Ниже, почти у края листа, виднелись два номера: «17» и «3». Один был обведён красным, другой стёрт так сильно, что осталась только вмятина в бумаге.

— Эстер, — позвала Вера.

Та подошла, не отрывая взгляд от коридора.

— «Übergabe», — сказала она. — Передача. Здесь, вероятно, имелся в виду сам объект или служебная операция. Карта старая. Судя по форме путей, довоенная или военная.

— А эти цифры?

Эстер наклонилась.

— Не уверена. Могут быть участками. Могут — номерами внутренних маршрутов. Рядом была подпись, но её сняли ножом или лезвием.

Нина тихо выругалась.

Все обернулись.

Она держала в пальцах конец тонкого провода, который нашла за щитом. Провод был не заводским. Новая чёрная изоляция резко выделялась среди старой тканевой оплётки. Он уходил за деревянную панель, закрывавшую нижнюю часть стены.

— Что? — спросил Климов.

— Это поставили недавно. Не сегодня, может быть. Но не в сорок пятом.

Климов подошёл, не касаясь щита.

— Куда идёт?

— Сейчас посмотрю.

Нина отодвинула панель концом отвёртки. За ней оказалась связка проводов, скрученных в один жгут и уходивших в старую подземную трубу.

— Телефонная линия, силовая и вот это. — Нина показала на тонкий кабель. — Можно собрать из старых линий проводной контур. Не радиостанцию в полном смысле, но связь на короткой дистанции, перехват, подслушивание. Если кто-то знает, где здесь что подключать, он может слушать работу поблизости или влезать в неё.

— Голос был чистый, — сказала Вера.

Нина посмотрела на неё.

— Слишком чистый для случайного дальнего перехвата. Я слышала фон, но не эфирный. Проводной гул. Как если бы сигнал пришёл не издалека, а через линию или через усилитель рядом.

— Рядом — это сколько?

— Не скажу. В этом здании. В соседнем складе. В лесу на другой точке линии. Кабель может уйти на километры, если его не резали. — Нина снова повернулась к щиту. — Источник не обязан сидеть тут. Но тот, кто передавал, знал эту сеть лучше нас.

Климов посмотрел на тлеющую печку.

— Тогда он мог быть здесь полчаса назад.

— Мог, — ответила Нина. — А мог оставить всё включённым заранее.

Вера увидела у дальней стены железную дверь. Она была уже, чем наружная, выкрашена серой масляной краской. На ней сохранился выцветший номер: «2». Над ручкой — следы свежей смазки. Замок был закрыт, но не на висячую скобу, а встроенным механизмом.

— Там что? — спросила она.

Климов повернул голову.

— Потом.

Вера не ответила. На столе возле телефона стоял металлический ящик для карточек. Его крышка была приоткрыта. На крышке, под слоем пыли, проступало слово, выбитое на немецком:

Sonderbuch.

Она подошла.

Климов заметил движение.

— Руками ничего не трогайте, пока Нина не посмотрит.

— Это бумага, — сказала Вера.

— Бумага тоже лежит на столе, где мог лежать бинт.

Нина подняла на них глаза.

— Сначала свет и поверхность. Потом бумаги. Это займёт минуту.

Она открыла сумку, достала маленький флакон, марлю и щипцы. Вера наблюдала, как Нина осматривает крышку, края ящика, ручку. Слишком знакомая аккуратность успокаивала и раздражала одновременно. Время шло, а железная дверь за спиной оставалась закрытой.

— Чисто снаружи, — сказала Нина. — Но карточки берите за угол, через бумагу. И не кладите на пол.

Эстер сняла с шеи шерстяной шарф, вытащила из кармана чистый платок и расстелила его на свободном краю стола.

Вера открыла ящик.

Внутри были разделители из плотного картона. На них немецкими буквами стояли отметки: «Transport», «Durchgang», «Abgabe», «Sonderbuch». Первые отделения почти пустовали. В третьем лежали несколько папок с завязками, две квитанционные книжки и старые бланки, где чернила расплылись от влаги.

Раздел «Sonderbuch» оказался забит не карточками, а обрывками. Кто-то торопливо выдрал большую часть листов. Остались края перфорации, номера, обгоревшие уголки. Однако в самом дальнем отсеке лежала тонкая серая папка, перетянутая выцветшей тесьмой.

На её лицевой стороне стоял советский штамп: «Учёт. Особый. Не выдавать».