Красная чума

Боковая ветка повела их в темноту.

Вера развернула карту на коленях. Бумага дрожала от ветра и хода дрезины. Тонкая карандашная линия уходила от Береста-2 между лесными кварталами, к маленькому квадрату без официального названия. Над ним стояло немецкое слово — WALDHAUS.

Рядом темнел номер, знакомый ей до боли: 42.

Она сложила карту, убрала под шинель и посмотрела вперёд, туда, где свет дрезины выхватывал из снега две блестящие полосы рельсов. Климов не оборачивался. Нина слушала треск радио. Эстер держала папку обеими руками.

Они ещё не доверяли друг другу.

Но дрезина шла по одной ветке.

Глава 9

Дрезина шла медленно, с натугой, будто каждый стык на старой ветке приходилось уговаривать пропустить её дальше.

Климов стоял у рычага, широко расставив ноги на мокрой дощатой площадке. Левую руку он держал на тормозе, правой время от времени подталкивал рычаг подачи, слушая, как под кожухом надсадно кашляет маленький двигатель. Фонарь на переднем кронштейне бросал на рельсы дрожащий жёлтый конус. В нём мелькали чёрные шпалы, забитые мокрой листвой, комья серого снега, вода в колеях между путями.

Лес подступал вплотную.

Ели стояли по обе стороны насыпи, тяжёлые от сырости. Их нижние ветви скребли по борту дрезины, царапали брезент, цеплялись за рукава. Иногда из темноты выныривал телеграфный столб — кривой, с лопнувшими изоляторами, с обрывками проводов, которые раскачивались на ветру и стучали о дерево.

Вера сидела на узкой скамье у борта, зажав между коленями сумку с документами. В перчатках было неудобно держать карандаш, но она всё равно делала пометки на листке, лежавшем на твёрдой папке: время, направление, стрелки, ответвления, приметы пути. Почерк выходил неровный. Дрезину трясло, пальцы мёрзли, свет фонаря то пропадал за ветками, то бил прямо в бумагу.

Восемнадцать минут от Береста-2.

Потом двадцать две.

Нина сидела напротив, наклонившись над переносной радиостанцией. Аппарат был закреплён ремнём к полу, провод антенны тянулся к тонкой складной штанге, выставленной за борт. В наушниках потрескивало. Нина то подкручивала ручку настройки, то говорила в микрофон ровно, без надежды, но настойчиво:

— Берест-2, я «Ветка». Берест-2, ответьте. Приём.

В ответ шёл шорох, короткие щелчки и один раз — далёкий, размытый голос, в котором нельзя было разобрать ни слова.

Эстер держала на коленях карту, прикрыв её полой плаща. На карте старая ветка была проведена тонкой чёрной линией и обрывалась в лесном квадрате, где не стояло ни названия станции, ни обозначения склада. Только номер пути, почти стёртый штамп и карандашная стрелка, нанесённая кем-то позднее.

Она поднесла карту ближе к фонарю.

— Здесь должна быть стрелка, — сказала она.

Климов не обернулся.

— Какая?

— Не главная. Отвод вправо. После насыпи или перед ней. На немецком плане есть пометка.

— На плане много чего есть.

— Это не предположение, — ответила Эстер. — Рельеф совпадает. Слева низина. Справа сосна с раздвоенным стволом.

Вера посмотрела вперёд. В жёлтом свете мелькнуло тёмное пятно воды, затянутое по краям тонкой ледяной коркой. За ним поднималась короткая насыпь. На её гребне действительно темнели две сросшиеся сосны.

— Подтверждаю, — сказала она. — Низина слева. Двойная сосна справа.

Климов сбросил ход.

Дрезина заскрипела тормозом, подалась вперёд ещё на несколько метров и остановилась. Двигатель продолжал неровно стучать. Климов погасил передний фонарь ладонью, оставив только слабый боковой свет под козырьком.

— Нина, связь.

— Пока нет. На основной частоте пусто. На резервной тоже. Могу дать короткий вызов.

— Дай.

Нина нажала тангенту.

— Берест-2, «Ветка». Мы на старом ответвлении. Связь неустойчива. Приём.

Шорох оборвался. На секунду в наушниках возникла чужая несущая — ровный тон, затем три коротких щелчка. И всё.

Нина сняла наушники.

— Или проводка где-то ловит, или кто-то рядом работает на близкой частоте. Не наш позывной.

— Дальность? — спросил Климов.

— Не скажу. Здесь лес, низина, старые провода. Может быть в двух километрах, может — дальше.

Климов кивнул и сошёл на шпалы.

Вера поднялась следом. Холодный металл поручня прилип к перчатке. Снег под ногами был не белым, а серым, перемешанным с песком и мелкой угольной пылью. Рельсы уходили прямо, в темноту. Справа, почти скрытая прошлогодней травой, начиналась вторая колея.

Климов присел у стрелочного механизма.

— Свет.

Вера направила фонарь вниз.

Стрелка была старая, с глубокой ржавчиной на болтах и потёками чёрной воды на металле. Но тяга блестела. Не ярко, не свежей заводской смазкой — тонкой тёмной плёнкой, которой не могло быть десять или пять лет. На рычажной коробке лежала мокрая ветошь, пропитанная машинным маслом.

Климов коснулся её кончиком ножа, понюхал.

— Недавно.

— Насколько? — спросила Вера.

— В такую сырость — день, может два. Не больше.

Вера наклонилась. Рядом со стрелкой снег был затоптан. Не одинокий след путевого обходчика, а несколько отпечатков сапог: широкие каблуки, рифлёные подошвы, одна пара с набойкой, стёртой на правом краю. На внешней стороне рельса темнела свежая полоса металла: что-то тяжёлое проходило здесь недавно.

— Тележка, — сказала она. — Или вагон.

— Вагон по этой ветке не проведёшь без локомотива, — заметила Нина с дрезины.

— Значит, локомотив.

— Маленький, — сказала Эстер. Она стояла, придерживая карту обеими руками. — На старой схеме после этой стрелки есть разворотный тупик. Там могла работать маневровая машина.

Климов выпрямился.

— Могла. Это не значит, что работала.

Вера посмотрела на блестящую тягу.

— Работала.

Он встретил её взгляд. В темноте лица почти не было видно, только светлое пятно щёки под полями шапки.

— Лейтенант, договоримся заранее. Первый признак прямой опасности — разворачиваемся. Без споров.

— Что вы называете прямой опасностью?

— Люди с оружием. Следы свежей инфекции. Перекрытый путь. Любая вещь, из-за которой мы не сможем вернуться.

— Цифра сорок два уже есть. И особая отметка на стрелке была на Бересте. Мы не можем развернуться от каждого следа.

— Я не предлагаю разворачиваться от следа. Я предлагаю не обменивать четверых живых на бумагу.

— Для вас это бумага?

Климов помолчал, глядя мимо неё, в лес.

— Для меня это причина, по которой мы здесь. Не причина перестать смотреть под ноги.

Вера хотела ответить, но Нина подняла голову от рации.

— Спорить лучше после того, как доедем живыми. И, Вера, выпейте воды.

Она протянула флягу.

Вера сначала хотела отказаться. Во рту был неприятный металлический вкус, желудок сводило от запаха масла и сырой шерсти. Но Нина ждала молча, и Вера взяла флягу. Вода была холодная, с привкусом алюминия.

— Спасибо.

— Полглотка. Не геройствуйте.

Климов перевёл стрелку. Металл глухо лязгнул. Этот звук ушёл в лес слишком далеко, и Вера невольно задержала дыхание, прислушиваясь. Ничего не ответило. Только с ветки упала тяжёлая капля, ударилась о жестяной борт.

Дрезина двинулась по боковому пути.

Теперь лес нависал ещё ниже. Рельсы здесь были почти спрятаны под грязным снегом. Климову приходилось сбрасывать ход перед каждым наносом, а иногда Вера и Нина сходили, чтобы ногами разгрести мокрую листву у стыков. Эстер не выпускала карту, но всё чаще смотрела не на неё, а в темноту по сторонам.

Через несколько минут ветка пошла вниз.

Вера увидела впереди красноватую точку. Сначала решила, что это отражение фонаря в мокром металле. Потом точка исчезла, вновь появилась и вытянулась тонкой полосой.

— Стоп, — сказала она.

Климов уже тянул тормоз.

Дрезина остановилась так резко, что Нина поймала рацию обеими руками. Перед ними, в полусотне метров, из-за стволов поднимался слабый дым. Он не был виден целиком — только иногда попадал в свет, серый, почти прозрачный, и тут же растворялся в сыром воздухе.

Климов погасил двигатель.

После его кашля лес показался пустым и слишком большим.

— Дальше пешком? — тихо спросила Эстер.

— Дальше накатом, — сказал Климов. — Без света. Нина, за мной. Вера, Эстер — в середину. Не отставать.

Он отпустил тормоз.

Дрезина покатилась вниз почти беззвучно, лишь колёса иногда щёлкали на стыках. Вера держалась за борт и смотрела вперёд. Запах дыма становился явственнее. Не лесного костра. Уголь, солярка, мокрая древесина.

За поворотом открылся объект.

Сначала Вера различила платформу — низкую, длинную, почти скрытую сорной травой и снегом. Потом чёрный силуэт склада с покатой крышей. На крыше лежал неровный слой мокрого снега, провалившийся у водостока. К одной стене была пристроена крытая рампа, её деревянные опоры потемнели от времени. За складом стояло кирпичное техническое здание с одной тонкой трубой. Из трубы и тянулся дым.

У края платформы ржавели два товарных вагона. Один был без колёсной пары и сидел на перекошенных шпалах. Второй стоял ровнее; на его борту под облупившейся зелёной краской угадывались старые цифры, но фонаря не хватало, чтобы прочесть.

Место выглядело оставленным.

И всё же на рампе лежали свежие доски, а в снегу перед складом чернели следы колёс. Возле кирпичного здания стояла рельсовая тележка. Её оси были покрыты не инеем, а влажным масляным блеском.

Климов остановил дрезину за стеной из елей, откуда платформу можно было видеть, но не слишком хорошо.

— Снять оружие с предохранителя, — сказал он. — Без команды не стрелять. Нина, проверяете связь и наблюдаете путь. Но одна не остаётесь. Эстер с вами, пока мы не осмотрим рампу.

— Нет, — сказала Эстер. — Таблички и документы лучше смотреть сразу. Если там немецкая маркировка, вы можете её не заметить.

— Тогда вместе. Никто не расходится дальше, чем на голос. Сначала платформа. Потом решим.

Вера застегнула воротник выше. От мокрой шерсти пахло холодом. Она проверила, как сидят перчатки, и пошла за Климовым.

Под ногами хрустело не снегом — тонкими щепками. На рампе недавно вскрывали ящики. Между досками лежала светлая упаковочная стружка, ещё не отсыревшая до конца. У стенки валялся обрывок бечёвки, на которой осталась пломба из тёмного воска. Климов присел рядом с ней, не касаясь.

— Не трогать.

Вера осветила пол.

На досках виднелись параллельные следы от колёс. Они шли от рельсов к большой двери склада и возвращались обратно. Следы пересекали отпечатки сапог. Один из людей, судя по следу, хромал: правую ногу ставил коротко и тяжело, носком внутрь.

Нина подошла ближе, держа в руке свёрток с резиновыми перчатками и стеклянными пробирками.

— Крови нет, — сказала она, осмотрев доски. — На вид.

— На вид нам достаточно, пока не понадобится другое, — ответил Климов.

Эстер подняла фонарь к стене склада. Под несколькими слоями краски — серой, потом зелёной, потом снова серой — проступал край металлической таблички. Она была прибита четырьмя крупными винтами, два из них заменили позднее.

Эстер провела пальцами по краске, не касаясь букв.

— Дайте нож. Не остриём. Плоской стороной.

Климов достал складной нож, передал ей рукоятью вперёд.

Эстер осторожно соскоблила тонкий слой серой краски. Под ней показалась чёрная эмаль и белые буквы. Она работала медленно, короткими движениями, пока фонарь дрожал в руке Нины.

WALDHAUS.

Вера прочитала раньше, чем Эстер успела сказать.

Слово было выбито крупно, по-немецки строго, без украшений. Ниже шла строка меньшим шрифтом, частично скрытая краской и ржавчиной.

— «Übergabe…» — прошептала Эстер. — Последнее слово затёрто. Но здесь точно есть «передача».

Климов взглянул на неё.

— Говорите прямо.

— Waldhaus. И, вероятно, Übergabestelle. Пункт передачи. Не склад в обычном смысле.

Вера направила свет выше.

Над немецкой табличкой висела другая, советская. Простая жестяная пластина, покрашенная в тусклый зелёный цвет. На ней чёрным трафаретом было выведено: «УЧАСТОК 4-Б. ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ».

Краска на ней тоже была старой, но не военной. На одном краю сохранилась дата приёмки: 1948.

— Использовали после войны, — сказала Вера.

— Да, — ответила Эстер. — И не скрывали этого от тех, кто имел доступ к ветке.

— А от всех остальных скрывали, — сказал Климов.

У большой двери склада висел новый замок. Он был чистый, не тронутый ржавчиной, с полосой свежей смазки в скобе. Рядом на косяке оставались следы старого крепления — когда-то дверь запирали иначе, изнутри тяжёлым поперечным брусом.

Климов подошёл к замку, осмотрел его.

— Советский.

— Новый? — спросила Нина.

— Месяц. Может два. Не дольше.

Слева от двери, почти скрытая ящиками, была узкая боковая калитка. Её не запирали замком, но держали на проволоке. Проволока была перекручена свежо, поверх старого слоя ржавчины.

Климов поднял ладонь, останавливая всех.

Изнутри донёсся звук.

Не удар. Не шаг.

Что-то металлическое медленно провели по полу, потом оно стукнуло о стену. После этого послышалось тяжёлое дыхание — короткое, с сухим свистом.

Нина сразу достала перчатки.

— Может быть раненый, — тихо сказала она.

— Может, — ответил Климов.

— Если раненый, ему нужна вода, а не наши догадки.

Климов посмотрел на неё, затем на Веру.

— Вера, с Эстер назад, к рампе. Нина со мной. Свет вниз. Оружие — только если полезет.

Вера не двинулась.

— Если там документы, их могут уничтожить.

— Если там человек с кровью на руках, документы подождут.

Она хотела возразить. Но услышала снова этот звук — теперь ближе к двери. Дыхание сорвалось на кашель, длинный и глухой.

— Хорошо, — сказала Вера. — Но я останусь в дверях.

Климов коротко кивнул.

Он взялся за проволоку, размотал её без лишнего шума. Калитка подалась не сразу. Дерево разбухло от сырости. Климов налёг плечом, и дверь открылась на ладонь, выпустив наружу запах плесени, старого железа, лекарственного спирта и чего-то сладковатого, затхлого.

Нина натянула перчатки до запястий.

— Не касайтесь стен, — сказала она. — Если увидите кровь — стойте. Не переступать.

Климов толкнул дверь шире.

Внутри было темно. Луч фонаря выхватил стеллажи, пустые деревянные ящики, подвешенный к потолку крюк на цепи. В дальнем конце склада белела перегородка из досок. На ней висела железная дверь, покрытая пузырями старой краски.

На полу лежала тележка. Одно колесо было вывернуто набок.

Рядом с ней, прислонившись спиной к стеллажу, сидел человек.

На нём был серый ватник, поверх которого надет резиновый фартук. Голова опущена. Правая рука лежала на полу ладонью вверх. Пальцы были в чёрной грязи или засохшей крови. Лицо в свете фонаря казалось серым, почти восковым.

— Слышите меня? — спросила Нина.

Человек не ответил.

— Слышите?

Он поднял голову.

Ему было лет сорок, может меньше. Щёки ввалились, глаза блестели лихорадочно, но взгляд не цеплялся за лица. Он смотрел мимо, на свет, и моргал так часто, будто свет причинял ему боль.

— Вода, — выдавил он.

Нина сделала шаг, но Климов выставил руку.

— Стой.

— Он живой, — сказала она.

— Вижу.

— Мне нужно посмотреть.

— С расстояния.

Нина не спорила. Она присела, не приближаясь.

— Где рана?

Человек медленно повернул левую руку. Рукав ватника был разорван выше локтя. Под тканью темнела бинтовая повязка. Она промокла. Кровь на ней была не свежей, но края бинта оставались влажными.

— Кто вас перевязывал? — спросила Нина.

Он не ответил. Его губы дрогнули.

— Вода.

— Сначала скажите: кто вас перевязывал?

Человек смотрел на Нину, но, кажется, не слышал вопроса. Потом резко дёрнул головой в сторону железной двери за перегородкой.

— Там… не открывать.

Вера заметила у его сапога стеклянный флакончик. Он был раздавлен. На полу рядом с осколками темнела вязкая полоска. Нина тоже увидела её и замерла.

— Никому не двигаться, — сказала она.

Голос у неё стал другим: тихим, ровным, без обычной мягкости.

Климов не отрывал взгляда от человека.

— Что?

— На полу биоматериал. Не знаю какой. Не наступать. И у него на рукаве кровь не совпадает с местом повязки.

Человек вдруг засмеялся. Смех был короткий, безрадостный, сразу перешёл в кашель. Он попытался встать, опираясь о стеллаж. Левая нога подломилась. Климов поднял пистолет.

— Сидеть.

Тот не послушал. Он шатнулся вперёд, вытянув руку.

— Вода…

— Сидеть, — повторил Климов.

Человек сделал ещё шаг. Его взгляд на секунду стал яснее — и Вера увидела, что он смотрит не на флягу Нины, а на её лицо. На открытую полоску кожи между воротником и шапкой.

Нина отступила.

Тогда человек бросился.

Он двигался неловко, с провалом в левом боку, но быстро. Климов выстрелил не сразу: шагнул в сторону, отбил его руку предплечьем, не давая схватить Нину. Человек врезался в стеллаж, ударился плечом, развернулся.

Вера ухватила Эстер за рукав и потянула назад, к двери.

— Назад.

Эстер не сопротивлялась, но не сводила глаз с пола, где темнела полоска из раздавленного флакона.

Человек снова рванулся к Нине. На этот раз Климов выстрелил.

Грохот в тесном складе ударил по ушам. Человек упал на колени, потом на бок. Нина отскочила к стене, прижав флягу к груди. Климов не опускал оружия.

Несколько секунд слышно было только, как дождь капает с крыши на железный лист где-то снаружи.

— Не подходить, — сказал Климов.

— Он ещё дышит, — тихо сказала Нина.

— Не подходить.

Человек на полу шевельнул пальцами. Потом затих.

Вера почувствовала, что слишком крепко держит Эстер за рукав, и отпустила. Пальцы не сразу разжались.

Нина медленно выдохнула.

— У него была высокая температура. Светобоязнь. Дезориентация. Агрессия на приближении. Рана могла быть укусом, но я не видела.

— Значит, мы считаем, что была, — сказал Климов.

— Мы считаем, что контакт опасен, — поправила Нина. — Это факт. Остальное — предположение.

Вера посмотрела на чёрную полосу на полу.

— Он сказал не открывать дверь.

— Он мог сказать что угодно, — ответил Климов.

— Но работал здесь. На нём фартук.

— И был заражён или контактировал с заражённым материалом. Тем более не открывать без подготовки.

Нина осторожно достала из сумки мел и очертила участок пола вокруг осколков, не заходя внутрь круга. Потом поставила рядом стеклянную банку с крышкой.

— Нужен образец, — сказала она. — Но не здесь и не сейчас. Сначала убедимся, что выход чистый.

Климов оглядел склад.

— Вера, Эстер — документы. Нина, осмотрите проходы глазами, ничего не трогать. Я проверю окна и второй выход. Все в поле зрения.

— Он один мог быть не один, — сказала Вера.

— Поэтому и не расходиться.

Склад был больше, чем казался снаружи. За стеллажами тянулся узкий проход к рампе. По обе стороны стояли ящики, часть с немецкими клеймами, часть с советскими инвентарными номерами. На некоторых ящиках сохранились выцветшие красные кресты, перечёркнутые поздней краской. На других были набиты трафаретные буквы: «СТЕКЛО», «ИНСТРУМЕНТ», «ХИМ. ПОСУДА».

Но у трёх плоских металлических контейнеров не было ни обычного груза, ни адреса. Только номер, дата и маленький знак, похожий на наклонённую букву N в круге.

Вера остановилась.

— Эстер.

Эстер подошла, стараясь не смотреть на тело у входа.

— Это не почтовая и не складская маркировка, — сказала она. — Немецкая форма номера, но штамп наносили позже. Видите? Цифры советские, а поле оставлено по старому шаблону.

— Для чего контейнеры?

— Не могу доказать. Они герметичные. На обычный медицинский груз похоже, но почему без ведомства — не знаю.

Нина подняла фонарь ближе, не касаясь металла.

— На них есть следы раствора. Может быть дезинфекция. Может — что-то другое. Не вскрывать.

Климов вернулся из дальнего прохода.

— Задняя дверь заперта изнутри. Окна заколочены. Снаружи следы только у рампы и у трубы. По крайней мере в пределах света.

Вера заметила на стене за ящиками прямоугольник более светлой древесины. Когда-то там висело что-то большое. Теперь на гвозде осталась только рама без стекла, а под ней — два листа бумаги, прижатые к доскам проржавевшими кнопками.

Один лист был схемой путей.

Другой — таблицей, исписанной карандашом и чернилами.

Эстер подошла первой.

— Не трогайте, — сказала она. — Бумага может рассыпаться.

Вера направила фонарь сбоку.

На схеме был изображён сам объект: въездная ветка, платформа, склад, техническое здание, короткий тупик у кирпичной стены. Отдельно обозначалась крытая рампа. Через весь лист шла немецкая надпись, частично закрытая советскими штампами.

Эстер читала медленно:

— «Waldhaus… Durchgang und Übergabe». Транзит и передача. Не хранение. Не постоянный пункт.

— Людей или грузов? — спросила Вера.

— Формулировка общая. Но вот здесь есть отдельные обозначения.

Она указала на маленькие прямоугольники у склада. Возле них стояли буквы: G, M и P.

— G — Güter, грузы. M… может быть Material, материалы. P — Personen. Люди.

Нина посмотрела на железную дверь за перегородкой.

— Тогда эта комната могла быть изоляционной.

— Могла, — сказала Эстер. — На схеме она отмечена отдельно, но подпись стёрта.

Климов подошёл ближе.

— У нас пять минут. Потом наружу.

— Пять минут для чего? — спросила Вера.

— Для того, чтобы забрать то, что можно забрать, и не остаться здесь до утра.

— Здесь может быть маршрутный журнал.

— Ищите.

Вера уже смотрела на второй лист. Это была не таблица в обычном смысле, а ведомость выдачи: колонки, даты, номера партий, подписи. Первые записи были на немецком, аккуратными чернилами. Потом шли советские — синим карандашом, торопливой рукой, поверх старых строк. Некоторые даты относились к сорок шестому, сорок восьмому, сорок девятому годам.

Последняя запись была сделана недавно. Чернила ещё не успели окончательно поблекнуть.

Вера наклонилась.

— Нина, свет ниже.

Нина подала фонарь.

В графе даты стояло: «8/XI/50». Рядом — время: «22.10». Далее шёл номер, который Вера сначала прочла как 47, потом увидела исправление. Последняя цифра была подчёркнута дважды.

— Сорок два, — сказала она.

Эстер приблизилась.

— Покажите.

Вера не отводила взгляд от листа.

Строка была короткой. Время. Номер. Отметка о передаче. Несколько букв. А ниже, отдельным карандашным штрихом, который вдавил бумагу почти до разрыва: «6 Wg. — Sonderbuch».

Шестой вагон — особый журнал.

Вера перечитала строку. Потом ещё раз, по частям.

Восьмое ноября. Двадцать два десять. Сорок два.

Это могла быть другая цифра. Номер ящика. Номер партии. Номер технической операции.

Но рядом стояло Wg. Немецкое сокращение от Wagen. Вагон.

Шестой вагон.

Она достала блокнот и переписала строку. Карандаш царапал бумагу слишком громко.

— Что именно тут написано? — спросила она.

Эстер молчала несколько секунд.

— Верхняя часть: «Sonderübergabe», особая передача. Потом номер сорок два. Ниже — «шестой вагон, особый журнал». Тут не указан состав целиком. И нет названия станции назначения.

— Это факт или предположение? — спросила Вера.

Эстер подняла на неё глаза.

— Факт: сорок второй номер связан с шестым вагоном. Факт: запись сделана в журнале Waldhaus как передача. Предположение: речь об эшелоне номер сорок два. Но другое объяснение для «вагона шесть» я здесь не вижу.

— А «особый журнал»?

— Значит, основной учёт не здесь. Или сведения вынесли отдельно.

— Куда?

— Здесь не написано.

Климов подошёл ближе, посмотрел на строку.

— Может быть наш сорок второй?

— Может, — сказала Вера.

Она не позволила себе сказать «это он». Не позволила даже подумать так до конца. Документ не называл эшелон. В нём не было фамилий, станции отправления, времени пять тридцать семь. Только цифра, вагон и слово, от которого хотелось вырвать лист из стены голыми руками.

Но шестой вагон не был случайностью.

Её мать находилась в шестом вагоне.

Нина тронула Веру за локоть.

— Вы бледная.

— Я в порядке.

— Это не ответ. Съешьте сахар.

— Потом.

— Сейчас.

Вера посмотрела на протянутый кусочек сахара, завернутый в бумагу. Внутри всё стянулось от голода и тошноты одновременно. Она взяла сахар, положила в рот. Сладость была сухая, мучнистая.

Климов сказал:

— Веру не отвлекать. Эстер, что с этим листом?

— Снять можно, если очень аккуратно. Но лучше целиком с доской.