Красная чума

— А человек? — спросила Вера. — Вы его видели?

— Со спины. Высокий. Шляпа или кепка, не помню. Мне не до него было. Санитар кричал. Потом Панов выстрелил, я подумал — в воздух. Потом телефон замолчал.

— Что именно произошло? — спросила Вера.

Орлов закрыл глаза. Нина закончила перевязку и закрепила бинт.

— К вечеру пришёл санитарный вагон. Не этот, другой. С двумя больными и ящиками. Бумаги были с печатями, всё как положено, но начальник ругался: почему без предупреждения, почему не через Брест. Один больной лежал спокойно. Второй бредил, закрывал глаза рукой, просил погасить свет. Его хотели перенести в медпункт. Потом он… — Орлов сжал пальцы на колене. — Он кинулся на санитара. Укусил. По-настоящему. В руку.

— И после этого? — спросил Климов.

— Паника. Люди решили, что зараза везде. Кто-то натянул марлю на лицо, кто-то побежал к воротам. Начальник кричал, что по воздуху не передаётся, но его уже не слушали. Охрана закрыла медпункт. Потом кто-то перерезал кабель. Я видел искры в окне. А у склада… Там было движение. Груз надо было уводить. Так говорили.

— Кто говорил?

— Не знаю.

— Куда увели?

Орлов покачал головой.

— Я не выходил. Я слышал дрезину. Потом ещё что-то тяжёлое по рельсам. Потом выстрел. Потом тишина.

Он произнёс последнее слово почти шёпотом, с таким стыдом, что Вера поняла: он слышал не тишину. Он слышал, как кто-то звал за дверью, и не открыл.

Нина убрала использованную марлю в металлический контейнер.

— Царапина чистая. Я не вижу причин изолировать его как заражённого, — сказала она. — Но до утра он под наблюдением. И руки не распускать.

Орлов кивнул, не споря.

Климов посмотрел на часы.

— Вера, Эстер — бумаги. Нина, с Орловым в медпункт. Не заходить глубоко, пока не проверим склад. Орлов, сможете показать территорию?

Тот стиснул зубы.

— Смогу.

— Не геройствуйте. Покажете из двери.

— Я и не геройствовал, — вырвалось у него.

Нина бросила на него быстрый взгляд.

— Это сейчас не важно. Важно, чтобы вы не упали в обморок на лестнице.

Она поднялась и проверила застёжки на сумке.

— Климов, в медпункте две пустые койки и три карточки. Один больной, возможно, ушёл сам. Один мог быть ранен. Ещё один — санитар. Значит, там может быть кто угодно.

— Поэтому вместе.

Они вышли из диспетчерской.

Медпункт находился через двор, в длинном бараке с белой полосой под окнами. На крыльце валялся таз. Вода в нём замёрзла по краям, а внутри плавали обрывки бинта. Дверь была распахнута. Изнутри бил яркий свет.

Климов остановил группу у стены.

— Орлов, где последний раз видели больного?

— У санитарного вагона. Потом… потом он побежал к складу. Или его туда погнали. Я не видел.

— Раненый санитар?

— Медпункт. Его закрыли там.

Нина посмотрела на Веру.

— Значит, сначала медпункт.

Вера кивнула.

Внутри барака было теплее, чем на улице, и от этого ещё тяжелее. Пахло хлоркой, мокрой ватой, лекарствами и чем-то кислым, человеческим. Вдоль стен стояли металлические койки. На двух лежали смятые одеяла, третья была застелена ровно, но матрас на ней отсутствовал. У печки сохли чьи-то рукавицы.

На столе — раскрытые карточки пациентов. Рядом лежал градусник с разбитым кончиком, коробка ампул и блюдце, полное сероватого раствора.

Нина сразу надела белый халат поверх шинели, затянула завязки на маске. Маска не спасала от крови и слюны, Вера это знала. Но Нина надевала её не из страха перед воздухом. Ей требовалось не касаться лица грязными руками.

— Сюда не наступать, — сказала она, указывая на темнеющую полоску у третьей койки. — Здесь след.

Климов светил фонарём в глубину барака. Дверь в конце коридора была закрыта. На ней висела табличка: «Изоляция».

— Замок? — спросил он.

Нина подошла ближе, но не вплотную.

— Снаружи. Обычный навесной.

Замок висел открытым. Дужка была цела.

— Кто-то выпустил, — сказала Вера.

— Или вышел сам, — ответила Нина.

На полу возле двери лежала перчатка. Вторая нашлась в трёх шагах, у стены. Вера вспомнила вывернутую перчатку в диспетчерской — ту же плотную серую резину, санитарный складской тип.

Орлов стоял в дверях, не решаясь войти.

— Здесь Панов был, — сказал он. — Санитар. Его укусили. Он ещё кричал, что перевяжется и всё нормально. Потом стал ругаться. Очень громко.

— Он был вооружён? — спросил Климов.

— Нет. Он носилки таскал.

— Кто открыл изоляцию?

— Не знаю.

Нина подняла карточку с пола, держа её пинцетом.

— Панов, Николай Савельевич. Укус предплечья, 01:19. Сознание ясное… — Она перелистнула страницу. — В 01:42: жар, дрожь, спутанность. В 02:06: фиксирован, необходима изоляция. Запись закончена.

— Второй пациент? — спросила Вера.

Нина нашла другую карточку.

— Без фамилии. Прибыл вместе с грузом. Светобоязнь, высокая температура, дезориентация. «Требует отправки по особому распоряжению». Подпись неразборчива.

Эстер стояла у стены, не заходя за линию, которую Нина обозначила светом фонаря. Она смотрела не на койки, а на шкаф с архивными папками.

— Там документы, — сказала она.

— Сейчас не трогать, — отозвалась Нина. — Я сначала осмотрю помещение.

— Я не пройду к ним, — спокойно ответила Эстер.

Климов присел у двери изолятора. На дереве у самого пола темнели царапины — не глубокие, но частые, от чего-то металлического или от ногтей.

Вера подняла фонарь. Луч высветил коридор за дверью. Дальше, за изолятором, находилась хозяйственная комнатка с открытой фрамугой. Оттуда тянуло холодом.

— Окно, — сказала она.

Климов посмотрел.

— Выход во двор.

Нина тихо выругалась.

— Значит, он не в бараке.

За стеной, со стороны склада, глухо ударило железо.

Все замерли.

Звук повторился. Один раз. Потом послышалось царапанье, тяжёлое и неровное.

Орлов побледнел.

— Там, — прошептал он. — Там склад.

Климов поднялся.

— Назад к диспетчерской никто не идёт. Орлов, остаётесь здесь, у печки. Дверь запереть изнутри. Нина, даёшь ему воду, рацию и объясняешь сигнал. Эстер — с нами, но за спиной. Вера, прикрываешь правую сторону.

— У него одна рация, — заметила Нина.

— У нас вторая.

— Если вы уйдёте к складу, медпункт останется без связи.

— Он останется за запертой дверью.

Нина секунду смотрела на него. Потом вынула из сумки карманный свисток, протянула Орлову.

— Три коротких — если кто-то пытается войти. Не открывать никому, пока не услышите мой голос. Даже если скажут, что приказ.

Орлов взял свисток.

— А если это Панов?

Нина застегнула сумку.

— Тогда особенно не открывать.

Склад стоял на краю поста, ближе к боковому пути. У его ворот виднелись штабеля ящиков, укрытые брезентом. Между ними чернела узкая полоса, где от ветра хлопала оторванная часть полотнища.

Дверь склада была приоткрыта. Из щели падал свет — не электрический, слабый, дрожащий. Керосиновая лампа или фонарь.

На снегу перед воротами оставались колеи от ручной тележки. Колеи шли к дрезине, затем обрывались. Рядом лежал обрывок бечёвки и кусок сургучной печати.

Эстер наклонилась, не касаясь его.

— Немецкая накладная могла быть на ящиках, — сказала она.

— Могла, — ответил Климов. — А внутри мог быть человек.

— Это факт или догадка? — спросила Вера.

— Догадка, — сказал он. — Поэтому проверим.

Он толкнул дверь.

Склад оказался длиннее, чем Вера ожидала. По обе стороны тянулись стеллажи с ящиками, мешками, свёрнутыми брезентами. Посередине шла узкая дорожка из досок. Под потолком висела единственная керосиновая лампа; фитиль почти догорел, стекло закоптилось.

В дальнем конце, возле погрузочной платформы, стояла ручная тележка. На ней лежали два ящика с сорванными крышками. Солома вылезала наружу. Один ящик был пуст, второй закрыт брезентом.

Климов поднял ладонь.

Где-то за штабелем справа тяжело дышали.

Вера поняла, почему его не заметили раньше: от входа эту часть склада закрывали ящики с маркировкой санитарного имущества. Между штабелем и стеной оставался проход меньше метра. Человек мог лежать там, зажатый между досками и мешками, и видеть дверь, не показываясь.

Нина стояла на шаг позади Веры, с фонарём и металлической коробкой для перевязочного материала. Эстер осталась ближе к выходу, прижав папку к боку.

— Панов? — громко спросил Климов. — Николай Савельевич, слышите меня?

Дыхание оборвалось.

Потом из-за ящиков донёсся голос:

— Не светите.

Он говорил невнятно, но слова можно было различить.

— Панов? — повторил Климов.

— Свет выключите… голова…

Нина сделала движение вперёд.

— Не надо, — сказал Климов.

— Он может быть жив и ранен.

— Он жив. Поэтому и не надо.

Вера держала пистолет двумя руками. В горле пересохло. Она видела край сапога за ящиками, грязную штанину, неподвижную ладонь на полу. Ладонь была без перчатки. На пальцах темнело что-то влажное.

— Николай Савельевич, — сказала Нина. — Это медик. Я не подойду, пока вы не покажете руки. Медленно. Ладони вверх.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом рука исчезла из поля зрения.

Климов тихо сказал:

— Назад.

Но Панов вышел раньше.

Он не прыгнул и не бросился через весь склад. Сначала поднялся на колени, цепляясь за ящик. Голова его была опущена. Лицо блестело от пота, волосы прилипли ко лбу. На правом предплечье висела разодранная повязка, пропитанная тёмным. Он щурился от света так, что веки почти не раскрывались.

— Не светите, — повторил он. — Уберите…

Нина не двинулась.

— Николай Савельевич, вы понимаете, где вы?

— Домой надо. Вагон… вагон закрыли. Он там…

Его голос сорвался. Он качнулся, упёрся плечом в ящик.

— Не подходите, — сказал Климов. — Сядьте на пол. Медленно.

Панов поднял голову.

Вера увидела его глаза. Не пустые и не чужие — просто мучительно воспалённые, красные от жара и бессонницы. Он смотрел на свет, на лица, не удерживая взгляд ни на чём. На секунду в его лице появилось понимание.

— Капитан? — спросил он. — Они ушли?

— Кто?

— Груз. Лесной… — Он сглотнул. — Не отдавайте.

Нина сделала шаг в сторону, чтобы не стоять с ним на одной линии. Панов заметил движение. Его взгляд сразу зацепился за белый край её халата.

— Вода, — сказал он.

— Вода будет, если вы сядете, — ответила Нина. — Руки перед собой. Не трогайте лицо.

Панов дышал часто. Потом его плечи напряглись.

Вера увидела это раньше, чем он двинулся: пальцы на здоровой руке сжались, корпус подался вперёд. Не к Нине даже — к светлому пятну халата, к человеку, который оказался ближе.

— Нина, назад!

Нина отступила, но Панов уже рванулся вдоль прохода. Он задел бедром ящик, потерял равновесие, ударился плечом о стеллаж и всё же дотянулся до неё.

Вера перехватила Нину за ремень сумки и дёрнула влево, к стене. Панов схватил воздух там, где секунду назад была её рука. Его пальцы скользнули по рукаву халата, зацепили ткань и оторвали пуговицу.

Климов ударил его прикладом в плечо, не в голову. Панов отшатнулся, издал хриплый звук и снова пошёл вперёд, уже на Климова.

— Стоять! — рявкнул Климов.

Панов не остановился.

Тогда Климов выстрелил.

Выстрел в закрытом складе оказался коротким и тяжёлым. Лампа под потолком качнулась. Панов упал боком между ящиками, ударился локтем о доски и остался лежать, тяжело, с перебоями дыша.

Вера не слышала собственного дыхания. Она стояла, вцепившись в ремень Нининой сумки.

— Рука? — спросила Нина.

— Нет, — ответила Вера.

— Покажи.

— Нет контакта. Ткань только.

Нина быстро осмотрела её рукава, ладони, лицо. Потом себя — перчатки, запястья, шею у воротника. Климов не спускал оружия с Панова.

— Жив? — спросил он.

Нина подошла не ближе чем на два шага. Фонарь высветил грудь санитара. Она поднималась.

— Жив. Ранен. Не подходить без фиксации.

Панов открыл глаза. В них больше не было злости, только боль и то самое непонимание, которое Вера видела на Лубянке у человека, чьё имя ей теперь не хотелось вспоминать.

— Темно, — выговорил он.

— Да, — сказала Нина. — Темно.

Она не стала обещать ничего другого.

Климов опустил автомат.

— Есть верёвка?

— На тележке, — ответила Вера.

— Я принесу, — сказала Эстер.

— Стой, — резко сказал Климов.

Эстер уже вздрогнула, но остановилась.

— Я вижу её отсюда, — тихо сказала она. — Между нами чисто.

Он оценил расстояние, кивнул.

— Быстро. Ничего не трогать.

Эстер прошла к тележке, вернулась с бухтой пеньковой верёвки. Руки у неё были спокойны, но когда Вера взяла верёвку, заметила, что один палец Эстер побелел от слишком сильного нажима.

Они действовали молча. Климов и Вера, не подходя к рукам Панова, набросили петлю на его голени, подтянули к стойке стеллажа. Нина подала вторую верёвку, следила, чтобы никто не коснулся мокрой повязки на предплечье. Панов слабо сопротивлялся, потом обмяк.

— Дышит, — сказала Нина. — Но температура запредельная. И рана старая, не от пули. Это тот самый укус.

— Оставим? — спросила Вера.

— Здесь нельзя. В медпункте есть изолятор с дверью.

— Нести его не будем, — отрезал Климов. — Риск.

Нина посмотрела на него.

— Тогда нужна тележка. Он зафиксирован. Я повезу с Верой, вы впереди.

— Я повезу, — сказал Климов.

— Вы будете смотреть по сторонам. Это полезнее.

Он помолчал, потом кивнул.

— По моему сигналу.

Панова переложили на тележку, не касаясь повреждённой руки. Вера держала край брезента, которым Нина прикрыла его до плеч. Её мутило от запаха крови и лекарств, от тесного склада, от того, как под колёсами тележки скрипели доски. Но руки не дрожали. Она смотрела на пол, на рельсы у ворот, на темноту за прожекторами и считала шаги.

У медпункта Орлов уже стоял за дверью. Услышав их, он не сразу открыл.

— Это мы, — сказала Нина. — Белова. Открывайте.

— Он с вами?

— Да. Он связан.

Дверь приоткрылась.

Орлов увидел Панова и отступил так быстро, что ударился спиной о печку.

— Он живой, — сказал он.

— Это и было понятно, — ответила Нина. — Держите дверь.

Панова заперли в изоляторе. Климов накинул на дверь цепь, нашёл в хозяйственной комнате второй замок. Нина вымыла руки и перчатки раствором, потом заставила Веру сделать то же самое.

— Ещё раз, — сказала она.

— Я уже.

— Ещё раз. Рукав проверила?

Вера протянула руки. Нина внимательно осмотрела кожу на запястьях, пальцах, под ногтями.

— Чисто, — сказала она наконец. — Но халат оставьте здесь.

— Это ваш халат.

— Тем более.

Эстер ждала у стола, перебирая бумаги, которые вынесла из шкафа в медпункте. Она разложила их на сухой стороне стола, придавив углы кружками и пустой коробкой из-под ампул.

— Нашла накладную, — сказала она.

Вера подошла.

Лист был плотный, немецкий, с аккуратной сеткой граф. В верхнем левом углу стоял штамп, частично закрытый русской печатью карантинного поста. Несколько строк были зачёркнуты синим карандашом. В графе отправителя значилось сокращение, которое Вера не знала. В графе назначения — одно слово, отпечатанное машинкой:

Waldhaus.

Ниже, от руки, по-русски: «передача вне основной линии».

— Переведите всё, — сказала Вера.

Эстер провела пальцем по строкам.

— «Особая перевозка. Не вскрывать на промежуточных пунктах. Передать по ведомости». Здесь… — она задержалась на сокращении, — «Übergabe». Передача, сдача. Не конечная доставка, а именно передача из рук в руки. И вот это: «Waldhaus / Sondertransport». «Лесной дом / специальный транспорт».

— Объект? — спросил Климов.

— Не знаю. Название может быть настоящим. Может быть кодовым. Но это не случайная надпись и не фамилия.

— Где ветка? — Вера наклонилась к карте.

Эстер достала из папки схему, найденную в диспетчерской. Теперь Вера увидела, что красная стрелка от Береста-2 вела не к Бресту, а к тонкой серой линии, почти стёртой на сгибе карты. Ветка отходила от бокового пути за складом, проходила через лесистый участок и заканчивалась квадратиком без названия.

Над квадратиком карандашом было написано: WALDHAUS.

Рядом стоял номер 42.

Не как номер состава в расписании — просто цифры, обведённые двумя короткими линиями.

Вера достала половину транспортной карточки. Эстер положила её рядом. На обороте карточки сохранилась стрелка от слова «далее». Направление совпадало с линией на карте.

— Этого мало, — сказал Климов. — Номер мог относиться к вагону, к накладной, к чему угодно.

— Нет, — сказала Вера.

Он посмотрел на неё.

— Говорите прямо.

Она положила рядом карманный журнал Орлова.

— В диспетчерской была схема с частично стёртым номером у этой же ветки. Здесь — карточка ожидаемого транзита, последние цифры сорок два. Здесь — отметка на карте. Три разных документа, один маршрут. Эшелон номер сорок два ожидали на Бересте-2. Потом его не провели через основную линию или изменили назначение.

— Ожидали, — подчеркнул Климов. — Не значит, что он здесь был.

— Я этого не утверждаю.

— Что вы утверждаете?

Вера подняла глаза.

— Что его след не исчез из-за канцелярской ошибки. Кто-то перенёс его в закрытую схему. Туда же, куда шёл немецкий груз.

В комнате потрескивала печка. За дверью изолятора тяжело дышал Панов. Орлов сидел на табурете, сжав свисток в бинтованной ладони, и смотрел в пол.

Нина развернула ещё одну карточку, найденную среди бумаг.

— Смотрите, — сказала она. — Здесь журнал распределения. Последняя запись за восемь часов до того, как всё началось.

Она прочитала:

— «Транзит 42. Ожидание. Основная магистраль — отмена. Дальнейшее согласование…» Подпись отсутствует. Ниже карандашом: «не в Брест».

Вера взяла лист. Бумага дрогнула в её пальцах, хотя она не хотела этого показывать.

Эшелон номер сорок два. Не прибыл — или не должен был прибыть — на обычный путь. Не в Брест. Дальше, в сторону ветки, которой на общих схемах почти не существовало.

Мать могла быть где угодно. В другом составе. На другой дороге. Номер в журнале ничего не доказывал о ней лично.

Но это был след. Не слух, не чужая оговорка. След, оставленный рукой диспетчера и карандашом на карте.

Климов взял лист из её рук, прочёл сам.

— Резервная группа из Бреста, если она вообще выйдет, будет не раньше рассвета, — сказал он. — Сюда надо оставить людей. Пост не держится. Связь перерезана. Один больной заперт, ещё как минимум один пропал. Возможно, остальные ушли.

— Орлова нельзя оставить здесь одного, — сказала Нина. — И Панова тоже нельзя бросить. У нас нет средств держать изолятор в пути.

— На эшелоне есть отдельное купе, — ответил Климов. — Панова переведём туда. Запрем. Орлова — в соседнее, под наблюдение машиниста. Поедем дрезиной.

Нина посмотрела на него оценивающе.

— Дрезина стоит без топлива?

— Топливо есть. Проверил, пока вы были в медпункте. Бак почти полный. На ней можно пройти по боковой ветке.

— А если пути заняты?

— Тогда остановимся.

— Хороший план.

— Другого нет.

Эстер снова посмотрела на немецкую накладную.

— На карте есть условный знак у лесного склада. Не станция. Перегрузочный пункт. Линия старая, вероятно, ведомственная. Если груз шёл туда, его не хотели проводить через Брестский узел.

— Почему? — спросила Вера.

Эстер покачала головой.

— Я могу прочесть слово. Не могу прочесть намерение человека, который спрятал его в чужую папку.

Нина сложила карточки в конверт.

— А я могу сказать другое: здесь оставаться нельзя. Если Панов был у склада, то второй пациент или кто-то из охраны может быть где-то рядом. Нам повезло, что он не успел добраться до Орлова.

— Не повезло, — тихо сказала Вера. — Мы его услышали.

Нина взглянула на неё и кивнула.

Климов подошёл к окну. За стеклом виднелась дрезина, освещённая косым лучом прожектора. Дальше начинались тёмные рельсы, уходившие между чёрных деревьев. Ветер гнал снег по путям тонкими полосами.

— В Брест по главной линии — это ожидание, проверка, чужие приказы и толпа, — сказал он. — По ветке — риск и одна нитка на руках.

Он повернулся к Вере.

— Если поедем, командую я. На месте — тоже. Бумаги не дают права лезть первой.

— Я не прошу права, — сказала она. — Я прошу не бросать след.

— Не бросим.

— До рассвета не дотянем, — сказала Нина. — Снег усилится, а у нас один фонарь на дрезине и половина поста без людей.

— Значит, выходим сейчас, — решил Климов. — Нина, готовь перевозку Панова и Орлова к эшелону. Эстер, забираешь всё, что можно унести: накладную, карту, журнал, карточки. Вера — со мной к дрезине. Осмотрим стрелку и путь.

— Возьмите рацию, — сказала Нина.

— Возьмём.

Орлов поднял голову.

— Вы уйдёте?

Климов остановился у двери.

— Нет. Мы заберём вас обоих на эшелон. Там запрем вагон и дадим сигнал по линии, как только она появится. Помощь сюда пошлём с первой связью.

— А Панов?

Нина ответила вместо него:

— Панов будет под замком. Я буду за ним наблюдать. Больше вы сделать для него сейчас не можете.

Орлов сжал губы.

— Он был нормальный вчера.

Никто не нашёлся с ответом.

На территории поста они работали быстро, но без суеты. Климов осмотрел стрелочный привод у боковой ветки; рычаг был поставлен в нужное положение, на снегу оставались свежие следы сапог. Один след уходил к лесу, другой возвращался к складу и терялся у дрезины.

Вера светила ему фонарём.

— Видите? — спросил он.

— Путь открывали недавно.

— Да.

— Для дрезины?

— Для чего-то легче состава. Возможно, для неё. Возможно, для одного вагона.

У стрелки, на железном ящике управления, кто-то карандашом написал цифру «42». Ветер и снег почти стёрли её, но Вера успела увидеть.

Она не сказала ничего. Просто достала блокнот и переписала отметку.

Климов заметил.

— Ещё один факт?

— Да.

— Хорошо.

Он выпрямился.

Это «хорошо» прозвучало не как похвала. Скорее как признание того, что она работала правильно.

Когда они вернулись к эшелону, Нина и машинист уже переносили Орлова в последний вагон. Орлов шёл сам, но держался за поручень так, будто палуба качалась под ногами. Панова перевезли на тележке, закрепили в отдельном купе; дверь заперли снаружи, окно приоткрыли на палец, чтобы не было душно. Нина положила у порога ведро с раствором и чистые перчатки.

— Он в сознании? — спросила Вера.

— Иногда. Просит выключить свет. Ругается. Потом молчит. Я не буду давать ему сильное, пока не пойму, как оно подействует при такой температуре.

— Он не вырвется?

— Если вы не забыли привязать его к койке — нет.

— Не забыли.

Нина посмотрела на неё устало.

— Тогда вопрос хороший.

Эстер вышла из вагона с папкой под шинелью. На ресницах у неё таял снег. Она держала карту так, словно боялась, что ветер вырвет её из рук.

— В накладной есть ещё одна строка, — сказала она Вере. — Я заметила уже на ходу. «Отправить до рассвета». Это не приказ по карантину. Частная отметка.

— Чья?

— Подписи нет.

— Печать?

Эстер покачала головой.

— Срезана. Аккуратно. Ножом.

Климов подошёл к ним, проверяя ремень автомата.

— Дрезина готова. На ней четверо. Машинист остаётся с эшелоном. Нина, ты с нами?

— Я медик, связистка и единственный человек, который умеет не ломать радио, — сказала она. — Конечно, со мной.

— Тогда едем.

Он оглядел Берест-2 в последний раз.

Пост продолжал светиться, как оставленный без присмотра дом. Прожекторы резали снег. Диспетчерская лампа горела на столе рядом с остывшим чаем. За закрытым окном медпункта двигалась тень Ниныного фонаря — она ещё раз проверяла замки. Из санитарного вагона на боковом пути тянулся тонкий пар, и Вера не могла понять, от тепла ли внутри или от ветра, забравшегося под неплотно закрытую дверь.

Берест-2 молчал не потому, что оборвался провод. Люди здесь успели испугаться, закрыть двери, резать кабели, уводить груз. Кто-то знал, куда его вести. Кто-то оставил на карте линию, а рядом — номер, который теперь не давал Вере дышать спокойно.

Они заняли места на дрезине. Климов встал у рычагов рядом с водителем из паровозной бригады, которого он взял с эшелона на случай неисправности. Нина закрепила радиостанцию ремнём на ящике с инструментами. Эстер села между ней и Верой, прижав папку коленями.

Дрезина дёрнулась. Колёса заскрежетали по мокрым рельсам.

На стрелке Климов перевёл рычаг сам. Металл ответил тяжёлым щелчком. Основная линия осталась справа, уходя к Брестскому узлу, к огням, которых за снегом почти не было видно.