Красная чума

— Я не останусь, — сказала Вера.

Левин протянул лист.

— Частично открытая сводка по эшелону номер сорок два. Больше мне пока не дали.

Она взяла бумагу.

В верхней строке стояла дата. Ниже — номер состава. Несколько граф были закрыты чёрными прямоугольниками. Вера пробежала глазами: «последняя подтверждённая контрольная отметка отсутствует». «Западный узел — плановая точка». «Сведения о последующем прохождении требуют проверки».

Она перечитала последнюю строку.

— Это всё?

— Это всё, что подтверждено.

— А неподтверждённое?

— Неподтверждённое я не стану выдавать за факт.

— Вы многое умеете не выдавать.

— Да.

Она сложила лист пополам. Пальцы дрожали от холода, и ей пришлось сжать их сильнее.

— Если получите что-то ещё?

— Передам по радиоканалу. Или лично, если буду рядом.

— Говорите прямо, Левин.

— Я говорю прямо. След есть только до западного направления. Дальше — пустота.

Вера убрала сводку в папку.

— Тогда я поеду в пустоту.

Левин кивнул.

Он посмотрел на её сумку, на ремень кобуры, на расстёгнутую верхнюю пуговицу шинели. Поднял руку, но остановился, не коснувшись её. Потом всё-таки указал пальцем.

— Застегните ворот. На ходу будет холоднее.

Она застегнула.

— Ещё что-нибудь?

— Нет.

Он помедлил.

— Берегите себя.

Вера посмотрела на него без благодарности.

— Теперь это моя работа.

Из вагона высунулась Нина.

— Лейтенант! Если вы решили ночевать на платформе, берите хотя бы одеяло!

Вера повернулась и пошла к двери.

Левин остался под прожектором. Снег оседал на его плечах, но он не шевелился, пока она не поднялась в вагон.

Внутри стало теснее. Климов сидел у двери, проверяя список личного состава. На полу возле его сапог лежали три автомата, закреплённые ремнями к стене. Он называл фамилии, и люди отвечали из разных концов вагона.

— Белова.

— Здесь.

— Вайс.

— Здесь.

— Соколова.

— Здесь.

Климов поднял глаза от листа.

— Выходить без команды не будете. Документы не оставлять. Если состав остановится ночью, сначала ждёте приказа. Если начнётся проверка — оружие не вытаскивать, пока не поймёте, кто перед вами. Понятно?

— Понятно, — ответила Вера.

— Вайс, бумаги?

Эстер сидела за столом, затягивая брезентовым ремнём металлический ящик с папками.

— Закреплены.

— Белова, связь?

Нина в наушниках крутила ручку настройки. Радиостанция тихо потрескивала. Рядом с ней стояла фляга Веры и свёрток с хлебом, который Нина успела подвинуть ближе, не спрашивая разрешения.

— Основной канал есть. Запасной шумит, но слышно. До первого узла должны вести.

— Должны — плохое слово.

— Другого у меня нет, товарищ капитан.

Климов хмыкнул.

— Тогда работайте.

Вера села у окна. Стекло было мутным, по нему ползли тонкие струйки воды. Она провела рукавом, освобождая узкую полоску обзора.

Снаружи люди отходили от состава. Дежурный махнул фонарём. Где-то впереди хлопнуло железо, потом раздался короткий ответный удар сцепок. Вагон дёрнуло так, что Вера упёрлась ладонью в край стола.

Нина мгновенно придержала радиостанцию.

— Вот за что я люблю железную дорогу, — сказала она. — Всё прикручено, а всё равно хочет жить отдельно.

— Прикрути лучше, — ответил Климов.

— Уже.

Эшелон тронулся медленно, тяжело. За окном поплыли прожекторы, штабеля ящиков, чёрные силуэты людей. Промелькнул санитарный вагон, оставшийся на соседнем пути. У его двери стояли двое в резиновых фартуках. Дальше — ворота, будка охраны, столб с облезлой табличкой, которую Вера не успела прочесть.

Москва начала уходить назад.

Сначала медленно, рывками, между складами и путями. Потом быстрее. В окне мелькнули фабричные трубы, чёрные от копоти стены, редкие жёлтые окна. На мосту стоял часовой, подняв воротник. Провода тянулись над путями тонкими тёмными линиями. Снег ложился на крыши вагонов и тут же слетал от ветра.

Вера положила папку на колени, но не открывала её.

Напротив сидела Эстер. Она сняла перчатки, аккуратно сложила их в карман и посмотрела в окно.

— Слово на ящике, — сказала Вера. — Вы успели прочесть что-то ещё?

Эстер перевела взгляд на неё.

— Только «не открывать». Остальное стёрто.

— Это мог быть тот же груз, что в немецкой накладной?

— Мог. Но у нас слишком мало данных.

— Вы часто так отвечаете?

— Когда данных мало — да.

Вера кивнула.

Эстер чуть помолчала.

— В документах иногда важнее не то, что написано. Важнее, куда бумагу положили, кто поставил печать не в той графе, какой маршрут вычеркнули слишком тщательно. Тот ящик мог быть случайностью. Но случайности редко требуют немецких предупреждений.

— Или кто-то хотел, чтобы мы так подумали.

— И это возможно.

Климов, не поднимая головы от списка, сказал:

— Хорошо. Значит, думаем оба варианта. По делу.

Нина сняла один наушник.

— Капитан, по графику мы должны пройти первый контрольный пост до полуночи. Потом связь через узел.

— Если узел живой.

— Очень бодрая мысль.

— Я стараюсь.

Нина посмотрела на Веру.

— Хлеб всё ещё лежит.

— Я вижу.

— Отлично. Значит, осталось только съесть.

Вера развернула бумагу. Хлеб был холодный, плотный. Она отломила небольшой кусок, заставила себя прожевать. Нина не следила, но угол её рта чуть дрогнул.

Паровоз тянул состав на запад. Колёса отбивали ровный, глухой ритм. Вагон качался, и от этой качки у Веры ненадолго потемнело перед глазами. Она закрыла глаза, сделала медленный вдох через нос.

Нина заметила.

— Укачивает?

— Нет.

— Хорошо. Тогда просто сидите ближе к окну. Там прохладнее.

— Я в порядке.

— Это не вопрос был.

Вера хотела возразить, но не стала. Пересела чуть ближе к стеклу. Холод от окна успокаивал.

Климов закончил со списком, убрал его в планшет и поднялся. Прошёл по вагону, проверяя ремни на ящиках. У каждого задерживался на секунду, подтягивал пряжку, слушал, как стучит металл. Возле стола Эстер он остановился.

— Бумаги должны быть под рукой.

— Они под рукой. И закреплены.

— Если затормозим резко, ящик уйдёт.

— Не уйдёт.

Климов потянул ремень. Тот не поддался.

— Хорошо.

Он прошёл дальше и у двери посмотрел на Веру.

— Соколова.

— Да?

— Вы были на станции сбора?

Вопрос прозвучал неожиданно. Вера не ответила сразу.

— Да.

— Там, откуда ушёл сорок второй?

— Да.

— Что видели?

Она сжала хлеб в пальцах.

— Людей. Давку. Списки, которые менялись быстрее, чем их переписывали. Санитарные машины. Охрану. Вагоны.

— Медицинские грузы?

— Не там.

— Подозрительных?

— Все были подозрительными. Никто не понимал, кого и куда везут.

Климов кивнул, принимая ответ.

— Ладно.

— Зачем спрашиваете?

— Сверяю картину.

— С чьей?

— С той, которую мне дали.

— И какая вам дана?

Он посмотрел на неё внимательно.

— Слишком чистая.

Вера ничего не сказала.

Климов сел на прежнее место.

— Мне сообщили, что на западных линиях перебои с карантинными составами. Что где-то пропадают документы, где-то — люди, где-то приходит груз без отправителя. Мне дали переводчицу, связистку, двух бойцов и вас. Значит, кто-то наверху считает, что бумаги важны.

— Они важны.

— Я знаю. Вопрос — кому.

— Мне, — сказала Вера. — Потому что в них может быть след моей матери.

Вагон качнуло. Нина перестала возиться с проводом. Эстер опустила глаза на карту.

Климов не изменился в лице.

— Понял.

— Это меняет что-то?

— Нет. Но я понял.

Он помолчал.

— В поле есть правило. Если человек едет по личному делу, он либо держится лучше всех, либо ломается раньше остальных. Я не знаю, какой вариант ваш.

— Я тоже.

— Узнаем.

Вера отвернулась к окну.

За стеклом тянулись чёрные окраины. Потом склады кончились. Появились пустые полосы земли, редкие дома, огни переездов. Москва растворялась за спиной, пряталась в дыму и снегу.

Радиостанция треснула.

Нина подняла голову. Потрескивание повторилось, стало резче.

— Приём, «Западный-четыре», — сказала она в микрофон. — «Западный-четыре», подтвердите прохождение состава семьдесят один. Приём.

Ответа не было. Только сухой шум.

Нина повернула ручку настройки.

— «Западный-четыре», ответьте. Состав семьдесят один вышел по графику. Приём.

Радиостанция зашипела. Потом из динамика донёсся чужой голос, далёкий, прерывистый. Слова тонули в помехах.

Нина быстро записывала карандашом на листке.

— Повторите. Повторите медленнее.

Вагон затих. Даже Климов перестал проверять ремни.

Голос прорезался снова, на этот раз отчётливее:

— …карантинный пост… Берест-2… связь отсутствует с ноль четырёх десять… повторяю: контрольная точка не отвечает… причины не установлены…

Связь оборвалась.

Нина сняла наушники.

— Берест-2 молчит с утра, — сказала она.

Климов посмотрел на карту, потом на тёмное окно.

— Передайте диспетчеру: приняли. Запросить резервный канал и ближайшие посты.

— Уже.

Эстер медленно раскрыла папку и положила рядом лист с немецкой накладной. Слово WALDHAUS лежало под светом лампы, чёрное и сухое.

Вера прижала ладонь к папке со сводкой по эшелону номер сорок два.

Поезд набирал ход.

Первая контрольная точка на западе уже молчала.

Глава 8

Служебный эшелон сбросил ход так плавно, что Вера заметила остановку не по толчку, а по тому, как за окном перестали ползти чёрные шпалы. Паровоз впереди тяжело выдохнул, и этот выдох долго тянулся над путями белой полосой, которую ветер тут же рвал на куски.

За стеклом стояла ночь — мокрая, низкая, с редким снегом, летевшим почти горизонтально. Прожекторы карантинного поста били в неё жёлтыми конусами. Один освещал открытый шлагбаум, другой — пустую площадку перед диспетчерской, третий упрямо светил в боковой путь, где стоял санитарный вагон с запотевшими окнами.

Ни людей, ни караула.

Нина сидела у переносной радиостанции, прижав наушник к одному уху. На лице у неё была та сосредоточенность, которая появлялась всякий раз, когда аппаратура упрямо отказывалась вести себя как аппаратура.

— Берест-2, ответьте, — сказала она в микрофон. — Берест-2, это служебный эшелон «Запад-четыре». Подтвердите приём.

В наушниках зашуршало. Коротко щёлкнуло. Потом снова только ровный, сухой треск.

Нина повторила вызов на другой частоте. Затем на третьей. Повернула регулятор, прислушалась, нахмурилась.

— Радиостанция поста включена, — сказала она. — Несущая есть. Людей нет.

Климов стоял у двери вагона, придерживая ладонью ремень автомата. Он не смотрел на Веру, но говорил так, чтобы слышали все.

— Двери не открывать. Сначала пути и посты.

— Видно что-нибудь? — спросила Вера.

Он кивнул в сторону окна.

Она подошла ближе. Внизу, у самой насыпи, грязный снег был исчерчен следами. Сапоги. Несколько пар, шедших к пропускному пункту. Потом следы расползались: одни уходили к складу, другие к медбараку, третьи — к санитарной машине. У машины была распахнута водительская дверь. Внутри горела лампочка, отбрасывая на сиденье тусклый прямоугольник.

На главном пути, под дальним прожектором, стояла дрезина. Её двигатель, видимо, недавно работал: над капотом ещё дрожал пар. Но в кабине никого не было.

— Берест-2, — тихо сказала Эстер, глядя на карту, расправленную на откидном столике. — Формально передовой карантинный пункт Брестского узла. Не город. Товарная ветка перед развилкой. Здесь проверяли санитарные маршруты, перегружали изолированные грузы и выпускали составы дальше по направлениям.

Вера посмотрела на условные линии. До Бреста оставалось меньше тридцати вёрст. Толстая линия магистрали уходила на запад, к узлу. От неё расходились тонкие ветки, отмеченные карандашом и чернилами. Берест-2 находился у самой горловины, как пробка в бутылочном горле.

Если здесь оборвали работу, дальше могло быть что угодно.

Климов коротко постучал в перегородку. Машинист выглянул из тамбура.

— Пар держать. Свет в вагонах приглушить. Никого наружу без моего приказа.

— Есть.

— Если услышите стрельбу, состав не двигать, пока не получите сигнал от Беловой. Понятно?

— Понятно, товарищ капитан.

Климов повернулся к группе.

— Слушать внимательно. Пост мёртвый — это ещё не значит, что там никого нет. Возможен больной, возможно, несколько. Вера — со мной, диспетчерская и склад. Эстер — только рядом с нами, бумаги и схемы. Нина, проверяешь связь снаружи, потом медпункт. Аптечка, перчатки, фонарь. Если требуется войти — входишь не одна. Оружие наготове. Без самодеятельности.

Нина подняла на него глаза.

— А если связь оживёт и начнёт рассказывать мне сказки?

— Запишешь.

— Очень люблю сказки в три часа ночи.

Климов не ответил. Нина встала, закинула через плечо сумку с красным крестом, взяла рацию. Её сухая усмешка исчезла, едва она проверила застёжки на сумке.

Вера достала пистолет. Металл был холоднее пальцев. Она проверила предохранитель, магазин, снова посмотрела в окно. Открытый шлагбаум качнулся от ветра и тихо ударил по ограничителю.

Климов отпер дверь. В вагон немедленно ворвался снег с угольной пылью.

— По местам.

Они спустились на гравий.

Снег под ногами был серым. Рельсы блестели, покрытые тонкой водой. От застывшего локомотива тянуло мокрым железом, мазутом и старым дымом. Прожектор щёлкнул, дрогнул, но не погас.

Климов шёл первым, не торопясь, осматривая окна, дверные проёмы, пространство между вагонами. Вера держалась на шаг левее. Эстер была позади неё, прижимая к груди кожаную папку с картами. Нина замыкала короткую цепочку, то и дело поглядывая на радиостанцию.

У пропускного пункта в грязи лежала фуражка. На околыше темнела мокрая полоса, не кровь — просто талая вода и сажа. Рядом валялся карабин. Затвор был открыт, ремень затоптан.

Климов присел, не касаясь оружия.

— Патронов нет.

— Унесли? — спросила Вера.

— Или успели расстрелять.

Он поднял взгляд на окна будки. Стекло в одном было разбито изнутри. На подоконнике торчали щепки.

— Дальше.

Диспетчерская стояла в двадцати шагах за шлагбаумом. Низкое деревянное здание, обитое тёмными досками, с выцветшей табличкой над дверью. Дверь была не заперта и раскачивалась на петлях. Каждый порыв ветра двигал её на ладонь; петли отвечали тонким скрипом.

Климов остановился у крыльца, поднял руку. Прислушался.

Внутри щёлкала телеграфная аппаратура.

— Я справа, — сказал он. — Вера, за мной. Эстер, Нина — здесь. Не входить, пока не позову.

Он толкнул дверь носком сапога и сразу ушёл к стене. Вера вошла следом.

В комнате горела настольная лампа под зелёным абажуром. Свет ложился на раскрытый журнал смены, на чернильницу без крышки, на кружку с коричневым ободком по краю. Чай в ней застыл тёмной плёнкой. Телефонная трубка лежала на полу возле стола. Провод был натянут и уходил под шкаф, где его срезали неровно, тупым ножом или кусачками.

На стене висела большая схема путей. Красным карандашом на ней были проведены стрелки, кружки, номера вагонов. В нижнем углу — таблица с расписанием дежурств. Под ней кто-то оставил одну резиновую перчатку, вывернутую наизнанку.

Вера почувствовала запах. Хлорка, сырая шерсть, железо. И ещё что-то едкое, от чего горло сжалось.

Она отвернулась к окну, сделала медленный вдох через рукав.

— Плохо? — тихо спросил Климов.

— Нет. Запах.

Он кивнул без лишних слов.

На полу у стола виднелись следы мокрых подошв. Несколько чётких отпечатков уходили от входа к дальней двери. Там они сбивались, накладывались друг на друга. Два следа тянулись боком, оставляя длинные полосы от каблуков, словно человека волокли или он сам не мог удержаться на ногах.

На пороге дальней двери была маленькая бурая клякса. Вера присела, не дотрагиваясь.

— Кровь, — сказала она.

— Немного, — отозвался Климов. — Не наступать.

Он обошёл комнату, проверил шкаф с оружием. Дверца была выломана, замок вырван вместе с шурупами. Внутри лежала только пустая маслёнка и два грязных бинта.

— Караул разоружили или разбежались с оружием, — сказал он.

— Вторая дверь? — спросила Вера.

Климов дёрнул ручку. Та не поддалась.

— Заперто изнутри.

Из-за двери не доносилось ничего.

Вера подошла к столу. Журнал был раскрыт на странице за восьмое ноября. Почерк дежурного сначала шёл ровными мелкими строчками: время прибытия, номера вагонов, отметки о санитарной проверке, фамилии. После полуночи буквы стали крупнее, чернила расплывались от воды или пота.

23:40 — санитарный вагон С-19. 00:15 — груз закрытый, ведомость приложена. 01:05 — осмотр задержан по распоряжению…

Дальше запись обрывалась. Перо прочертило длинную косую линию до самого края листа.

Вера перевела взгляд на схему путей.

Возле боковой ветки, уходившей к северо-западу, стоял красный кружок. Рядом — почти стёртая цифра. Она наклонилась ближе. Верхняя часть числа была размазана ладонью, но два знака ещё различались.

4… 2.

Она не стала говорить сразу. Взяла карандаш со стола, сравнила нажим и цвет. Красная отметка была старше, чем свежие чёрные записи в журнале; карандаш тупой, линия проведена несколько раз.

— Климов, — сказала она. — Посмотрите.

Он подошёл.

— Что?

— Здесь номер. Частично стёрт. Может быть сорок второй.

— Может быть, — сухо ответил он. — Или сорок седьмой. Не стройте маршрут из пятна.

— Не строю. Фиксирую.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось, потом кивнул.

— Фиксируйте.

Снаружи хрипло пискнула рация.

— Климов, это Белова, — донёсся голос Нины. — Вышла на линию поста. Аппарат жив, кабель — нет. Его резали у распределительного ящика. Не один раз, а с запасом. Идите к медпункту. Там дверь открыта, внутри свет.

— Принял. Не входи одна.

— Я уже научилась считать до двух.

Климов посмотрел на запертую дальнюю дверь.

— Эстер.

Она вошла тихо, сняв перчатки с пальцев, чтобы не испачкать бумагу. Увидела схему, журнал, телефонный провод. Лицо её осталось спокойным, но взгляд задержался на выломанном оружейном шкафу.

— Здесь диспетчер? — спросила она.

— Если жив, то за этой дверью или где-то на территории, — сказал Климов.

Эстер приблизилась к столу, осторожно перелистнула несколько листов журнала.

— Бумаги здесь перебирали, — сказала она. — Видите края? Папки открывали мокрыми руками. Некоторые листы вытащены не по порядку.

Вера обошла стол. В корзине под ним лежали комки бумаги, карточки, обрывки копировальной ленты. Один листок был разорван пополам, но не выброшен: его зажало ножкой шкафа.

Она наклонилась, подцепила бумагу кончиком карандаша и вытащила.

Это была половина транспортной карточки. Вверху виднелся штамп Береста-2, ниже — машинописная строка: «Транзит. Ожидаемый». Номер состава оказался на оборванном краю. Сохранились только последние две цифры: 42.

Вера почувствовала, как пальцы сжали карандаш.

— Вот, — сказала она.

Эстер посмотрела через её плечо.

— Не трогайте руками. Бумага влажная.

— Уже поздно для чистоты, — заметил Климов.

— Для читаемости не поздно.

Она достала из папки прозрачный конверт, в который обычно убирали особенно хрупкие документы, и Вера передала ей карточку за край. На обороте, почти у самого разрыва, карандашом было написано: «далее». Потом шла стрелка, но её конец ушёл вместе с отсутствующей половиной.

Нина появилась в дверях, не входя полностью.

— Медпункт пустой, — сказала она. — Но там были люди. Двое лежачих мест освобождены наспех. Носилки сдвинуты, ремни расстёгнуты. Карточки на месте. И там есть кровь. Мало. Но есть.

— Сколько пациентов? — спросил Климов.

— По карточкам — трое. Один санитар. У одного температура сорок и две, светобоязнь, спутанность речи. Потом запись: «возбуждение, попытка нападения». У второго — рваная рана предплечья. Третий поступил без фамилии, из санитарного груза.

— Где они?

Нина пожала плечами.

— Если бы знала, не стояла бы в дверях.

Климов оглядел комнату.

— Запертую дверь открываем. Нина — сюда. Эстер, за Веру. Вера, фонарь.

— Может, там диспетчер, — сказала Вера.

— Может, — ответил Климов. — Поэтому без резких движений.

Он поставил плечо к двери.

— Кто внутри? — громко спросил он. — Говорит капитан Климов. Откройте.

Никто не ответил.

— Откройте дверь. Мы из МГБ, карантинная группа.

За дверью что-то тихо царапнуло пол.

Вера подняла пистолет. Нина уже натягивала вторую пару резиновых перчаток поверх первой.

— Пароль, — вдруг раздался голос. Хриплый, сорванный. — Назовите пароль.

Климов не шевельнулся.

— Какой пароль?

— Дежурный пароль. Для смены.

— Паролей не передавали. Откройте.

— Не открывать, — сказал голос. Потом быстрее: — Не открывать никому. Они… они говорят нормально, пока не подойдут.

Нина посмотрела на Веру. Та медленно опустила пистолет стволом вниз.

— Мы не будем ломать дверь, — сказала она. — Но вы должны сказать, есть ли у вас рана. Укус. Кровь.

По ту сторону двери долго молчали.

— Нет, — произнёс голос. — Не знаю. Нет. Я не… Я сидел здесь.

— Один?

— Да.

— Назовитесь.

— Дежурный диспетчер Орлов. Павел Григорьевич.

Климов спросил:

— Оружие есть?

— Нет.

— Отойдите от двери. Медленно откроете. Руки держите перед собой.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на ладонь, потом шире.

В тесной кладовой между ящиками с бланками сидел мужчина лет сорока в расстёгнутой форменной тужурке. Лицо у него было серым, щетина темнела на щеках. Он держал перед собой нож для вскрытия конвертов — маленький, с тупым лезвием. Увидев Климова, он сразу положил нож на пол и поднял обе руки.

Вера прежде всего посмотрела на его кисти, на шею, на лицо. Следов укуса не видно. Левая ладонь была обмотана грязным платком.

— Это что? — спросила Нина.

Орлов опустил глаза.

— Стеклом задел. Когда лампу… разбили.

— Покажите.

Он не пошевелился.

— Я не заражён, — сказал он. — Я их не трогал. Я дверь держал. Они стучали. Потом перестали.

— Покажите руку, — повторила Нина.

В её голосе не было угрозы, только усталое нетерпение человека, которому надоело, что окружающие считают страх объяснением всему.

Орлов медленно размотал платок.

Царапина шла через основание большого пальца. Неглубокая, уже покрытая грязной коркой. Крови не было.

Нина присела перед ним, не касаясь сразу.

— Когда?

— Не знаю. Ночью.

— До или после того, как началось?

— До. Я стекло прикрывал. До всего.

— В грязи копались?

— Нет.

— Чужая кровь попадала?

— Нет. Я… я не подходил.

Нина осмотрела кожу вокруг раны, вытащила из сумки пузырёк, марлю, чистый бинт.

— Руку держите. Не дёргайтесь. Если соврёте, хуже будет не вам одному.

Орлов кивнул. Его губы дрожали.

Пока Нина промывала царапину, Вера оглядела кладовую. На полу стояла пустая бутыль из-под воды. У стены — ведро. На ящике лежал огрызок карандаша и ещё один журнал, маленький, карманный. Орлов заметил её взгляд и схватил тетрадь раньше, чем Вера успела наклониться.

— Это моё, — сказал он.

— Что там? — спросила она.

— Дежурные пометки.

— Покажите.

Он прижал тетрадь к груди.

Климов шагнул ближе.

— Орлов.

Тот сдался. Протянул журнал Вере.

Страницы были исписаны сокращениями, временем, номерами осей, фамилиями стрелочников. Последние записи шли неровно, карандаш вдавливался в бумагу так, что буквы прорывали лист.

01:20 — от склада к сан. вагону. 01:28 — кричат. 01:31 — Панов укушен? 01:36 — охрана закрыла мед. 01:48 — кабель. 02:05 — «немцы» груз не выпускать. 02:17 — Вальдхаус?

Последнее слово было написано русскими буквами, криво, с вопросительным знаком.

Вера подняла глаза.

— Кто сказал «Вальдхаус»?

Орлов сглотнул.

— Не знаю. Из склада. Там человек был, не наш. В пальто, с папкой. До того как… Он ругался с начальником поста. Немецкое слово всё повторял. Я думал, фамилия.

Эстер взяла журнал. Её палец остановился над неровной записью. На мгновение она побледнела так заметно, что Вера увидела это даже в жёлтом свете лампы.

— Waldhaus, — тихо произнесла Эстер. — «Лесной дом».

Орлов посмотрел на неё.

— Это место?

— Возможно, — ответила она. — Иногда так называют место. Иногда — пункт передачи. Иногда — условное обозначение. Нужны документы.