Красная чума

Но Брест был первым местом, которое существовало не только в тумане чужих обещаний. Его название стояло на карточке эшелона. На накладной курьера. На карте. В донесении о заражённом грузе.

— Потому что там след, — сказала она. — И потому что я не отдам его вам.

Левин кивнул.

— Понимаю.

— Нет, — сказала Вера. — Но вы хотя бы слышите.

Она вышла в коридор.

Дверь закрылась за спиной тихо, почти без звука. Вера остановилась у окна, достала распоряжение и ещё раз прочла первую строку.

Москва — Брест.

Потом сложила бумагу вчетверо и убрала во внутренний карман, рядом с блокнотом и удостоверением.

Это уже не было направлением, которое ей выдали. Это была нить, за которую она собиралась держаться сама.

Глава 7

Машина остановилась перед глухими воротами без вывески. За воротами горели прожекторы, и мокрый снег, падавший редкими тяжёлыми хлопьями, пересекал их свет косыми белыми полосами.

Вера не сразу открыла дверцу.

Она сидела на заднем сиденье, стиснув между коленями потёртую полевую сумку. В сумке лежали документы, выданные ей час назад, запас белья, фляга, две пары шерстяных носков и папка, которую Левин назвал рабочей. Папка была тонкой. Слишком тонкой для всего, что она должна была содержать.

На переднем сиденье водитель «Вектора» молчал, уставившись в ветровое стекло. Левин вышел первым. Его шинель сразу потемнела от снега у плеч.

— Приехали, — сказал он.

Вера взяла сумку и выбралась наружу.

Холод ударил в лицо сырой железной ладонью. Пахло углём, машинным маслом, мокрой древесиной и резкой дезинфекцией. За воротами тянулись грузовые пути. На рельсах лежал серый снег, растоптанный сапогами и присыпанный чёрной сажей. Между составами ходили люди в шинелях, ватниках и железнодорожных куртках. Кто-то катил тележку с ящиками. Где-то хлопнула дверь вагона. Паровоз коротко, зло выпустил пар.

Поезд стоял на третьем пути.

Тёмные товарные вагоны, один почтово-служебный, санитарный с белой полосой и красными крестами на боках, две открытые платформы под брезентом. У платформы солдаты грузили оружейные ящики. Отдельно, под присмотром санитара в резиновом фартуке, переносили невысокие серые контейнеры с красными крестами. На ступенях санитарного вагона другой солдат распылял из ручного баллона едкую жидкость и тут же протирал металл тряпкой.

Поезд не походил на транспорт. Он выглядел приказом, которому придали колёса.

У ближнего вагона железнодорожник в промокшей фуражке спорил с офицером. Железнодорожник размахивал листом, офицер держал руку на кобуре и говорил тихо, но так, что спорить с ним было трудно.

На борту одного из вагонов мелом была выведена цепочка станций. Начало уже размазало снегом и рукавами грузчиков. Читались только две буквы, затем длинная белая полоса и слово «западн.».

Вера задержалась у ворот, разглядывая состав.

— Этот эшелон идёт тем же путём, что сорок второй? — спросила она.

Левин не посмотрел на неё. Он следил, как у платформы натягивают брезентовый ремень.

— До западного узла маршруты могут пересекаться.

— Могут?

— Именно поэтому вы здесь.

Вера повернула к нему голову.

— Вы обещали не лгать о матери.

— Я не лгу. Точной нитки у меня нет.

— У вас её не было или вы мне её не дали?

Левин помолчал. На его воротнике таял снег, собираясь тёмными каплями.

— Сейчас важнее другое, — сказал он.

— Для вас.

— Для всех.

Она могла бы продолжить, но заметила, как он сжал пальцы в кармане шинели. Не от злости. От привычки удерживать то, что нельзя было сказать.

Вера взяла сумку удобнее и пошла к составу.

У вагона, который должен был стать их служебным, стоял высокий человек в старом военном плаще поверх гимнастёрки. Плащ сидел на нём неровно: одна пола была темнее, протёрта по краю, на другой белела засохшая полоска мела. Человек проверял ремень автомата, потом оттянул застёжку кобуры, взглянул на неё и застегнул снова. Движения были спокойные, без показной тщательности.

Он заметил Левина, выпрямился.

Лицо у него было усталым, сухим. На скуле, от виска к щеке, тянулся старый светлый шрам. Глаза смотрели прямо, но без вызова.

— Капитан Климов, — сказал Левин. — Это лейтенант Соколова.

Климов перевёл взгляд на Веру, на её петлицы, на сумку, на мокрые ботинки. Потом кивнул.

— Иван Петрович.

— Вера Андреевна.

Он не протянул руки. И она не стала.

Левин достал из внутреннего кармана сложенный лист с печатью.

— Лейтенант Соколова входит в состав оперативной группы. Работает с перевозочными документами, материалами задержанного курьера и архивными копиями. Имеет допуск к папкам, отмеченным литерой «С».

Климов принял лист, пробежал глазами несколько строк.

— Она полевой сотрудник?

— Да.

— Или московский наблюдатель?

Левин поднял на него взгляд.

— Она будет работать в составе группы.

— Работать с нами или за нами?

Вопрос прозвучал ровно. Вера поняла, что он был задан не для того, чтобы задеть её. Климов спрашивал о вещи, от которой зависело, кого он должен будет вытаскивать из вагона под огнём или уводить из заражённого помещения.

Левин ответил не сразу.

— С вами.

— А если распоряжения из Москвы будут противоречить тому, что у меня на месте?

— Решение по полевой безопасности остаётся за вами.

— Хорошо.

Климов вернул бумагу Левину, но на Веру посмотрел ещё раз.

— В документах сказано: допуск особый. Что именно вы умеете?

— Читать накладные. Сопоставлять маршруты. Задавать вопросы, если номера не сходятся.

— Стрелять?

— Да.

— Перевязку делать?

— Базовую.

— В холодном вагоне двое суток без сна работать можете?

— Могу.

— Это мы проверим в дороге.

Вера кивнула.

— Я не прошу для себя отдельного вагона и не собираюсь мешать вам делать работу.

— Отдельного вагона у нас и нет, — сказал Климов. — Есть один, который не разваливается на ходу. Берегите его.

Левин вмешался, прежде чем разговор успел стать жёстче.

— У Соколовой есть право знакомиться со всеми материалами, касающимися эшелона номер сорок два, западных карантинных маршрутов и немецких бумаг, связанных с делом курьера. В пределах допуска, который указан.

Климов глянул на него.

— А если бумаги окажутся важнее, чем люди?

— Не окажутся.

— Это вы так думаете?

Левин не ответил.

Климов коротко выдохнул через нос и повернулся к Вере.

— В вагон. Там Белова выдаст снаряжение. Через двадцать минут проверка груза. Потом отправление, если железная дорога не придумает новый способ нас задержать.

Он пошёл вдоль состава, проверяя на ходу крепления брезента. Один из солдат вытянулся при его приближении, но Климов только указал на ослабший ремень.

— Подтянуть. На первом торможении ящик уйдёт под колёса.

— Есть.

Вера шагнула к двери служебного вагона. На металлической ступени лежала тонкая корка льда. Она ухватилась за поручень — холод прожёг ладонь через перчатку — и поднялась.

Внутри пахло древесиной, железом и старой печью. Вагон был разделён на два тесных отсека. В первом стояли узкие лавки, складной стол, ящик с полевой радиостанцией и две койки, прибитые к стенам. Во втором, за неплотно прикрытой дверью, виднелись шкаф с документами, печка и ещё несколько мест для сна.

На полу, расставив вокруг себя медицинские сумки, сидела женщина в сержантской гимнастёрке. Она проверяла стеклянные ампулы на свет, потом складывала их в мягкие гнёзда футляра. Волосы были собраны под платок, рукава закатаны до запястий. Рядом лежали катушки провода, наушники и прямоугольный корпус радиостанции.

Она подняла глаза.

— Новенькая?

— Лейтенант Соколова.

— Нина Белова. Старший сержант. Если собираетесь падать, предупредите заранее — я хотя бы поймаю, а не наступлю.

Вера сняла сумку с плеча.

— Постараюсь не создавать вам работы.

— Это все так говорят.

Нина встала, открыла длинный ящик у лавки и стала доставать вещи.

— Перевязочный пакет. Фляга. Две пары резиновых перчаток. Не лучшие, но целые. Марлевая повязка — от пыли, дыма и запахов, не от чудес. Карманный фонарь. Таблетки от головы, если не успели заболеть всем остальным.

Она протянула Вере свёрток. Вера взяла его.

— Оружие при вас?

— Пистолет.

— Покажите.

Вера без комментариев расстегнула кобуру, вынула пистолет, поставила на предохранитель и подала рукоятью вперёд.

Нина осмотрела его быстро и умело, проверила магазин, вернула.

— Нормально. Запасной магазин?

— Есть.

— Хорошо. В санитарный вагон без разрешения не заходите. Если придётся заходить — сначала зовёте меня. Кровь голыми руками не трогать. Неважно, чья. Если на вас попала кровь, слюна или что-то из груза, говорите сразу. Раны, царапины, укусы тоже сразу. Не геройствуйте.

— Я не собираюсь.

— Это тоже все говорят.

Вера убрала перчатки в боковой карман сумки.

Нина бросила на неё короткий взгляд, задержавшись на лице.

— Ели сегодня?

— Утром.

— Утром было давно.

— Справлюсь.

— Не сомневаюсь. Но в дороге люди чаще падают от голода, чем от пуль. Секунду.

Она достала из своего вещмешка завёрнутый в бумагу кусок чёрного хлеба и небольшой жестяной коробок.

— Сухари. Не ресторан, но не отравлены.

Вера хотела отказаться. Запах хлеба, тёплый и кисловатый, вдруг подступил слишком близко. В желудке неприятно сжалось. Она отвернулась к окну, где стекло было затянуто влагой.

Нина ничего не сказала. Только положила свёрток на край стола.

— Потом съедите.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я потом припомню.

Вера села на край лавки, открыла сумку и проверила документы. Под бумагами лежала её записная книжка. На первом чистом листе она написала дату: «8 ноября 1950. Вечер». Ниже — «западный маршрут». Потом остановилась.

Нина присела перед радиостанцией и подсоединила провод к аккумулятору.

— До Бреста с нами? — спросила она, не оборачиваясь.

— Пока не найду то, за чем еду.

— Ясно.

В её голосе не было любопытства. Только отметка: услышала, поняла, отложила до времени, когда вопрос станет нужным.

Снаружи кто-то крикнул:

— Белова! Аптечку к санитарному!

Нина сразу поднялась.

— Не разбирайте мои провода, лейтенант. Они мстительные.

Она накинула на плечо медицинскую сумку и вышла.

Вера осталась одна на несколько секунд. Вагон покачивался от чужих шагов на сцепке. За стеной стучали ящики. У печки кто-то недавно сушил мокрые рукавицы: пахло шерстью и железом.

Она вынула лист, который дал Левин утром. Пропуск на поезд. Фамилия, звание, подпись. Ниже — сухая строка: «Включить в группу без ограничений по перемещению в служебном вагоне». Без ограничений. Формулировка, которую можно было прочитать как свободу или как новый вид учёта.

Вера сложила лист и убрала обратно.

— Лейтенант Соколова?

Голос был тихий, ровный. Он прозвучал из соседнего отсека.

Вера поднялась и прошла за перегородку.

За складным столом сидела женщина в тёмном шерстяном платье под короткой военной курткой. На столе горела закрытая лампа. Свет ложился на карту западных железнодорожных линий, фотокопии накладных, куски кальки и маленький увеличитель в металлической оправе.

Женщина держала в руке пинцет. Ногти у неё были коротко подстрижены, пальцы — тонкие, с чернильным пятном у основания большого.

— Эстер Вайс, — сказала она. — Я работаю с немецкими материалами.

— Вера Соколова.

Эстер кивнула на свободный край стола.

— Если хотите, посмотрите. Ваше дело упоминали в сопроводительной записке.

Вера подошла.

На верхнем листе была немецкая накладная, снятая с микрофильма. Изображение было зернистым, местами выеденным белыми пятнами. В углу стоял прямоугольный штамп. Несколько строк перечёркивала густая чёрная полоса — цензура или чья-то поспешная рука.

Эстер указала пинцетом на номер.

— Видите? Пять цифр, затем буква «K». Это не обычная нумерация медицинского груза. Для заводских партий она слишком короткая, для армейских поставок — слишком разрозненная.

— Что обозначает буква?

— Пока не знаю. Возможно, участок перевозки. Возможно, внутреннюю категорию.

Вера наклонилась ближе. Бумажная пыль, запах старой фотохимии, тонкая кислая нота проявителя. Ей пришлось на секунду задержать дыхание.

В середине листа темнело слово, отпечатанное машинкой: WALDHAUS.

— Что это? — спросила она.

Эстер помолчала, будто выбирала между несколькими равными по неточности ответами.

— «Лесной дом».

— Название места?

— По-немецки может быть и названием места. Может быть названием дома, учреждения, объекта. Но здесь оно стоит не там, где обычно указывают адрес.

— Значит, код?

— Возможно. Или старое обозначение сети. Я не стала бы утверждать точнее.

Вера посмотрела на неё.

— Вы знаете это слово?

Эстер опустила пинцет. Кончик её указательного пальца коснулся строки с WALDHAUS и задержался там чуть дольше, чем требовалось. Потом она убрала руку.

— Я видела его раньше, — сказала она. — В бумагах. Давно.

Она не добавила ничего больше и вернулась к накладной.

Вера не стала давить. Левин научил её: человек, который не хочет говорить, либо боится, либо ждёт, что его заставят. В обоих случаях первые ответы обычно оказывались бесполезны.

— Здесь есть Брест, — заметила Вера.

На карте тонкая синяя линия уходила от Москвы на запад и ветвилась перед крупным узлом.

— Есть железнодорожная ветка, проходящая через него, — поправила Эстер. — Само название в накладной отсутствует. Но номер участка совпадает с серией, которую нашли среди бумаг курьера. И с частью маршрутов, поднятых из вашего первого дела.

— Поддельные накладные.

— Да.

Эстер переложила рядом другой лист. На нём была русская копия ведомости, составленной неровным канцелярским почерком.

— Здесь грузы проходили под видом санитарных материалов. Там — под видом оборудования для карантинных пунктов. Названия менялись. Цифры в середине номера — нет.

Вера провела пальцем по воздуху над строкой, не касаясь бумаги.

— Это мог быть тот же человек?

— Человек, группа, архив. В перевозочной сети документы живут дольше тех, кто их подписывал.

— А эшелон сорок два?

Эстер подняла на неё глаза. В них не было ни жалости, ни раздражения. Только осторожность.

— У него была плановая контрольная точка в западном направлении. Нам это известно.

— Мне известно.

— Тогда вы понимаете, почему я не скажу больше.

— Потому что вам не дали.

— Потому что у меня нет больше.

Вера выпрямилась.

— Если найдёте связь, скажете сразу.

— Скажу.

За стеной хлопнула дверь. В вагон вошёл Климов, стряхивая с плаща снег.

— Через пять минут все наружу. Проверка груза.

Он бросил взгляд на стол, на документы, затем на Веру.

— Нашли что-нибудь, что заставит поезд ехать быстрее?

— Нашли, что он уже слишком долго стоял, — сказала Эстер.

Климов кивнул.

— Это полезнее.

Он повернулся к Вере.

— Соколова, вы со мной. Раз уж знаете эти бумаги, посмотрите ящик. Может, железная дорога решила сама помочь следствию.

Снаружи снег усилился. Он лип к рукавам и таял на лицах. У санитарного вагона уже собрались трое солдат, железнодорожник в фуражке и двое санитаров. На платформе стоял серый ящик размером с дорожный сундук. Белая краска на крышке облупилась. Красный крест был нанесён трафаретом, но поверх него тянулась свежая чёрная полоса.

Одна пломба висела на проволоке, разломанная пополам.

Нина стояла рядом в резиновых перчатках и держала санитарскую сумку раскрытой. Лицо у неё стало собранным, жёстким.

— Никому не подходить, — сказала она. — По ступеням назад. Вы двое, отойдите от ящика. Нет, не туда. К стене вагона, руки видно.

Железнодорожник вспыхнул.

— Да он с сортировочной прибыл уже проверенный! У меня в бумагах отметка.

— Бумаги потом покажете, — ответила Нина. — Сначала отойдите.

— Мне состав выпускать надо, товарищ старший сержант.

— Вам сейчас надо отойти.

Климов подошёл к ящику, не переступая проведённую Ниной границу.

— Кто обнаружил пломбу?

Один из солдат поднял руку.

— Я, товарищ капитан. Когда груз снимали с тележки. Она уже была сорвана.

— Кто принимал?

Железнодорожник вытащил из-под полы пачку документов.

— Вот накладная. Груз из санитарного склада. Пункт назначения в ведомости стоит, всё как положено. Я не распоряжаюсь, я передаю.

Климов взял бумагу за край, не касаясь пальцами того места, где её держал железнодорожник.

— Белова.

Нина достала из сумки маленький флакон, смочила кусок марли и протёрла документ с обеих сторон.

— Теперь можно.

Климов передал бумагу Вере.

На накладной стояли печати двух московских складов, подпись дежурного и номер партии. Первые цифры были другими, но сочетание последних трёх — «417-К» — Вера уже видела. Утром, в папке по делу курьера. Там номер был обрезан на фотокопии, но окончание читалось ясно.

Она почувствовала, как холод уходит из пальцев.

— Этот номер встречался в материалах курьера, — сказала она.

Железнодорожник побледнел.

— Какого курьера?

— Вам не нужно знать, — отрезал Климов. — Вам нужно вспомнить: откуда ящик доставили.

— Со второго санитарного склада. Через тупик у ремонтных мастерских. Там всё по ведомости. Мне сказали — перегрузить до отправления.

— Кто сказал?

— Начальник смены. Фамилию не знаю. В серой шапке, с пропуском.

Климов посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, который сообщил, что видел вчера дождь.

— Найдите его.

— Сейчас?

— Сейчас.

Железнодорожник замялся.

— Но поезд…

— Поезд подождёт.

У ящика тихо звякнуло стекло.

Все замерли.

Звук был слабый, почти случайный. Но Вера увидела, как Нина мгновенно перевела взгляд на крышку, как солдат у платформы непроизвольно отступил на шаг.

Климов поднял ладонь.

— Никому не двигаться.

Нина наклонилась к ящику, не касаясь его. Через щель у сорванной пломбы тянулась тёмная нить жидкости. Она уже подсыхала на краю дерева.

— Кровь? — спросил один из санитаров.

— Не знаю, — сказала Нина. — И вы не будете проверять пальцем.

Она открыла сумку, вынула металлические щипцы, дополнительную пару толстых перчаток и защитные очки.

— Нужно перенести в изоляцию.

— Сначала вскрыть, — сказал санитар.

Нина повернула к нему голову.

— На открытой платформе, под снегом, без бокса и без нормального света?

— Если там человек…

— Там ящик.

— Там может быть биоматериал.

— Именно поэтому он поедет не с нами.

Климов посмотрел на Левина. Тот подошёл незаметно; Вера не видела, откуда он появился. Он стоял на расстоянии, руки в карманах шинели, лицо неподвижное.

— Ваше решение? — спросил Климов.

Левин окинул ящик взглядом.

— Оставить на объекте. Вскрытие проводить в изоляции.

— А поезд?

— Отправлять без груза.

Железнодорожник, всё ещё стоявший у стены, выдохнул так шумно, что на него обернулись.

— Товарищ майор, там же документы…

— Документы останутся с грузом.

— Мне за это голову снимут.

— Если вы сегодня будете выполнять то, что вам сказано, голову вам оставят.

Левин сказал это без угрозы. От этого слова прозвучали хуже.

Эстер подошла ближе, остановилась рядом с Верой.

— На крышке есть надпись, — сказала она.

Под слоем грязи и старой краски, ниже красного креста, виднелись несколько букв, нанесённых чёрной тушью. Их почти смыло водой.

Эстер прищурилась.

— Не трогайте, — предупредила Нина.

— Не трогаю.

Эстер наклонилась.

— «Nicht öffnen…» Не открывать. Дальше не видно.

— Почему по-немецки? — спросила Вера.

— Потому что ящик мог быть старым. Потому что его могли использовать повторно. Потому что кто-то хотел, чтобы надпись прочёл только тот, кто умеет.

— И вы умеете.

— Да.

Климов посмотрел на Левина.

— Неплохой груз для санитарного склада.

— Это не наш груз, — ответил Левин.

— Теперь уже наш.

Нина выпрямилась.

— Мне нужны двое в перчатках и брезент. Пломбу не трогаем. Оборачиваем целиком. Потом в изоляционный бокс.

— Я дам людей, — сказал Климов.

— Дайте тех, кто умеет слушать.

Он кивнул на двух солдат.

— Слышали?

— Так точно.

— Если она сказала «не трогать», значит, не трогать. Если я скажу «бежать», значит, бежать быстро. Остальное потом.

Солдаты подошли к Нине. Она выдала им перчатки, объяснила, где держать брезент, как не касаться щели. Один из них, молодой, с красными от холода ушами, спросил:

— Товарищ старший сержант, а через ткань…

— Через ткань не заразитесь, если не испачкаете руки и лицо. Работайте головой. Она пока у вас есть.

Он сглотнул и кивнул.

Вера стояла рядом с Климовым. Тот держал ладонь на ремне автомата, но смотрел не на людей, а на пространство вокруг: на открытые двери вагонов, на железнодорожника, на санитара, на снег, который ложился на крышку ящика и тут же таял возле щели.

— Вы видели этот номер в своих бумагах? — спросил он тихо.

— Последние цифры. И букву.

— Насколько это надёжно?

— Для того, чтобы не брать ящик с собой, достаточно.

— Я не про ящик.

Вера посмотрела на него.

— Пока не знаю.

— Хороший ответ.

— Другого нет.

Климов несколько секунд молчал.

— В поле плохие ответы часто лучше уверенных.

Нина с солдатами уже натягивала брезент. Двигались они аккуратно, медленно. Ящик скрылся под серой тканью. Где-то далеко на путях лязгнули сцепки, и Вера вздрогнула раньше, чем успела это остановить.

Климов заметил, но ничего не сказал.

Левин подозвал одного из сотрудников в тёмной шинели и передал ему папку.

— Изоляция, опись, проверка всех сопроводительных лиц. Накладные отдельно. Никого из присутствующих не отпускать до опроса.

— А железнодорожника?

— Особенно железнодорожника.

Тот побледнел ещё сильнее.

— Я не…

— Я знаю, — перебил Левин. — Поэтому и расскажете всё по порядку.

Когда брезентовый свёрток увезли по направлению к складу, движение во дворе стало возвращаться к прежнему нервному ритму. Солдаты снова потащили ящики. Паровоз дал длинный гудок. Железнодорожник, сопровождаемый сотрудником, ушёл, оглядываясь через плечо.

Климов вытер мокрый снег со лба тыльной стороной перчатки.

— По местам. Отправление через десять минут.

— Через семь, — поправил его голос с путей. — Если тормоза дадут!

— Через семь, — повторил Климов. — Белова, связь?

— Проверяю.

— Вайс, документы закрепить. Соколова…

Вера ждала.

— Возьмите своё. И не пропадайте.

Она коротко кивнула.

Левин остался у санитарного вагона, разговаривая с человеком из изоляционной службы. Вера пошла к своему вагону, но на середине платформы остановилась.

Снег здесь почти не долетал до земли: его сдувало паром и горячим дыханием локомотива. Рельсы блестели под прожектором. За составом виднелись дальние пути, на которых стояли другие вагоны — пустые, заколоченные, с распахнутыми дверями. У одного толпились люди в шинелях. У другого санитар в белой повязке на рукаве водил фонарём по чьим-то документам.

Где-то на этой железной дороге, в темноте между узлами, шёл или стоял шестой вагон эшелона номер сорок два. Мать могла сидеть у окна, держать на коленях свёрток, слушать скрип колёс и не знать, что Вера смотрит сейчас на другой состав, на ту же чёрную сеть путей.

— Соколова.

Она обернулась.

Левин шёл к ней один. В руке он держал сложенный лист.

Он остановился в шаге, не пытаясь приблизиться больше.

— Вы можете остаться.

— Что?

— До отправления ещё несколько минут. Если передумаете, я не буду удерживать вас физически. Вас вернут на объект.

Вера посмотрела на него.

— Вы решили предложить мне выбор?

— Да.

— После того как уже решили, куда меня везти, что мне сообщать и под каким номером записывать?

Левин не отвёл глаз.

— Я не буду спорить.

— Это удобно.

— Возможно.

Она почувствовала, как усталость поднимается тяжёлой волной, смешиваясь со злостью. Хотелось сказать много. О матери. О папках с её фамилией. О слове «кандидатка», напечатанном чужой рукой так спокойно, будто речь шла о детали прибора. О том, что он стоял рядом и знал больше, чем говорил.

Но поезд уже ждал. И запад оставался единственным направлением, где могла быть хоть какая-то отметка.